Возвращение в царство ада.
Ямихиме
Наступили выходные.
Земля оставалась позади — с её теплым светом, глупыми мечтами и наивными глазами. Я оставила позади форму UA, оставила застывшую улыбку, вылизанную речь, отрепетированную девочку.
Я больше не Ями Ями.
Я — Ямихиме Джигоку. Наследница Ада. Дочь Короля. Цветок, выросший в пепле, не умеющий пахнуть иначе, кроме как смертью.
Как только я пересекла границу между мирами, всё вернулось на место.
Холод.
Пустота.
Знакомый запах серы и теней.
И моя настоящая кожа — ледяная, гладкая, как чешуя хищника, что умеет улыбаться.
Глаза горели. В отражении мрамора — не янтарь, как я носила среди людей.
Красный.
Чистый, без примесей. Как кровь, как приговор, как память о том, кем я являюсь на самом деле.
Я сбросила земную оболочку, как шелуху. Скинула одежду. Надела чёрный хитиновый шелк, почти прозрачный, почти броня.
Я — снова я. Снова вся. Снова на своей земле.
Комната была огромной — готические арки, витражи в потолке, шипы и канделябры из живого костяка. Воздух вибрировал от проклятий, что когда-то здесь шептали. Мой трон, мои стены, мои зеркала. Всё. Но я не могла остановиться.
Я ходила по кругу, босиком, шаги — будто удары по черепу. С каждым поворотом — больше раздражения. Я хватала вещи — бокалы, книги, резные фигурки — и бросала, швыряла в стены, с наслаждением слушая, как всё разбивается.
Никак не отпускало.
— Чёртов пацан! —
Я взвизгнула.
Голос сорвался. Невольно. Нечеловечно.
— Мне сто шестьдесят три! Я — дочь Зейна Джигоку! Я — смерть на крыльях! А вместо того, чтобы вырвать у него сердце — я играю с ним, как дурочка! Смотрю, как он дышит! Как смотрит! Как не смотрит!
Я метнула кинжал — он вонзился в стену. Дерево взвыло. Камень затрещал.
Слуги в углу затаились. Никто не осмеливался подойти. Два демона в мантиях склонились почти до пола, пытаясь уговорить:
— Ваше Высочество, пожалуйста... вы теряете контроль...
— Заткнитесь! —
Я сорвалась. И тогда, неосознанно, оно случилось.
Из моей спины вырвались бабочки.
Сотни.
Маленькие, белые, как ледяной туман. Они вспорхнули в воздух, затанцевали, закружили — и начали садиться.
Один из слуг застонал. Упав на колени, он схватился за грудь, начал биться в судорогах. Второй отпрянул, но уже поздно — на шее трепетали два крыла.
Я вдохнула. Резко.
— Назад! Все! —
Но было поздно. Они уже умирали.
Я схватилась за голову. Сердце колотилось, как в груди у загнанного зверя. Я не хотела. Чёрт.
Я не планировала выпускать их. Это просто вырвалось. Из-за него. Из-за его взгляда. Из-за его дыхания. Из-за этой странной, колючей тишины, которую он создаёт рядом.
— Я должна была просто поймать его, — прошептала я. — Просто поймать... и вырвать его чёртовы крылья...
— Нет, ты не должна. —
Голос. Ровный. Тяжёлый.
Он прозвучал, как удар по нерву.
Я обернулась.
В дверях стоял он.
Зейн Джигоку. Мой отец. Король Ада. Бог среди чудовищ.
Высокий, в мантии из теней, с глазами, в которых были вечность, голод и молчание. Его силуэт разрезал тьму, как копьё. Он не приближался — и всё равно воздух вокруг меня стал густым, влажным, живым.
— Ты позволила ему задеть тебя. —
Его голос был без упрёка. Но не было и одобрения.
— Это... ново. Даже для тебя, Ямихиме.
— Он не как другие, — выдохнула я. — В нём есть... что-то. Он не ломается. Не смотрит, как остальные. Я не могу его сломать. Я не могу понять, почему.
Он подошёл. Неторопливо.
— Может, потому что он — не для того, чтобы ломать.
Он посмотрел на двух мёртвых слуг. Вздохнул.
— Ты заигралась. Слишком глубоко. Слишком по-человечески.
— Я не человек, — прошипела я. — Я знаю, зачем пришла. Я не влюблена, отец. Не волнуйся.
Он кивнул.
— Я знаю. Потому что если бы ты влюбилась — ты бы уже убила его. Или себя.
Он коснулся моего лба. Лёгкий жест. Но я почувствовала, как что-то внутри меня утихло. Как будто его рука закрыла дверь, которую я открыла слишком широко.
— Возвращайся, когда остынешь. Но помни, дочь: ты не обязана понимать цель. Ты обязана её выполнить. Он — не обычный ангел. Он — часть баланса. И если ты не разберёшься, кто он — баланс сломается.
