Пьеса.
Ямихиме
Прошла неделя.
Ровно семь дней я носила их форму. Сидела за их партами. Ела их еду. Слушала, как учителя читают лекции, будто каждое слово может спасти кому-то жизнь. Я изучала ритм. Темп. Их правила. Их привычки. Их слабости. UA жила как механизм — слаженный, тёплый, и пугающе наивный. И я — была частью этого механизма. На первый взгляд.
Мои «друзья» остались прежними. Они улыбались, звали меня на перерывах, делились своими планами, мечтами, обсуждали свои причуды, задания, оценки. Каминари пытался флиртовать — неуверенно, но громко. Мина постоянно касалась моего локтя, как будто мы были подругами с детства. Урарака рассказывала о семье. Киришима, единственный из них, кто хоть немного чувствовал границу, говорил меньше, но его взгляды были — настоящими. В них не было страсти, но было уважение. Я позволяла это. Уважение — это валюта.
Я отвечала всем одинаково: тепло, немного смущённо, всегда — идеально уместно. Улыбка — там, где надо. Пауза — где надо. Поглаживание локтя в ответ. Контакт глазами. Ложь стала моей кожей, и я носила её так легко, будто родилась с ней.
На занятиях я не высовывалась, но и не терялась. Отвечала чётко, быстро, скромно. Айзава наблюдал. Его глаза были ленивыми, но внимательными. Я чувствовала, что он чувствует. Не правду — нет. Но угрозу. Или потенциал. Иногда он смотрел на меня, как на что-то, что пока не вписывается в общую картину. И я знала — ему надо будет объяснение. Позже. Когда я решу, как сыграть эту часть.
Тренировки были интересны. Там они становились другими — резкими, настоящими. Мышцы, крик, техника, столкновения. Там я видела, кто чего стоит. Я наблюдала. Знала: Ашидо слаба на ближней дистанции. Каминари — нестабилен под стрессом. Урарака медлит с атакой. Тодороки — сдержан, но предсказуем. Изуку — слишком отчаянный, слишком добрый, слишком... спасатель. Они все были хороши. Но их легко было сломать.
Но один — не поддавался. Ни в учебе. Ни в тренировках. Ни в бытовом существовании.
Бакуго.
Он не приближался. Не говорил. Не интересовался. Но смотрел. Иногда. Краем глаза. Сквозь. Осторожно. И жёстко. Его сила — была физической, да. Но в первую очередь — она была в воле. Он был целиком из стали и пороха. Я ощущала это. Он ходил, как ходит человек, который не отдаёт себя никому. Ни миру. Ни учителям. Ни даже собственным друзьям. Киришима с ним держался, но даже в этом — было расстояние.
Бакуго не нуждался. Он выбирал.
И он меня не выбрал.
Пока.
Я следила. Замечала, как он первым выходит с тренировок, как уходит один, как не сидит на обычных местах в столовой. Как напряжён его затылок, когда я рядом. Как меняется его дыхание, когда я прохожу мимо. Он думает, что контролирует это. Он ошибается. Я — замечаю всё.
И всё же, за семь дней, мы не обменялись ни одним словом.
Это стало игрой. Молчаливой. Он — неподступная крепость. Я — тень, крадущаяся за его шагами. Но я не торопилась. Он слишком важен, чтобы торопиться. Он — цель. Моя. Единственная. И он стоит того, чтобы ждать.
Пока я играла свою роль, я ещё глубже впитывала атмосферу этой школы. Я слышала разговоры преподавателей, ходила по коридорам позже, чем следовало, наблюдала за структурой, за охраной, за системами. UA была защищена. Но не от меня. Не от настоящей природы.
Я тренировалась по ночам — отдельно. За пределами поля зрения. Тренировала контроль. Сдерживала то, что внутри, как зверя на цепи. Потому что чувствовала — скоро будет момент, когда мне придётся освободить это. Не ради них. Ради него.
Через семь дней я знала их всё. Почти. Я знала, как работает их день. Как бьются их сердца. Как движется их кровь, когда они волнуются. Я знала запахи их страха и вкус их восторга.
Но его...
Я не могла до конца прочесть.
И это — сводило меня с ума.
Я хотела узнать, как он кричит.
Как он дерётся, когда теряет контроль.
Как он горит, когда больше не может терпеть.
Неделя — была прелюдией.
Дальше — начнётся главное.
Потому что я готова.
А он — уже на пределе.
— Привет. —
Слово вырвалось легко, почти шёпотом, но в нём было достаточно веса, чтобы всё вокруг сдвинулось. Он даже не повернул головы. Но я уже знала — услышал.
Я опустила поднос напротив него. Не спрашивая. Не из вежливости. Просто — села.
Он молчал. Глаза в тарелке, рука сжимала вилку так, что суставы белели. Не сдерживался. Не скрывал раздражение. Я улыбнулась. Не так, как делала это с другими. Без игривости, без намёков. Мягко. Тихо. Почти... искренне.
— Ты всё время один. Хотелось составить тебе компанию.
Я взяла ложку. Карри был острый — в точку. Жар обжёг нёбо, но я не моргнула. Пусть видит: я не из тех, кого пугает огонь.
Он поднял глаза. Медленно. Как зверь, чуюший ловушку. Они были... не просто злыми. Точными. Холодный, выверенный прицел — не из враждебности. Из привычки.
И я почувствовала, как внутри меня что-то подалось вперёд. Ответный взгляд. Почти толчок. Инстинкт.
Он ничего не сказал.
