ПЫЛАЮЩИЙ

Сентябрь 2022 года...

Техен понимал это страстное рвение Чонгука поскорее узаконить их отношения. Он всячески стремился всеми возможными способами привязать его к себе. И если бы Чонгук предъявил ему брачный контракт, где был бы прописан пункт: пожелай омега развестись с ним, он вынужден будет возместить ему неприлично раздутую сумму, Техен вот совсем бы не удивился. С нахального и бессовестного Чонгука такое сталось бы. Но день свадьбы близился — Чонгук выбрал дату дня рождения Техена, когда ему исполнялось восемнадцать — а контракта не было. Он не нужен был, поскольку Техен и так прекрасно осознавал, что ни при каких обстоятельствах Чонгук его не отпустит. Брак их заключался на всю жизнь. Золотая клетка захлопывалась на официальной основе.

На помпезной свадьбе, что закатили в богато украшенном церемониальном зале, участвовали свыше двухсот пятидесяти человек. Пришла вся родословная Чонгука, а также политики, представители высшего светского мира и его многочисленные друзья. Со стороны Техена присутствовало всего несколько гостей: Ян, дядя Ёнсу с семьей, дедушка Пак, про которого он не забыл, после того как переехал из родительского дома, и пара школьных одноклассников.

Если честно, Техен на собственной свадьбе чувствовал себя отрешенным и чужим, словно всё это дорогое торжество не имело к нему никакого отношения, и его самого в виде неприметного гостя пригласили сюда. Хотя никакой грусти по этому поводу он не испытывал. Может, хотя бы потому, что он никогда так далеко и не загадывал, заглядывая в свое будущее, не воображал себе, какой будет его свадьба. Сейчас он больше ощущал себя растерянным или, может, даже несколько потерянным среди толпы нарядных гостей.

Чонгука рядом с ним не было, он находился в кругу своих однокурсников с юридического факультета, где сейчас обучался. Они выпивали вместе, разговаривали и смеялись. Альфа, что держался непринуждённо, в отличие от него чувствовал себя на своей свадьбе максимально расковано и уверенно. Ему всё было по душе. Это был его день. И он был абсолютно счастлив.

Хосок с Сокджином, уйдя в вестибюль, пили отдельно ото всех, ведя личный разговор. Намджун с Сидом в окружении троюродных братьев Чонгука обсуждали современную экономику. А Чимин, который вроде еще недавно околачивался поблизости с несколькими светскими омегами, куда-то запропастился.

Техен, приняв ото всех поздравления и изрядно подустав от всеобщего внимания — (ведь абсолютно всем было интересно узнать, на ком женится сын мистера Чона. И если бы не открытое покровительство родителей Чонгука, принявших мальчика в свою семью и явно одобряющих выбор своего сына, эти гости токсично сожрали бы Техена) — отошел к столикам, где был накрыт шведский стол. Он лениво передвигался меж столами, собирая себе канапе на тарелку, как вдруг, подняв голову, вскользь рассеянно обвел огромный шумный зал глазами.

Чонгук, хоть и был занят беседой с ребятами, но подобно коршуну ревностно следил за ним, не упуская своего уже законного мужа из виду. Техен в элегантном белом наряде был просто неотразим. И если в начале церемонии всё на нем сидело строго аккуратно, а прическа была волосок к волоску с идеальной укладкой, то сейчас рукава шифоновой рубашки были небрежно закатаны до локтей, воротник расстегнут на три пуговицы, а один край рубашки выбился из-под пояса брюк. Волосы светло-карамельного окраса, прекрасно сочетающиеся с его бронзовым загаром, полученным на лазурном берегу Ниццы, безбожно растрепаны, придавая его образу свободного, бунтарского духа. Вопиюще красивый. За два года прибавив в росте, он стал еще более стройным. Худой и подтянутый, с заострившимися скулами лица, Техен ничем не уступал мировым моделям. Сочетая в себе присущую ему детскую невинность и сексуальную притягательность, он оставался необыкновенно красивым и магнетически желанным омегой. Чонгук на него насмотреться не мог, восхищение им крыло, а ревность никогда не угасала, мучила, изводила, вытягивала из него все жилы, проявляясь в иной раз в деспотическом отношении к тому, кого он таким больным, неодолимо тяжелым образом любил.

Техен ни на ком из гостей не фокусировал взгляда, ему никто не был интересен. А когда он нашел и выцепил из толпы мужа, взгляд его замер на нем, вмиг вспыхнул, оживился, и губы тотчас расплылись в таинственной полуулыбке.

Чонгука молниеносно ударило волной возбуждения — напряжение прокатилось по всему телу, сконцентрировавшись в области груди где-то в солнечном сплетении и жарким комком в паху. Он не улыбался в ответ, держа с ним напряженный зрительный контакт. Между ними, сразу наэлектризовавшись, протянулось поле. А люди вокруг, шум-гам, всё куда-то испарилось. Чонгук почувствовал гору восторга. Техен смотрел и видел только его одного. Для него кроме Чонгука никого не существовало. Этот особенный, меланхоличный, но с живым огоньком взгляд, мягкая, так много значащая улыбка адресовалась ему одному. Не это ли было самой большой усладой для ревниво бьющегося сердца Чонгука? Собственник в нём ликовал. Любовь всё также безрассудно кружила голову, отчего бросало в жар, и кровь усердно приливала к низу живота.

