Кровь в ритме бабочек.
Ямихиме
Сначала я снова была рядом.
Пара дней — и всё вернулось, будто ничего не было.
Я снова садилась рядом с ним на обедах. Могла невзначай коснуться его локтя. Смеяться над глупостями Мины, но повернуться именно к нему. Тихий, мягкий смех — точно для него.
Я бросала короткие взгляды, дерзкие, как искры. И он ловил их. Я это знала.
Он всегда ловит.
— Ты скучал? — прошептала я ему в коридоре, обогнав на повороте и оглянувшись через плечо.
Он фыркнул. Но не ответил.
Я улыбнулась. Это был мой ответ.
Я была теплой, мягкой, ближе, ближе...
И в один момент — исчезла.
Словно выключили свет.
Словно смылась водой с его кожи.
Больше ни слова. Ни взгляда. Ни даже тени.
Я прошла мимо в классе — и не повернула головы.
Он, кажется, не сразу понял. Но потом... потом это ударило.
Я видела, как он напрягся, как будто потерял контроль над чем-то важным.
И я цвела внутри.
⸻
Сейчас ночь. Ночь в моём мире.
В моём доме.
Стены из чёрного камня пульсируют живым жаром. Потолок почти теряется во тьме. Только свечи — десятки, сотни свечей — бросают золотой свет на мой стол.
Он усыпан фотографиями.
Он — всё, что я знаю о нём.
В каждом кадре — он.
Бакуго Кацуки.
Вот он стоит в профиль, тень от ресниц на щеке.
Вот он смеётся с Киришимой — но глаза всё равно тяжёлые.
Вот — во время боя. Лицо злое, грязь на скуле, вспышка взрыва отражается в зрачках.
И вот — случайный кадр. Он просто сидит. Думает. Подперев подбородок рукой.
Я медленно иду вдоль стола.
Босые шаги шорохом отдаются в каменном зале.
Пальцы скользят по глянцевым поверхностям, как по коже.
Легко, будто касаюсь лба. Скулы. Губ.
Остановилась.
Одно фото. Он смотрит в сторону, будто видел меня.
Я улыбаюсь.
Тонко. Нежно.
По-женски. Почти по-матерински.
— Ты ведь уже чувствуешь, да? — шепчу в тишину. — Как я захожу в тебя. То горячо, то холодно. То дышу в ухо, то исчезаю в пепле.
Нравится?
Мне — да.
Бабочки наполняют воздух.
Они парят по комнате, сверкая чёрными и синими крыльями. Некоторые садятся на фотографии, махая тонко, будто в такт моим мыслям.
Другие — на мои плечи, мои руки, волосы.
Одна сползает на шею, щекоча прохладой.
— Мои маленькие, — говорю я, улыбаясь. — Мои красивые. Подождите ещё немного.
Я провожу рукой по воздуху — и десятки бабочек синхронно поднимаются, замедленно, как дыхание.
— Скоро... скоро вы получите его кровь.
Я беру одну из фотографий. Та, где он в полоборота, губы приоткрыты, взгляд как будто ещё не определился — ударить или услышать.
— Ты будешь моим.
Не ради власти. Не ради крови.
Ради падения.
Я хочу сломать тебя не болью.
Я хочу, чтобы ты сам протянул мне крылья.
Положил на ладони.
И сказал: «Бери».
В комнате становится теплее. Свечи дрожат.
— Ты не сбежишь. Ты уже идёшь за мной, сам того не зная.
С каждым моим исчезновением ты жаждешь возвращения.
С каждым моим шепотом ты слышишь зов.
И когда я исчезну в последний раз...
Ты пойдёшь за мной в темноту.
Я сажусь на край стола.
Смотрю сверху на свою маленькую коллекцию.
Голову чуть склоняю.
Пальцы складываю в замок на коленях.
— Осталось немного, — шепчу почти ласково.
— А потом... я подниму тебя на высоту. Чтобы сильнее было падать.
Бабочки замирают.
Потом — разлетаются резко, как вспышка мыслей.
Мрак сгущается.
И я улыбаюсь.
О, как же я люблю эту игру.