Я продолжила:
— Я понимаю, что тебе нравится быть одному. Прости, что лезу. —
Пауза. Дыхание в грудной клетке задержалось на долю секунды. Я смотрела в его глаза, будто пыталась пройти сквозь слой металла.
— Просто... мы ни разу не говорили. Я... мне стало интересно.
Слова подбирались осторожно. Осторожнее, чем я привыкла. Он не был похож на тех, кого можно соблазнить улыбкой.
Это было как сидеть на краю вулкана, слыша, как внутри трещит магма.
Он хмыкнул. Тихо. Резко. И, наконец, ответил.
— Интересно, да?.. — голос низкий, с хрипотцой, как треск разрядов. — А до этого семь дней была занята другими?
Я улыбнулась чуть шире.
— Я просто играла по правилам. А с тобой, Бакуго... —
Я позволила голосу стать чуть ниже.
— Ты не из тех, кому можно навязаться.
Он прищурился.
— Правильно.
Молчание сгустилось между нами. Тарелки, ложки, смех других — всё стало фоном.
Я взяла ещё один кусок. Медленно. Аккуратно.
— Мне нравится наблюдать.
— Очевидно. —
— Но только ты — не читаешься.
Он наклонился вперёд. Почти незаметно. Но я уловила.
— Может, потому что тебе и не стоит.
Вот оно.
Предупреждение.
Он чувствует. Не знает, кто я. Но чувствует, что я. Игра с ним — это уже не симуляция. Это арена.
Я откинулась чуть назад. Отвела взгляд, как бы уступая.
— Возможно. —
Но в груди — жар. Не от еды. От него.
Я знала: он не отвернулся. Он ждал.
— Тогда, может, я просто посижу молча. —
Я сложила руки на столе. Без вызова. Без кокетства.
Просто... рядом.
Он хмыкнул снова.
— Делай, что хочешь. Только жуй тише.
Я засмеялась — по-настоящему. Не звонко, не женственно. Глухо, сдержанно. С изнанки.
— Договорились.
Это был не диалог. Это было признание. Мы оба это понимали.
Не союз. Не дружба. Контакт.
Я осталась. Просто сидела напротив него и ела. Не говорила, не смотрела прямо — только периферийно отмечала: как он двигается, как дышит, с какой силой вгрызается в еду, будто хочет её уничтожить. Даже в этом — он был напряжением. Комком энергии, слишком сжатым, чтобы быть безопасным.
Он не задал ни одного вопроса. Ни одного любопытного взгляда. Ни одного вежливого кивка. Он делал вид, что меня не существует. Но если бы действительно не замечал — давно бы ушёл. А он остался. И это говорило о многом.
В столовой гул становился привычным. Смеялись, хлопали, кто-то опрокинул стакан. Кто-то за спиной уже начал шептаться. "Она села к Бакуго". "Ты видел?" "Он её не прогнал". Это было предсказуемо. Люди всегда ищут трещины в железе.
Я откинулась на спинку скамьи, оставив недоеденную ложку карри в стороне. Съела достаточно, чтобы выглядеть естественно. И ровно столько, чтобы не дать телу показаться живым.
— Ты не похож на остальных, — сказала я вдруг. Не громко. Почти в его тембр, как будто это не слова, а продолжение его тишины.
Он не отреагировал. Не поднял бровь. Не вздрогнул. И всё же — замер.
— Все здесь... они так боятся упасть. Потерять лицо. Проиграть. А ты — будто только этого и хочешь.
Он резко поднял взгляд. Резко — но не с гневом. С хищной настороженностью.
— Осторожнее, — бросил. — Ты лезешь туда, куда не стоит.
— Я знаю, — кивнула.
И не отступила.
— Но ты же не хочешь, чтобы я говорила банальности. Правда?
Мы смотрели друг на друга. Он — как будто ждал, что я отведу взгляд. Я — как будто ждала, когда он сожжёт меня этим взглядом.
— Ты чего добиваешься? — наконец спросил он. Не зло. Жёстко. Честно.
Я на секунду подумала, не сказать ли ему правду. Чистую, выверенную. "Тебя. Только тебя". Но это было бы слишком рано. Он бы не понял. Пока нет. Он бы вспыхнул — не так, как мне нужно.
Вместо этого я ответила спокойно:
— Я просто наблюдаю.
— Ложь.
— Ложь, — подтвердила я. — Но она удобная. И ты знаешь, как это бывает.
Он откинулся назад. Его рука, сжатая на подносе, медленно расслабилась. Он чуть прищурился. Не с ненавистью. С любопытством. Очень, очень сдержанным.
— Ты не держишь дистанцию, — сказал он.
— Ты не оттолкнул, — парировала я.
— Ещё могу.
— Но пока — нет.
Мы замолчали. Но теперь между нами не было пустоты. Только напряжение. Медленно нарастающее. Он чувствовал его. Я — вдыхала. В груди — дрожь. Не от страха. От удовольствия. Потому что этот разговор — не про слова. Это про границу, которую я переступила. А он — разрешил.
На подносе осталась последняя ложка. Я медленно съела её и встала.
— Спасибо за обед, — тихо сказала. — Было... по-другому.
Он не ответил. Только взгляд — снова в тарелку. Но я видела: челюсть сжалась. И в кончиках пальцев — движение. Он помнит. Он заметил.
Я развернулась и пошла к выходу. Не оборачиваясь. Не ускоряясь.
Только внутри — кипело.
Он не просто тронут.
Он — задет.
А значит, скоро он начнёт двигаться в мою сторону.
Даже если сам этого не захочет.