Усмехаясь собственной несдержанной реакции на мужа, он недвусмысленно покосился на него из-под ресниц и поднял в честь него бокал шампанского. Техен, игриво взметнув брови, показал в улыбке ряд белоснежных зубов и, подхватив с подноса одну из рюмок, наполненных непонятной жидкостью, также отсалютовал ему.

Блеснув насмешливыми глазами, Чонгук пригубил глоток и по-свойски толкнул язык за щеку. А Техен, принюхавшись к напитку, тоже чуть-чуть попробовал, сразу смешно сморщив нос. Крепкий и терпкий на вкус. Такой алкоголь ему не нравился. Покачав головой, он облизал губы и вернув рюмку на столик, снова обернулся на мужа. А тот, уже сраженный его волной очарования, широкими шагами следовал к нему.

У алтаря, когда омежку спросили, согласен ли он выйти за него, Техен лишь на пару секунд замешкался с ответом, и этого уже хватило, чтобы у Чонгука изменился взгляд, начав отсвечивать сталью. Техен, произнеся «да», подумал о том, что бы альфа с ним сделал, ляпни он «нет».

— Чон-гук, — только и смог с придыханием выдохнуть Техен, как тот стремительно догнав его, зажал в объятиях, пылко прижимаясь губами к его щеке, поскольку, постеснявшись целоваться перед всеми, Техен в последний момент отвернул голову, подставив лицо. Он каждый раз нервничал и зажимался, когда Чонгук вот так бесцеремонно лез к нему на виду у всех.

— Тебе не скучно, любовь моя? — поинтересовался тот, продолжая держать его в своих руках.

— Ну, пожалуй, немного, — признался Техен, задержав на нем глубокий, пронимающий взгляд, — любовь моя.

Чонгука до сих пор пробирало насквозь, когда он повторял за ним его фразу. «Любовь моя» — рябью расходилась у него внутри, с такой болезненной искренностью Техен это произносил.

Поставив тарелку на край стола, Техен спросил:

— Хочешь, и тебе наберу поесть? Ты что-то кушал за весь вечер? А то только пьешь...

Чонгук потёрся носом о его кожу и, заново поцеловав, выпустил из объятий. После чего, не дав мужу отойти от себя, притянул обратно и застегнул ему третью пуговицу. Он мог бы взять Техена в свой здешний круг, чтобы развеять ему скуку, но не хотел знакомить мужа со своими однокурсниками. Дружки его были одной с ним масти — блядуны и негодяи. И он не желал, чтобы эти гиены, елейно улыбаясь, пускали слюни на его омегу.

Во время церемонии бракосочетания он видел, как ребята несдержанно пялились на Техена. Чонгук после отвел их в сторону и, окатив свирепым взглядом, одернул: не то, чтобы приближаться к ним заговаривать, когда его муж будет рядом с ним, а чтобы даже издалека не смели на его омегу глазеть. Те поднапряглись, стерли с лица туповатые оскалы и вняли убедительно прозвучавшей угрозе.

А что насчет самого Техена, то он без благоволения Чонгука никогда не подходил к нему первым, когда тот находился в обществе других. И не потому, что он знал, что тому такая инициатива не понравится, особенно когда рядом с ним находились его подлецы друзья, а потому, что Техену и вовсе не был интересен круг его общения. Не в его характере было влезать в чужое пространство. Техен всегда и везде держался обособленно. Это к нему лезли знакомиться, это с ним искали общения, это его внимание заполучить жаждали, а не наоборот. И так было всегда.

— Ты поешь, я позже нормально поужинаю, и гуляй поблизости, чтобы я мог тебя видеть, — Чонгук, напоследок мельком оглянув столик с выпивками, захватил один из бокалов и протянул ему: — Попробуй выпить этот, тут градусов поменьше и вкус звучит мягче.

Проведя весь август вдвоем на юге Франции, ехать куда-то на медовый месяц они не стали, тем более, был конец сентября, и оба были заняты учебой. Зато распланировали на новогодние каникулы слетать в Нью-Йорк, а в феврале, в разгар бразильского лета съездить посмотреть карнавал в Рио-де-Жанейро, как того желал Техен.

Свадебным подарком четы Чонов им стал новый двухэтажный дом в стиле хай-тек, с лужайкой и бассейном, куда они сразу поселились, а Чонгук, учитывая, что день их свадьбы пал на день рождения Техена, на выходных повез его на выставку автомобилей и сказал, чтобы выбирал любую машину, какая ему понравится — он купит. Права на вождение Техену скоро должны были выдать.

Ну и никак не ожидал, что его причудливый омежка обойдет всю выставку и в конце выберет себе мини Фиат сочно желтого цвета, с открывающимся верхом и дебильными круглыми фарами.

— Шутишь? — не поверил Чонгук, заломив бровь.

Техен обежал мелкую тачку и обнял ее за капот, ложась на нее грудью.

— Я хочу этого цыпленка. Покупай-покупай! Ты обещал, — весело заканючил он.