Он развернулся и пошёл к выходу. Но на пороге обернулся.
— Не поддавайся на чувства. В тебе яд, не мед. Запомни это.
Я осталась стоять. В комнате, где ещё вился пепел от мёртвых.
Молчала.
А потом тихо прошептала — не в слух, но как клятву:
— Я не поддамся. Но ты, Кацуки... ты поддашься первым.
Я сидела за своим столом, не шевелясь. Тени струились по полу, как живые — медленно, беззвучно. Мои волосы были распущены, переброшены через плечо, белые пряди струились по груди и касались ног, как снег, забытый во тьме. Чёрный халат — почти прозрачный — стекал по коже, скрывая и подчёркивая одновременно. Под ним — плотное платье, простое, но утопленное в аристократической строгости. Я не носила корону. Она была во взгляде.
Нога закинута на ногу. Спина прямая, рука под щекой. Кулак служил опорой, но в нём — сдерживалась ярость. Я не думала. Я ощущала. Гул эмоций, осадок недосказанного, разряд, что не успел сорваться в шторм. Всё во мне кипело, но поверхность — была гладкой, ледяной.
В дверь постучали. Тихо, как всегда. Слуги знали, как легко я могу стереть их с лица этого мира. Один из них приоткрыл створку. Голос — смиренный, но дрожащий:
— Ваше Высочество... Его Величество Зейн приглашает вас на ужин.
Я медленно отвела взгляд от пустоты и метнула его вниз — холодный, раздражённый, как удар плетью.
— Сейчас приду. —
Голос мой был резким, как металл, но не крикливым. Просто... окончательным.
Слуга исчез, как дым.
Я не торопилась. Досчитала до тридцати. Встала.
Плавно. Легко. Как будто ничего не весила.
И направилась вниз.
Холл на первом этаже был огромным, залитым тьмой, которую не могли прогнать ни огонь, ни лампы. И только в дальнем конце, за длинным столом из чёрного обсидиана, сидел Он.
Отец.
Зейн Джигоку.
Король Ада. Повелитель Тьмы. Легенда, перед которой склоняются и демоны, и боги, и страх.
А для меня — просто... папа.
Как бы он ни выглядел для остальных — с дьявольскими рогами, глазами, в которых бушует смерть, лицом, в котором застыли века боли и власти — для меня в нём всегда будет то, чего никто не видит. Тепло. Глубокое. Ядовитое и бесконечно нежное.
Он поднялся, когда я вошла.
Не потому что обязан — он выше всего. А потому что я — его дочь.
— Ямихиме. —
В голосе — гордость. Как будто я сияю. Как будто мир мог бы разрушиться сейчас, и он всё равно выбрал бы меня.
— Отец. —
Я подошла ближе. Он распахнул руки — и я позволила себе шагнуть в его объятия.
Тепло. Нежное. Обволакивающее. Руки, что могут сокрушить вселенную, сейчас держали меня так, будто я хрупкая капля на его ладони.
— Ты утомлена, — прошептал он в мои волосы. — Я это чувствую. Боль, раздражение... сомнение. Всё ядовито в тебе, дитя. Но всё — прекрасно. Всё — твоё.
— Они делают меня слабее, — выдохнула я. — Я забываюсь. На Земле. Среди них. Я забываю, кто я.
Он взял моё лицо в ладони. Его пальцы холодные, но в глазах — огонь.
— Ты не забываешь. Ты пробуешь. Исследуешь. И это правильно. Потому что именно так ты станешь королевой. Не разрушая — а выбирая, что заслуживает разрушения.
Я кивнула. Слепо. Потому что я знала: он всегда говорит правду. Даже если она — боль.
Мы сели. Ужин был пышным — мясо редких зверей, кровавые плоды, напитки, в которых пульсировала живая магия. Всё — как всегда. Всё — как дома.
— Расскажи мне, — попросил он. — Расскажи о мальчике.
Я остановилась на полуслове. Взяла бокал, отпила. Слишком горькое. Не от вина. От вопроса.
— Он не похож на остальных.
— Потому ты злишься.
— Потому что он не даёт себя тронуть.
— Потому ты возвращаешься. Снова и снова.
— Потому что... он заставляет меня чувствовать. —
Я говорила почти шёпотом.
Он улыбнулся. Не демон. Не король. Отец.
— Тогда он достоин того, чтобы ты его добила. Или... сохранила.
Я не ответила. Только сжала бокал в пальцах. Хруст — трещина. Потом — осколки на ладони. Кровь капала на скатерть. Я даже не моргнула.
Он вздохнул. Потянулся через стол, взял мою руку. Целовал ладонь, как в детстве.
— Ты — не монстр, Ямихиме. Ты — выбор. Помни это.
И я кивнула.
Потому что в этот момент — я была снова цела.
Здесь.
С ним.
В аду.
Где я — дома.