Нечто сквозь пепел.
Кацуки
Я никогда не любил "ангельщину". Все эти уроки о крыльях, о просветлении, об идеальном свете и чистоте — они злили. Вызывали раздражение где-то глубоко под ребрами, где жил тот огонь, который я держал при себе. Слишком вылизанно. Слишком правильно. Всё это звучало, как будто нам заранее выдали скрипт: кем быть, что чувствовать, кого спасать. Ни одного слова о том, что ты можешь быть другим. Только — "как надо". И в этот раз не было исключений.
Полночь вошла в класс, и стало тихо. Даже не потому, что все испугались или уважали — просто она держала воздух под контролем. Как только её каблуки коснулись пола, всё замерло. Она была не просто шикарной женщиной — она была вырезана из власти. Из знания. Из чего-то, что не должно стоять у школьной доски, но всё-таки стояло. Её голос звучал как приказ, даже когда был мягким. Говорила она про демонов, про Зейна, про то, как каждый из нас может быть... выбран. Забран. Стерт.
Мне плевать на страшилки. Я не верю в пощаду. Если кто-то придёт за мной — я взорву его, разорву к хренам, утащу с собой. Я не стану добычей. Никогда. Но я чувствовал, как воздух вокруг становится вязким. Как будто этот разговор тянул за нити, о которых мы не знали, но которые уже впились в кожу.
Я смотрел на класс краем глаза. Мидория — как обычно, впитывает каждое слово, как губка. Иида весь прямой, как штык, но глаза дёргаются. Цую опустила голову. Минета, как всегда, — тряпка. Все по-своему переваривали то, что услышали.
Но не она.
Ями.
Она сидела у окна, спина прямая, лицо спокойное. Ни малейшего движения, ни намёка на страх. Взгляд — стеклянный, холодный. Даже когда Киришима сорвался, закричал — она не моргнула. Только выдала одну фразу. Острую. Почти хищную. Не по возрасту. Не по человечески. Как будто это не её испугало — а её разозлили тем, что слишком рано заговорили о том, что она знает.
Я следил за ней всё это чёртово время.
И заметил.
Она изменилась.
Не сразу. Не резко. Не демонстративно. А будто выключила что-то внутри. Сначала я думал — показалось. Мало ли, может, с ней что-то произошло. Или просто встала не с той ноги. Но это продолжалось. Изо дня в день. Она начала избегать. Не смотрела. Не говорила. Не дерзила. А раньше... раньше она была как пульсирующая заноза. Вечно на краю моего внимания. Кидала фразы, улыбки, взгляд. Подходила слишком близко. И всё это — играла. Но была.
А теперь — пусто.
Я ловил себя на том, что ищу её взгляд. Каждый чёртов урок. Каждый коридор. Каждый обед. Но она будто просто отключила меня, как фоновый шум. И не потому, что злится. Не потому, что я её задел. Нет. Это не обида. Это... выбор. Она решила не видеть. И от этого внутри что-то скреблось. Как будто во мне что-то рвётся, но беззвучно.
Она не просто отстранилась. Она исчезла. Слишком красиво, слишком ровно. Без истерик, без слов. Как будто вырезала себя из моей реальности, оставив только шрам, который никто, кроме меня, не видит.
И вот теперь я сижу в этом классе, где всё кричит про демонолога и ад, где нас пугают Зейном, падением и пеплом, и мне нужно слушать. Думать. Быть учеником. А я... думаю только о ней. Только о том, куда она делась. Кем стала. И почему, чёрт возьми, она меня вычеркнула.
Она ведь смотрела. Раньше. Я это помню. Каждый взгляд — как вызов. Каждый поворот головы — как хлёст. Мы дрались, мы спорили, мы жгли друг друга без единого прикосновения. А теперь — пустота.
Я хотел бы разозлиться. Взорваться. Затрясти её, заставить снова взглянуть.
Но внутри что-то мешает.
Страх?
Нет. Я не боюсь.
Подозрение.
Вот что это.
Потому что с ней что-то не так.
Я не знаю, что именно. Не могу описать. Но когда она идёт мимо — воздух вокруг холодеет. Когда она улыбается Урараке — я вижу, что это не та улыбка. Когда она отвечает Момо, говорит глупости Каминари, смеётся с Миной — это всё... маска. Липкая. Неестественная.
Она не исчезла. Она просто прячется.
И я не понимаю, от чего.
Я смотрю на неё. И ловлю себя на мысли, что она стала... красивее. Не внешне. А будто опаснее. Сильнее. Темнее. Я никогда не боялся женщин. Никогда не отводил глаз. Но в ней — теперь есть нечто, что хочется разорвать и узнать, и при этом отойти на шаг.
Я знал, что не всё в этом мире чисто. Знал, что не каждый ангел настоящий.
Но я начинаю думать, что она — даже не ангел.
Не больше, чем я — святой.
И всё же я не могу перестать смотреть.
Не могу перестать хотеть понять.
Потому что где-то в этом холоде, который она разливает... я чувствую, как внутри просыпается не только тревога.
Но и — влечение. К чертовщине. К падению. К огню, которого я не понимаю.
Я хочу понять, куда она ушла.
И если мне придётся — я пойду за ней. Даже если там, за гранью, не небо.
А ад.