Чонгук обернулся на позади стоящую шикарную Мазду, а за ней еще и красную Мазерати.

— Ты меня сейчас разочаровываешь, малыш, — он сделал кислую мину. Пожелай сам Чонгук сесть в этот Фиат, то со своим в сто восемьдесят семь ростом и широким разворотом плеч, не поместился бы в салон.

Техен выпрямился, погладил ладонью капот, похлопал по ней и подмигнул ему.

— Покупай, Гуки!

Так у Техена и появилась его любимая тачка, на которой он каждый день ездил на учебу, поскольку Чонгук уже не успевал сам отвозить его в школу, а оттуда мчаться в университет.

По утрам, когда они вместе выруливали из гаража, — он на внушительном черном Гелендвагене, Техен на своем цыпленке — Чонгук, пропустив его вперед, останавливался за ним на первом светофоре и, закуривая в окно, безмятежно рассматривал это желтое пятно перед собой. В груди от этой картины всегда невыразимо теплело.

Техен воспринимал Фиат как свою любимую игрушку, и ему нравилось самостоятельно возиться с ней. Чонгук не помнил, чтобы он хоть раз отдавал ее на мойку, предпочитая любовно мыть самому у них на лужайке. На починку правда время от времени Чонгук сам отвозил машину, поскольку не позволял мужу появляться в местах, где было сборище одних альф. С зеркала заднего вида у Техена свисал брелок с их смешной фотокарточкой, которую они сделали еще в начале их отношений в фотобудке в загородном клубе. В салоне у Техена всегда царили чистота и порядок, пахло свежим ароматизатором и его природным запахом. Чонгуку эта дурацкая машина в начале совсем не нравилась, но из-за того, что он склонен был любить всё, что имело прямое отношение к его обожаемому мужу, он проникся к ней симпатией и перестал поддразнивать Техена тем, что он заставил купить себе это карликовое безобразие.

Техен не знал, но Чонгук, как и прежде, отслеживал его перемещения, установив маячок в машину. Подросший мальчишка-то думал, это всё в прошлом осталось. А Чонгук продолжал его крепко держать, лишь на словах ослабив контроль.

Он не позволял ему выбираться куда-либо в одиночку или без его разрешения где-то засиживаться со школьными, а позже еще и университетскими товарищами, требуя, чтобы Техен после занятий, не задерживаясь, приезжал прямиком домой. Но время от времени Техен нарушал его запреты, мог съездить в какой-то магазин в центре, пойти в кино или по пути домой засидеться в одиночку в кафе на перекрестке, мог просто удлинить себе дорогу, мотая круги, заслушавшись радио. Чонгук, следя за его перемещениями, обо всём знал и вечером за ужином допытывался у него, где тот был и что делал, напряженно ожидая, будет ли омега честен с ним до конца, ведь Техен, не зная про маячок, мог спокойно соврать. И пока Техен весь из себя такой красивый и непринужденный ковырялся в своей тарелке, Чонгук сузил его холодным и пристальным взглядом, начиная про себя злиться, ему иногда казалось, что он когда-нибудь не выдержит и прикончит омегу на почве ревности. Но Техен никогда не врал, и шаткое, весьма мнимое доверие к себе мужа не подводил. Он терпеливо докладывался ему, где и почему задержался, ничего не утаивая. Техена это не обременяло, он спокойно мирился с дотошным тираном внутри Чонгука и лишний раз старался его не злить, дабы не испортить их отношения.

Чонгук молчаливо слушал, дымя прямо за столом, одаривал его хлестким взглядом и ничего не говорил по этому поводу.

На самом деле есть очень мало людей, которые могут бесцельно сходить в кафе посидеть в одиночку, или выйти в парк погулять одному. Людям легче дается переносить свое одиночество, когда они у себя дома, но крайне неуютно бывает быть одиноким, находясь внутри общества. Чонгук среди своих знакомых не знал ни одного человека, похожего на своего причудливого мужа.

В такие моменты ему становилось интересно, что же делал Техен, один, целый час в кафе. О чем думал, за чем наблюдал, что творилось у него в мыслях и на душе.

Техен всегда поразительным образом оставался самодостаточным в своем одиночестве. Словно, если все люди на свете покинули бы землю, оставив его одного, он не шибко из-за этого расстроился бы. Хотя при этом омега ни разу не являлся мизантропом и всегда желал всем добра.

Чонгук, размышляя над его состоянием, винил во всем его родного папу, считая, что Техен с детства к этому одиночеству был приучен.

И это было то, что всегда отдаляло его от других, эту пропасть между ними невозможно было преодолеть. Словно Техен независимо и бестелесно парил над всем материальным миром. Его образ был настолько похож на мечту...

Как-то он рассказывал ему, что в детстве отец любил подолгу катать его в машине слушая с ним джаз. Теперь и Техен, сев за руль своего цыпленка, мог на полтора часа так пропасть, поехав к реке Хан. Что его на самом деле так тяготило, почему его время от времени так неодолимо тянуло побыть одному... Чонгук не знал, это не было то, что он способен был понять и принять.

