Пленник.
Ямихиме
На улице было свежо. Тёплый ветер толкал в спину, как будто пытался вытолкнуть меня из академии — прочь, в город, в реальность, в которую я никогда не вписывалась. Остальные разбрелись кто куда: Мина с Джиро и Цую болтали у ворот, Иида строил Мидорию за то, что тот забыл взять зонт, а Тодороки уже свернул за угол. Я стояла, будто ждала. Хотя нет — не будто. Я ждала.
И он появился.
Я увидела его сразу.
Кацуки.
Рюкзак, перекинутый через плечо, широкие плечи, походка — странная. Напряжённая. Как будто он не просто шёл, а вёл бой с землёй под ногами. Каждое его движение словно было продиктовано злостью, усталостью или... чем-то, чего он сам ещё не понял. И всё же — он был в этом мире. Ярко. Живо. Чёрт возьми, слишком живо.
Он прошёл мимо, не заметив. Или сделал вид, что не заметил.
Я не подумала — просто крикнула:
— Эй! Бакуго!
И — рванула.
Без грации. Без образа. Без той демонической сдержанности, которую я оттачивала все эти дни. Просто сорвалась с места, распарывая воздух, расплетая пряди, подгибая колени, чувствуя, как на щёки бьёт ветер. Башмаки громко стучали по асфальту. Я неслась, будто зависело что-то. Хотя ничего не зависело. Совсем.
Он обернулся.
Я остановилась резко, почти теряя равновесие. Склонилась вперёд, уткнулась руками в колени. Часто задышала. Волосы прилипли к щеке. Сердце стучало.
— Опять один? — улыбнулась, не поднимая головы.
Он смотрел. Я чувствовала, как взгляд режет воздух, как в нём всё: и недоумение, и раздражение, и осторожность. Я медленно выпрямилась. Посмотрела в глаза. Спокойно. Почти мило. Почти невинно. Почти не так, как чувствовала на самом деле.
— Не надоело уходить вот так? — спросила я, поворачивая голову немного вбок. — Всегда вперёд. Без оглядки. Как будто никто за тобой не идёт.
Он хмыкнул.
— А кто сказал, что мне это нужно?
— Никто, — я сделала шаг ближе. — Но, может... это приятно. Иногда.
Он не ответил. Лицо было каменным. Губы — сжаты. Но глаза... Они больше не были равнодушными. Я видела, как внутри крутится что-то. Механизм. Вопрос. Сомнение. Или гнев. Может — всё сразу.
— Странно, — сказала я. — Раньше я говорила — ты реагировал. А теперь — будто ждёшь, пока я закончу. Это... не похоже на тебя.
Он пожал плечами.
— Люди меняются.
Я чуть склонила голову.
— Или притворяются, что меняются.
На мгновение — тишина. Лёгкий ветер прошелестел между нами, подхватил край моей юбки, коснулся его рукава. Он не двинулся. Просто смотрел. Как будто собирался сказать что-то важное, но не решался.
— Тебе не идёт быть тише, — добавила я мягко. — Ты — как взрыв. Даже если стоишь молча, вокруг тебя всё дрожит. И это... прекрасно.
Глаза его сузились. Но он всё ещё не отвечал.
Я сделала ещё шаг. Мы стояли почти рядом. Почти на грани.
— Я могу быть разной, — прошептала я. — Но ты всегда был прямой. Сильный. Громкий. Почему сейчас молчишь, Бакуго?
Он стиснул зубы. Я увидела, как скулой дёрнуло. Он хотел сорваться. Я чувствовала это каждой клеткой. Хотел — но не сорвался.
И тогда я добавила совсем тихо, почти шепотом, так, чтобы слышал только он:
— Или ты просто боишься, что я стала сильнее, чем ты?
Тут он поднял бровь.
— Это вызов?
— Это — напоминание, — улыбнулась я. — Я не исчезла. Просто... ушла на пару шагов в тень. Чтобы ты успел соскучиться.
