Я заберу душу не силой.
Ямихиме
После слов Полночь зал застыл.
Каждый вдох — будто застревал в горле.
Каждое движение — будто нарушало правила чего-то древнего, чего-то, что не принадлежит классу 1-А, не принадлежит UA, не принадлежит ни одной из наших жизней.
Тишина была не просто звуковой.
Она была смысловой.
Момо держала ручку, но не писала. У неё подрагивал указательный палец, точно она всё ещё хотела зафиксировать последнюю фразу лекции, но не знала, как. Тодороки всё так же сидел с прямой спиной, но его глаза больше не смотрели на экран. Они смотрели в пустоту — туда, где только что висела проекция демонического лица.
Мидория... он смотрел в парту. Плечи напряжены. Зубы стиснуты. Словно он уже проиграл бой, которого ещё не было. Он ненавидел такие темы. Темы, в которых нельзя никого спасти.
Аояма молча поправлял воротник, как будто внешний лоск способен заглушить страх. Минета дрожал. У него были мокрые ладони, и он пытался вытереть их о брюки. Шоджи просто застыл. Его тело, казалось, не дышало.
И я — просто сидела.
Ровная спина. Лёгкий выдох. Ничего лишнего. Взгляд — в окно. Мне не нужно было смотреть на Полночь. Мне достаточно было знать, что она всё ещё стоит у доски и ждёт, кто заговорит первым.
И это был не я.
Это был Киришима.
— ЗАБЕРЁТ?! — рявкнул он, вскочив, словно пружина сломалась. — Что значит заберёт? Почему об этом говорят так спокойно?! Как будто это... часть системы?! Это же... это же как смерть. Нет! Хуже!
Он шагнул вперёд, кулаки сжаты, горло напряжено. Его обычно жизнерадостный голос теперь хрипел — срывами, злостью, отчаянием.
— Я не хочу быть забытым. Я не хочу, чтобы меня стёрли, как пыль с доски! Чтобы ни мама, ни друзья — никто не помнил, кто я такой! Это... Это неправильно!
Сэро встал с места, хотел было приобнять Киришиму за плечи — но тот оттолкнул его резко, почти яростно.
— Знаете, что хуже, чем умереть? — Киришима обвёл всех взглядом. — Быть... вычеркнутым. Словно тебя никогда не было. Словно ты даже не жил. Как будто ты — ошибка в чёртовой системе. Как будто...
— Как будто ты был создан только затем, чтобы исчезнуть, — тихо договорила я.
Он замолчал.
Все замолчали.
Я чувствовала на себе взгляды. Несколько секунд — и они опустились. Все. Кроме одного.
Я не повернулась.
Полночь всё ещё стояла у доски. Она не остановила Киришиму. Не осадила. И только теперь заговорила — ровно, как будто ничего не произошло:
— Ваш страх — это доказательство. Вы понимаете цену. А значит... не пусты.
Киришима выдохнул, тяжело.
Он опустился обратно на стул, будто рухнул.
— Мы не хотим быть добычей, — сказал вдруг Мидория. Его голос был тихим, но острым, как лезвие. — Мы не хотим жить, зная, что кто-то просто придёт и... выберет. Без права голоса.
— Тогда вы должны быть сильнее, — ответила Полночь. — Не физически. Не крыльями. Не техникой. Изнутри. Потому что когда придёт он... ни скорость, ни мышечная масса, ни планы не спасут. Только то, кем вы есть на самом деле.
— Но как узнать, кто ты на самом деле? — глухо произнёс Кода, впервые заговорив за весь урок.
— Когда он появится — ты узнаешь. Но будет поздно, — сказала она. — Поэтому учитесь. Слушайте. И... смотрите друг на друга внимательнее.
Последняя фраза повисла в воздухе с явным намёком.
Я знала, на кого она смотрит.
И знала, кто ещё это понял.
Я осталась неподвижной. Только в груди чуть зашевелилось. Не от тревоги. От раздражения.
Он не имеет права знать.
— Урок окончен, — произнесла она наконец. — Тема следующей недели: энергетическая структура крыльев и влияние тьмы на их форму. Подготовьте теоретический отчёт. И да, — она сделала паузу, — если кто-то почувствует холод, даже когда жарко — запишите это. Это важно.