Огорченный и расстроенный чем-то, Техен под вечер возвращался домой. Загонял цыпленка в гараж, паркуясь рядом с Гелендвагеном мужа, закрывал ворота, погружая помещение в непроглядную темноту, и, не выключая крутящуюся по магнитоле музыку, складывал руки на руле, опустив на них гудящую голову. И мог так надолго засидеться в темноте, погруженный в себя...

Вытаскивать его из машины приходил уже сам Чонгук. Переодетый в домашнюю одежду, в тапочках спускался к нему в гараж, включал свет и, открыв дверцу, без слов вырубал песню, за локоть стаскивая его с сидения. Обнимал, прижимая к себе, такого размякшего и подавленного. Мерно гладя по спине, тихо интересовался:

— Что у тебя случилось?

Техен сцеплял руки в замок за его спиной, устало тычась ему в грудь, и глухо мямлил:

— Не знаю, Гуки...

— Чем ты так расстроен? — Чонгук, не прекращая поглаживания, целовал его в макушку.

— Ничем конкретным, — угрюмо вздыхал он. Даже если у него и случалось что-то, Техен старался это утаивать от мужа, зная его жестокий нрав и радикальные методы решения проблем: Чонгук бы в порошок стер его обидчиков. А Техен был на стороне дипломатичного решения конфликта, надеясь на мирный расклад. — Тебе не бывает порой плохо просто так? Вот послушаешь какую-то особенно печальную композицию по радио, и на тебя нахлынет грусть, иногда она может настигнуть и на ровном месте, идешь такой, идешь по улице, а люди вокруг, смурное небо над головой, и на тебя ка-ак найдет хандра и всё, нет больше настроения, и сил тоже нет, и ни-че-го больше не хочется, вообще ничего, понимаешь?

Чонгука такие ответы не устраивали, они ему не нравились. Он ненавидел всё абстрактное, требуя во всем придерживаться конкретики. А еще они его не устраивали потому, что... настораживали и заставляли переживать за него.

— Нет, Техен на меня такое состояние просто так не находит, — раздраженно отрезал он. — Я занят куда более важными делами чтобы сидеть и хрен пойми из-за чего грустить. Идем внутрь. Я голоден, сядем ужинать, — отстранив его от себя, Чонгук внимательно вглядывался в лицо напротив. Техен выглядел утомленным и раскисшим.

— Хотел бы и я быть таким же... — еле слышно доносилось от него.

— Каким это? — сменив грубый тон на насмешливый, черный взгляд Чонгука теплел.

Техен несколько секунд без выражения глядел на него, а затем вымученно улыбался:

— Бесчувственным чурбаном, — и подавшись навстречу, миролюбиво сам же обнимал.

Чонгук, губами поводив по его открытой теплой шее, целовал. Ладони его привычно съезжали на его ягодицы, страстно сжимая и с силой разводя их в стороны... он оправдывал образ негодяя, с хриплым смешком подтверждая:

— Ночью покажу тебе бесчувственного чурбана.

Техен, вяло пробурчав: «не сомневаюсь», «от тебя другого отношения и не приходилось ожидать», оттолкнув его прочь, направлялся к лестнице, ведущей в дом из гаража.

В такие ночи, находясь на взводе, накрученный переживаниями и ревностью, Чонгук мстительно и намеренно грубо овладевал им. Техен не противился, не отталкивал и старался быть тихим. Ему не всегда удавалось кончить, когда Чонгук имел его жестко и напористо, но он никогда не смел на это жаловаться. И Чонгук знал, почему. Техен побаивался его. Сторонился его злой силы. Он не сомневался в абсолютной любви Чонгука к себе, но также и не забывал о его больной одержимости им. А это не светлое и терпимое чувство, одержимость всегда предполагает собой насилие, и чтобы избежать этого насилия, Техен по возможности старался быть кротким и покладистым с ним...однако его покорность и безвольное согласие тогда, когда Чонгук, надавив, вынуждал его делать то, чего он не хотел, выливалось в его внутреннем отторжении и подчёркнутой холодности. И несмотря на безмолвное неприятие Техена, Чонгук все равно стремился брать свое... в конце концов он был ненасытным до плоти подонком.

А Техен мирился с этим, понимая, что Чонгук малодушно мстит ему через постель за терзающие его сомнения, за ревность, за страх, что тот может отдалиться от него... за страх потерять его. Мстил, беспрекословно имея его тело, потому что не мог иначе...у скорпионов сущность такая, они не могут не ужалить. Так проявляется их самозащита.

Техен всё понимал и, через какое-то время привыкнув к такому раскладу, перестал на него обижаться, как это делал, будучи ребенком в начале их отношений. Если Чонгуку от этого становилось легче, если эта грубая близость, эта демонстрация власти и силы над ним, потешали его...то пусть. Он не распадётся. Ведь несмотря на всё, он делил эту постель с тем, кого любил... Только жадному Чонгуку всегда было недостаточно этой любви.

Под конец, когда он уже изливался внутрь, особенно глубоко врезаясь в его онемевшее от твердых толчков, как натянутый жгут тело, Техен отворачивал голову и заплывшим, остекленевшим взглядом пялился в никуда, мысленно отсоединяясь от своей физической оболочки, он растворялся в пространстве...пытаясь перестать быть.

А Чонгука накрывало долгим мучительным оргазмом, отдающим после привкусом тоски.