И ушла.
Развернулась — и пошла прочь. Не бегом, как раньше. Медленно. Уверенно. Зная, что он смотрит. Что думает.
Я не обернулась.
Потому что иногда лучший способ приблизиться — это уйти.
Но не совсем. Не насовсем.
Ночь не была тёмной.
Она была густой. Как вино. Как кровь. Как нечто вязкое, прилипшее к ресницам, к внутренним векам, к телу. Я не спала — я проваливалась. Не в пустоту, не в покой. В нечто... гораздо глубже. Как будто кто-то раскрыл мне двери туда, где всё настоящее. Где я — не скрыта.
Где нет школы. Нет формы. Нет девичьих манер.
Нет "милой Ями".
Есть только я.
И он.
Кацуки стоял передо мной — один, в белом. Его крылья были развёрнуты. Невыносимо яркие, болезненно чистые. Слишком ровные, слишком правильные. Свет от них резал глаза, как стекло. Он не двигался. Просто стоял. Голый торс, дыхание — ровное. Лицо спокойное. Взгляд... не испуганный. Принявший.
Я сделала шаг.
Под ногами — не земля. А пепел. Хрустящий. Сухой. Он поднимался в воздух при каждом моём движении. И в нём было столько голосов. Слёзы. Вой. Молитвы. Все они — изломанные крылья. Все — от тех, кто когда-то был как он.
Кацуки всё ещё смотрел на меня.
Не отводил взгляд.
— Ты не должен быть здесь, — прошептала я. Но голос был не моим. Он звенел, как колокол в преисподней.
Он не ответил. Только кивнул.
Как будто знал.
Как будто хотел.
Я приблизилась. Мои руки — не руки.
Они светились изнутри, как плавящиеся цепи. Тёплые. Скользкие. Силы во мне не было — была власть. Древняя, абсолютная. Та, перед которой даже Зейн бы склонил голову.
Я протянула пальцы к его крыльям.
— Ещё есть время уйти, — сказала я. Губы дрожали. Это был не вопрос. Это было прощение. Последняя трещина, которую я могла себе позволить.
Но он не двинулся.
Он смотрел прямо в мои глаза.
А потом — слегка кивнул.
Я вонзила пальцы в основание крыльев.
Тело его дёрнулось. Но не от боли.
От осознания.
Как будто то, что я делала... было правильным.
Я рвала не кость.
Я выдирала не плоть.
Я вытаскивала свет.
С вытяжкой, с пульсом, с криком, который не вышел из его горла. Только дыхание — громкое, рваное. Как у умирающего. Как у рождающегося заново.
Крылья держались. Я чувствовала, как они сопротивляются, как вибрируют в моих пальцах. Но я тянула. Медленно. Не для боли. Для истины. Он должен был стать собой.
Первое крыло вырвалось с хрустом.
Белые перья — в крови. Кровь — алая. Горячая. Как клеймо.
Я бросила его в пепел.
Второе... ушло тише. Будто уже знало, что проиграло.
И он — остался.
Передо мной. На коленях. С ранами на спине. Дышит. Жив.
Без крыльев.
Без света.
Без... страха.
Он поднял голову.
Глаза не светились.
Они были тёмными.
Моими.
— Теперь ты мой, — прошептала я.
И он ответил.
Не словами.
Просто наклонился ниже. Коснулся лбом моего бедра. Признание. Без слов. Без силы. Только — подчинение.
Я проснулась. Вдох — как удар в грудь. Пот на висках, дрожь в пальцах, стук сердца в ушах. Комната была той же. Подушка — мокрой. Одеяло сброшено. Но внутри... всё было иным.
Я видела его. Я видела момент падения.
Не метафору. Не желание. Не фантазию.
Будущее.
Он придёт.
Он падёт.
И он станет моим не от насилия, а от свободы.