Она развернулась и вышла. Каблуки прозвучали как ударные колокола.
Класс остался сидеть в полном молчании ещё добрую минуту.
Первым встал Тодороки. Он не сказал ни слова. Просто вышел.
Момо молча собрала тетрадь. Каминари потряс ладонями — как будто стряхивал липкую энергию с пальцев. Аояма поправил манжет и ушёл последним — словно уходил с подиума, не с урока.
— Это было... жёстко, — пробормотала Цую, глядя в пол.
— Это было правдиво, — ответила Джиро. — Слишком правдиво.
Минета вяло кивнул и, не глядя никому в глаза, выскользнул за дверь.
Я осталась.
На секунду дольше.
Только на секунду.
Я повернулась лицом к пустой доске, где исчезло слово демон.
Но в голове оно осталось.
Пульсирующее. Ровное. Почти нежное.
«Он заберёт... сильнейшего».
Или — я.
Я шла по тротуару, где раскалённый асфальт всё ещё хранил тепло прошедшего дня, и город вокруг гудел глухим человеческим напряжением. Люди сновали туда-сюда, улицы пульсировали рутиной, чужими голосами, мелкими жизнями. Но всё это не имело значения. Не сегодня. Я шла легко, почти беззвучно, как тень, как шелест полувысохших крыльев под курткой.
Солнце клонилось к закату. Лучи обжигали кожу — будто небеса хотели напомнить, чья я не подданная. Но я только улыбнулась.
Улыбка расползлась по лицу так, как не должна. Не снаружи. Внутри. В уголках мыслей. В корнях языка. В том месте, где ангелы — теряют свой свет.
Полночь сказала много. Но не всё.
Она говорила, что он придёт. Что Зейн Джигоку выберет одного.
Одного ангела. И утащит его вниз.
Но она не знала, что король Ада уже выбрал.
Давно.
В день, когда я появилась в этом мире.
Ямихиме. Принцесса подземных тронов. Кровь Зейна. Его дочь. Единственная. Та, что уже среди ангелов.
Среди смертных.
Среди будущих падших.
Всё это — спектакль. UA, учёба, лекции, смех в коридорах, домашки, разговоры ни о чём, горячий чай с Ураракой, диалоги с Момо о политике крыльев, перепалки с Каминари, который каждый день предлагает помочь мне с зарядкой «силы». Всё это — маска. Я ношу её слишком долго, и уже почти не чувствую швов.
Но сегодня...
Сегодня я снова ощутила жар Ада под грудной клеткой. Слова Полночь были как прикосновение домой. Не к дому на окраине, где пахнет пледом, а к тому — настоящему дому, где воздух обжигает лёгкие, а вены светятся красным.
Я не шла. Я скользила. Сквозь город, по улицам, по памяти.
В своей обычной форме. В белом худи. Юбке. Колготках. Словно я одна из них.
Какая же глупая иллюзия.
Я поднялась по лестнице. Дом старый. Съёмный. Один из тех, что держится на кривых стенах и шелестит трубами по ночам. Замок открылся щелчком — слишком легко. Меня это не раздражало. Даже нравилось. Как будто сам дом знал, кто я. И не сопротивлялся.
Внутри пахло мятой, бумагой и холодом. Я не включала свет. Сбросила сумку, прошла прямо на кухню. Открыла кран. Холодная вода текла — я подставила ладони, вымыла пальцы, потом лицо. Ощутила, как маска смылась. Легко.
В зеркале надо мной — обычная Ями.
Но только я знала, что в зрачках уже пляшет багряный отблеск. Что правая скуловая дуга чуть резче, чуть нечеловечнее. И что за спиной, в чернеющей тени, дрожат не перья, а костяные лезвия крыльев, изломанных и спаянных кровью.
Я не боюсь Зейна.
Я — его продолжение. Его воля. Его девочка.
Но я давно не девочка.
«Он заберёт сильнейшего», — сказала Полночь.
Неправда. Я заберу.
Я — забираю.
И его я выбрала давно. Слишком давно.
Бакуго Кацуки.
Упрямый. Гордый. Яростный.
Он — огонь, но не адский. Пока. Он — тот, кто должен был родиться в другом месте, в другой коже. Но у него крылья. Такие яркие. Такие горящие. Такие омерзительно светлые.