Потом, когда он, осторожно выйдя из него, падал рядом, Техен, не способный на какую-либо реакцию, еще не сразу отходил от секса. Его какое-то время ощутимо потряхивало.

— Скажи, что любишь меня, — обманчиво просительно, но на самом деле требовательно с силой — попробуй промолчать. Чонгук, шумно сглотнув, учащенно дышал после марафона, что устроил.

Техену фантомно больно сдавливало грудь, не давая возможности свободно дышать. На душе был полный раздрай.

— Я люблю тебя... — шепотом, но так чтобы услышал.

Чонгук тотчас сминал его в объятиях, влажными губами жался в загривок, дышал им, с наслаждением забирая в себя его запах, затем проявляя выбивающую из колеи открытую нежность, тёрся щекой о его щеку, замечая, что та мокрая... и мокрой она была вовсе не из-за того, что Техен весь взмок.

— И всегда будешь любить? — и целовал, чувствуя соленый вкус на губах.

Как будто у омеги с ним был выбор «не всегда».

Техена внутренне штормило, а между ног из-за несдержанности Чонгука зудело от боли. Зажмурив веки, он смаргивал остатки слез и, медленно распахивая их, терпеливо отвечал:

— Всегда...

***

Частный исследовательский университет Ёнсе, где Техен обучался по направлению «Наука о жизни и биотехнологии», находился в топ-три самых престижных вузов в стране и являлся одним из самых инновационных во всем мире. Уровень приема туда составлял ниже 5%. Поступление в Ёнсе рассматривалось в стране как очень важное для успешной дальнейшей карьеры и получения высокого социального статуса в обществе, поскольку великолепная репутация университета позволяла без преувеличений считать его азиатским Гарвардом. И Техену важно было туда поступить не только потому, что это была его давняя цель, но еще и потому, что он хотел соответствовать статусу семьи Чонов.

Обучение в Ёнсе стоило дорого, и высокую оплату за факультет Ян хотел внести за него сам, считая, что, если завтра случится так, что мальчик расстанется с Чонгуком, этот мерзавец не попрекал его сына тем, что образованием тот обязан ему. Ян видел, как много делает Чонгук и его родители для Техена, и учитывая, что это были за расчетливые люди, он боялся, что в будущем они могут ударить его оказанной ему щедростью.

Но Чонгук вмешаться Яну не позволил, категорично отрезав, что расходы за образование своего мужа он возьмет на себя, а Ян пусть оставляет свои деньги при себе. После совместного ужина, когда Ян гостил у них, Чонгук, сказав Техену, что он проводит Яна до выхода, в коридоре оставшись с омегой наедине, сорвал с лица маску невозмутимости и с ненавистью прошипел ему, чтобы перестал мылить мозги его мужу, пытаясь их рассорить. А если Ян не внемлет его предупреждению и продолжит наводить смуту между ними, то он, Чонгук, позаботится о том, чтобы они с Техеном как можно реже виделись. И пусть Ян в этом не сомневается, угрозу он свою сдержит.

Позже, встретившись с Техеном вдвоем, подальше от вездесущего и пристального наблюдения этого мерзавца, Ян постарался тактично намекнуть сыну, что зря он позволил Чонгуку покрыть его учебные расходы, поделившись с ним своими разумными опасениями насчет будущего.

Техен мужа перед папой не выгораживал, но попытался донести до него, что он ошибается, полагая, что Чонгук станет попрекать его тем, что тот имеет благодаря ему.

У них с мужем и так ссор и недомолвок хватало. И в пылу злости они наговаривали друг другу достаточно обидных слов. Но Чонгук ни разу не ущемлял его потраченными на него деньгами. Ни разу не упомянул, как много для него он делает.

Такое претило его мужской философии. Чонгук иначе был воспитан. И он никогда не был мелочным. Его чувство достоинства не позволило бы ему таким образом укорить Техена. Чонгук считал, что похожие унизительные выпады не красят мужчину. И брать на себя все расходы своего омеги для него было вполне естественным, поскольку он сам вырос в семье с таким уставом.

Во всяком случае, как бы там ни было, отношения Яна с Чонгуком с годами не менялись, оставаясь предельно напряженными, где оба, не стесняясь, открыто демонстрировали друг другу взаимную неприязнь.

На потоке почти все знали, что Техен замужем (сей факт, впрочем, не вызвал удивления среди альф, омежка этот был слишком красив, чтобы его не поймали в золотую клетку) за молодым прокурором, сыном такой влиятельной семьи как Чон, этого уже было достаточно, чтобы никто не смел раскатывать губу в сторону Техена, тем не менее, многие студенты, что альфы, что омеги не оставляли надежды набиться ему в друзья. Он был интересен всем. А из-за того, что Техен обладал неповторимой, сразу выделяющей его среди других привлекательностью, к нему еще и неустанно всех влекло.

Альфы на лекциях прожигали ему открытый затылок, где красовалась метка, и по-тихому ненавидели его мужа, который держал Техена под жестким контролем. Еще когда они учились на первом курсе, ребята доканывали омежку разными приглашениями: регулярно звали на вечеринки, кино, какие-то мероприятия, выставки, периодически умоляли на выходных согласиться поехать с ними загород с ночевкой. Техен всегда и на всё неизменно вежливо отказывал. А когда они надоедали ему, давя и канюча — уговорить мужа отпустить его с ними, заверяя что едут они с большой компанией, где будут и другие омеги, Техен прятал затравленный взгляд и, ломко улыбаясь, качал головой. Уговорить? Чонгука? Это было из ряда фантастики. Чонгук был из тех мужчин, который отказ дважды не повторял, хватало одного его сердитого предостерегающего взгляда, чтобы заткнуться и больше к нему с подобного рода просьбами не лезть. А Техен никогда у него ничего не выпрашивал и не унижался. Нет значит нет. Он знал, что, будучи настолько ревнивым и повернутым на контроле, Чонгук никогда не отпустит его с одногруппниками куда-то сходить.

Но стоит заметить, Техен из-за этого и не сильно расстраивался, интровертный от природы, сам себе на уме, он не горел желанием сближаться с ребятами и вливаться в их общий круг. Ему хватало общения и в пределах самого кампуса. Зачастив после лекций наведываться в исследовательский центр, Техен, примкнув там к одному из магистров — Вонхо (очкастому альфе, имеющему тенденцию отвечать на вопросы через раз из-за того, что вечно пребывал в астрале, выводя в уме какие-то сложные уравнения) — начал с ним в паре работать в лаборатории. И позже, приняв его предложение стать одним из редакторов научного журнала в издательстве университета, публиковал полные статьи и краткие обзоры исследований, что они совместно проводили в области микробной биотехнологии. Вонхо был чудаковатым гением, мечтающим сделать значительный научный прорыв, и Техену нравилось то, что он только ему доверял свои гениальные будущие проекты, бесхитростно делясь с ним ценными знаниями. Техен, в свою очередь, всегда поддерживал его, охотно соглашаясь ассистировать в лабораторных исследованиях. А Вонхо нравилось креативное мышление и уникальная находчивость умного омеги, умеющего внимательно слушать.

Когда Чонгуку удавалось раньше выбраться с работы, он сам заезжал забрать Техена с занятий, считая, что его одногруппникам не помешает время от времени увидеть его воочию. Альфам, тайком заглядывающимся на Техена, становилось не по себе от вида поджидающего у Гелендвагена мужа омеги, что спокойно раскуривал, щуря задумчивый взгляд. Это было сложно объяснить, но в его обманчивом спокойствии крылось нечто опасное и темное, от него осязаемо веяло устрашающей силой. Ребята потом, между собой обсуждая его, говорили, что Чон страшный человек, не дай бог такому дорогу перейти, живым потом не отыщут. До них, наконец, дошло, почему Техен так боится мужа и на их предложения куда-то сходить всегда отказывает, после этого ребята уже не беспокоили его своими просьбами уговорить мужа.

Техен сел к нему в машину, дал себя поцеловать в щеку и пристегнулся ремнем безопасности. Чонгук сразу отметил про себя, что тот нахмурен.

— Тебя кто-то смеет обижать там? — крутя руль, он слегка кивнул подбородком в сторону кампуса.

— Нет...нет, всё в порядке, — рассеянно ответил Техен, провожая взглядом студентов, что шли вдоль тротуара к остановке.

— У тебя всегда паршиво получалось врать, — Чонгук, коротко оглянув его, прибавил скорости, отдаляясь с места. И уже выехав на проезжую дорогу, он полностью переключил свое внимание на затихшего мужа. — Мы не первый год как живем вместе, когда у тебя стресс, ты всегда много спишь и ведешь себя как амеба. Так что выкладывай, какой урод смеет портить тебе настроение?

Техен замедлил с ответом, затем приобрел придурошное выражение лица:

— А откуда ты знаешь, как ведут себя амебы? — затем отвернулся к окну и, вякнул обиженно: — И вообще, сам ты амеба. Я на режиме энергосбережения.

— Не переводи стрелки. Признавайся, что у тебя там стряслось, я все равно узнаю.

— Не пятилетний, сам могу решить свои проблемы. Да и я не могу, чуть что, вечно прятаться за твоей спиной, — Техен шутливо боднул кулаком его в плечо.

Чонгук отвести руку не дал и, поймав, поцеловал ее.

Один из преподавателей, пожилого возраста злобный омега, с первых дней невзлюбив Техена, всячески травил его на лекциях, пытаясь то публично высмеять, что ему, собственно, плохо удавалось — Техен всегда держался достойно — то под лупой оценивая его ответы, срезал ему баллы. Хотя оценки он склонен был срезать всем. И так продолжалось уже длительное время, впереди Техену по его предмету нужно было сдавать зачет, и из-за предстоящей нервотрепки он и ходил как в воду опущенный.

***

Чонгук, полностью одевшись, застегивал манжеты на рукавах, стоя у гардеробной, а Техен, вернувшись из ванной в одной футболке на голое тело, торопливо рылся в полках комода.

— Ты не видел мои оранжевые трусы с изображением Таты? Не понимаю, куда я их дел, — Техен, досадливо вздохнув, обернулся к мужу.

Тот, застыв с раскрытым рукавом, бесстыже разглядывал его оголенные ягодицы, которыми омежка соблазнительно светил перед ним.