И именно их я вырву.
Не в бою. Не внезапно. А медленно.
Я буду резать их изнутри.
Месяцами. Глазами. Прикосновениями. Словами.
Я заставлю его пасть.
Я заставлю его выбрать меня.
А потом... я сорву с него его ангельскую оболочку, и он поймёт, кем должен был стать с самого начала.
Падший.
Мой.
Мой личный ангел.
У него нет выбора.
Потому что я — его клеймо.
Я уже касалась его души.
Уже оставила след.
Он просто ещё этого не понял.
Но поймёт.
Я подошла к окну, распахнула створки. Город шумел. Воздух был терпкий, пыльный, душный. Мне нравилось. Он пах чужими судьбами. Смертными. Я высунула руку в воздух, позволила ветру облизать кожу, а потом — выпустила их. Крылья.
Но не белые.
Не даже чёрные в человеческом понимании.
Они были багровыми, с рваными краями, покрытыми трещинами, в которых блестела огненная жилка. Они не шептали. Они ревели. Без звука. Но внутри — грохот стоял адский.
Я закрыла глаза и улыбнулась. Широко. Дьявольски.
Я заберу его.
Потому что его забираю я, а не мой отец.
Потому что Кацуки — будет моим первым.
Моим падением. Моей победой. Моим подарком к восшествию.
А потом...
Пусть небеса придут. Пусть ангелы взмоют. Пусть хлынет свет.
Я встречу их с улыбкой.
И с его крыльями в руках.
Я сидела на полу.
В своей квартире, где воздух дрожал от жаркого дыхания моего настоящего мира. На кухне всё ещё тикали часы — жалкий смертный звук. Они отмеряли время, будто оно было мне подвластно. А ведь на самом деле — всё уже случилось.
Я чувствовала в груди раскалённую искру. Как будто внутри разгоралась не просто сила — память. Кровь отца. Я видела его лицо в каждом углу этой комнаты. Не физически — принципом.
Он жил во мне, как живёт жара в пепле, даже когда кажется, что огонь давно погас.
Я потянулась к ящику, выдвинула его, достала из глубины потёртую тетрадь. Она не принадлежала этому миру. Бумага в ней не рвалась, не поддавалась — она скользила, как кожа змеи. Чернила внутри были алыми. Почти живыми.
Это — Писание падения.
Молитва, которую не произносят в храмах.
Слова, от которых крылья вянут, если их произнести над живым телом ангела.
Слова, которые я знала наизусть. Но всё равно читала.
Я развернула страницы. Улыбнулась. И медленно, чётко, начав шептать, погрузилась в ритм. Слова текли, как яд — сладкий, хрустящий, священный.
⸻
**«Слушай, небо, но не говори.
Смотри, ангел, но не взлетай.
Да не взойдёт король, ибо дочь его — уже здесь.
Да не откроются врата, ибо Ямихиме идёт по земле.
Кто первым увидит меня — ослепнет.
Кто первым услышит — замолчит навек.
И крылья его опадут,
Словно цветы в саду, где ступала нога демона.
Да искажён будет свет,
Да разорвётся ткань звезды,
Где прежде сиял его знак.
Я — не кара. Я — следствие.
Я — не проклятие. Я — начало.
Молитесь, ангелы, но не молвите имя моё.
Потому что каждый ваш шёпот
Превращает ваше дыхание в золу.
И когда я протяну руку,
То небо разверзнется не громом,
А тишиной — последней и вечной.
Я заберу душу не силой,
А взглядом.
Я вырву крылья не болью,
А лаской.
Я не подниму меч.
Мой поцелуй — это проклятие.
И кто ступит за мной — падёт,
И станет частью тронного зала.
Имя его будет забыто.
Но я буду звать его...
Моим.
Да воссияет ад не пламенем,
А чёрным шелестом крыльев,
Что касаются пепла.
Да расцветёт ночь.
Да замолкнет небо.
Потому что дочь Зейна —
не идёт.
Она уже стоит за твоей спиной.»**
⸻
Я закрыла тетрадь. Медленно.
Тишина в квартире стала глубже. Мир словно затаился, как зверь, понявший, что в его логово вошёл кто-то древний. Кто-то старше солнца. Кто-то, чья кровь — не красная, а алое пламя.