— Кхм... Не видел. Но советую тебе поторопиться и одеться, а то я могу решить... — Чонгук, мельком бросив взгляд на наручные часы, прикинул, насколько сможет опоздать на работу, если они по-быстрому перепихнутся, — немного задержаться, — и вздернув бровь, грязно усмехнулся.

Техен, на его пошлый подкат недовольно фыркнув, прошел в спальню. И Чонгук проследовал за ним:

— Какая проблема, надень другие.

— А то я дурак, сам не додумался до этого, — ворчливо протянул омежка, затем, повернувшись к нему, растягивая слова, прохныкал: — Мне нужны именно эти с Татой, это мои тотемные трусы. Без них я провалю сегодняшний зачет!

Чонгук, закатив глаза, покачал головой:

— Обязательно нужно было тотем на трусы делать? — и опять сверху до пят оглянув полуголого растрепанного мужа, у которого после душа еще волосы не высохли, откровенно разулыбался.

— Да, обязательно. Это клевые трусы. Не смейся, Гуки! — запыхтел Техен, суетясь на месте. — Лучше помоги мне отыскать их, я на пары опаздываю, — и полез смотреть под кроватью. Во время занятий сексом, Чонгук, зацеловывая, пока вёл его к постели, торопливо освобождая от одежды, часто разбрасывался ими в стороны, и бывало, что Техен потом из-под кровати вытаскивал свои затерявшиеся шмотки.

Чонгук с поисками ему не помог, сгреб в охапку, зажал в объятиях и, смачно поцеловав, велел перестать валять дурака.

Трусы эти словно сквозь землю провалились, и Техену, которого уже впритык поджимало время, расстроенно пришлось напяливать на себя другие.

Но как это бывает всегда, если день с утра не задался, то и дальше всё пойдет наперекосяк...

После завтрака собираясь на работу, Чонгук не смог найти важный документ, что лежал внутри папки с делом, которое он накануне изучал сидя в гостиной, не став уединяться в своем личном кабинете. Техен вчера тоже был рядом с ним, расположившись на диване, утопал в своих конспектах и книгах, готовясь к предстоящему зачету. И не найдя документ, Чонгук сорвался на нем, решив, что тот потом, убирая свои раскиданные вещи с журнального столика, по случайности упрятал куда-то и его бумаги. Техен в свою очередь клялся, что не трогал его синюю папку и вообще без понятия, куда тот ее дел. Чонгук стремительно закипал. А Техен, нарвавшись на его внезапную грубость, ошалев, слушал, чувствуя, как от жгучей обиды щиплет глаза. Будучи сердитым, Чонгук не выбирал выражений и мог безжалостно наговорить лишнего.

А Техен всё такой же восприимчивый и ранимый, не мог отрастить себе стрессоустойчивую броню, оставаясь внутри уязвимым ребенком. Комок обиды, сдавивший горло, было не проглотить, и, не став дальше развивать с мужем ссору, он второпях вылетел из дома, на ходу смазывая по щеке покатившиеся слезы.

Чонгук ему потом несколько раз звонил, писал, но Техен не брал трубку, оставляя сообщения безответными. Ожидаемо на зачете, не сумев сосредоточиться на вопросах, чему мешал еще и негативно настроенный против него преподаватель, Техен его провалил. И по дороге домой, не справившись со стрессом, он попал в аварию. Ведя в расстроенных чувствах, он несколько раз опасно вильнул в сторону, а потом и вовсе потеряв контроль, съехал с дороги и на скорости врезался в дерево.

Капот был раздавлен всмятку. Техена спасла подушка безопасности, хотя его, встряхнув, знатно помяло. Очухавшись после удара с кровоточащим носом и раскалывающейся от пульсации головой, он кое-как вылез из машины. И еще находясь под действием шока, набрал мужа.

Чонгук примчался злой как черт, находясь в бешенстве — пока ехал, чуть не свихнулся от переживаний за него. И нашел омегу сидящим на обочине, в скрученном состоянии, шмыгающим окровавленным носом. Техен, вызвав эвакуатор, дожидался его приезда.

В два шага преодолев расстояние между ними, Чонгук поставил его на ноги и, бегло оглядев на наличие травм, прижал к себе. От души отлегло только когда он удостоверился, что с ним ничего страшного не произошло.

А Техен, болезненно поморщившись, задрал край футболки и показал ему свой живот — вся брюшная полость была красной от удара.

По пути в больницу, Чонгук, сам переживший страшный стресс, чуть не лишившись рассудка из-за того, что мог Техена потерять, разразился ругательствами, на самом деле несправедливо отчитывая за ужасное вождение, за то, что подверг себя опасному риску. Техен подавленно шмыгал, то и дело вытирая кровь из носа, постепенно отходя от шока. Он сам был до смерти напуган аварией, учащенно дышал, пытаясь совладать с эмоциями, но, когда еще и Чонгук сверху положил, не смог сдержаться...нервы сдали, и он с громким всхлипом расплакался, этим прервав гневную тираду мужа. Чонгук заткнулся, поняв, что перегнул палку, и до самого приезда тихо выкурил всю пачку сигарет.

В клинике Техена осмотрели, сделали рентген и успокоили, заверив, что ребра целы, никаких трещин нет, но будут гематомы, и брюшная полость поболит какое-то время. О сексе можно было на неделю позабыть. Напрягаться лишний раз было нельзя.

На парковке больницы Чонгук, остановив его на полпути, попросил прощения за то, что наорал и обидел утром.

Техен медленно заморгал, в покрасневших глазах у него отражалась вселенская усталость:

— Я ж говорил тебе, что провалю зачет, если на мне не будут мои тотемные трусы. А ты мне не верил... — и слабо улыбнулся.

Фиат отправился на свалку. После этого события, повторно доверять ему вождение Чонгук не стал и, отдав ему свой Гелендваген, нанял ему омегу-водителя с долголетним стажем, наказав шоферу, чтобы водил предельно аккуратно — не дай бог с его мужем что-то случится. А сам пересел на мерседес, тот, который Юнги через несколько лет взорвет.

Надо сказать, Техен и сам этому никак не воспротивился, хотя понимал, что этот водитель — человек Чонгука, и будет докладывать ему о любом его шаге. Но то ли Техен уже побаивался сам сесть за руль, то ли, распрощавшись со своим любимым цыпленком, просто перегорел, растеряв интерес к вождению в целом... Во всяком случае, он не стал просить мужа увольнять шофера и покупать ему новый автомобиль.

Такое случалось с ним уже не в первый раз. Повзрослев, он перегорел музыкой и, набрав определенную популярность в ютубе, забросил заниматься своим каналом. Фотографиями он тоже больше не увлекался, удалив свой аккаунт в инстаграме. Фотоаппараты его теперь пылились на дальней полке шкафа. Время от времени у него появлялись какие-то новые увлечения, он загорался энтузиазмом, уходил в это с головой, а потом интерес угасал, и Техен спокойно всё бросал. Да и учеба в Ёнсе давалась очень тяжело, занимая практически всё свободное время.

Во время сессии, Техен сдавал экзамен уже другому преподавателю. Того омегу, что любил срезать ему баллы, скоропостижно уволили из университета, якобы заподозрив в коррупции. Не было никакого скандала и долгих расследований, пошел слух по кампусу, что у мистера Пэ проблемы с деканатом, что на него кто-то из выше стоящих основательно настучал, после чего без промедления его отстранили от должности. Многие из студентов спокойно вздохнули с его уходом... а Техен, догадавшийся, что тут без вмешательства Чонгука не обошлось, пребывал в смешанных чувствах, где, почему-то, больше преобладало чувство вины.

***

Одно время Техен пристрастился собирать сложные пазлы из полотен известных художников. Собрав картину внутри рамки, можно было потом как декор повесить ее на стену. Один из таких пазлов — «Ирисы» Ван Гога — и висела у них в коридоре. Это занятие служило ему интересным отдыхом и помогало разгрузить переутомленный учебой мозг, а еще улучшить концентрацию, поскольку Техен часто работал в лаборатории. Он включал музыку, убирал шторы по углам, чтобы был виден сад за окном, раскладывал пазл на журнальный столик и, удобно усевшись на ковер, мог корпеть над одной картиной несколько часов подряд, ни на что не отвлекаясь.

И в один из таких вечеров Чонгук, вернувшись с бокса в приподнятом расположении духа и застав своего очаровательно сладкого мужа за этим занятием, решил поддразнить его. Автопортрет Альбрехта Дюрера был уже почти собран, как Чонгук, вскользь поздоровавшись с ним, скинул с плеча спортивную сумку и, проходя рядом, ногой намеренно сильно задел край столика. Тот качнулся, пазл растрескался, и половина частей рассыпалась на пол.

Чонгук, возвышаясь над столом, замер, насмешливо на него глядя. Техен, обомлев, несколько секунд ошалело таращился на то, что случилось, а затем медленно — из-за того, что колени затекли — вставая, поднял свои выпученные от негодования глаза на альфу. Чонгук хрипло кашлянул и, не сводя с него насмешливого взгляда, отошел назад. Улыбка против воли лезла на губы, и он изо всех сил ее давил, пытаясь сдержаться и не рассмеяться. От злости у Техена выступили вены на шее, и по лицу пошли аж красные пятна. Сжав кулаки, он рассерженно и обиженно уставился на него:

— Куда прешь, как бегемот?!

Чонгук обожал, когда Техен вот так злился. Он всегда ярко и искренне демонстрировал свои эмоции. Словно они у него отражались на лице, искажая мимику, не подвергаясь фильтру. Это свойство делало образ Техена слишком живым. И Чонгук любил впитывать в себя его эмоции от счастья вплоть до ребяческой злости с обидой.

Раздувшись от досады как шарик, прежде, чем Техен успел напасть на него, чтобы как следует втащить за свой испорченный пазл, Чонгук, ловко отскочив, сиганул прочь. Техен немедля помчался за ним. Чонгук, хохоча, обежал весь первый этаж и удрал на второй, хитро завлекая за собой сердитого омежку. А наивный Техен и не понял, как его обманом увлекли в спальню и заперли за ними дверь. Когда он с ором налетел на Чонгука, чтобы поколотить, тот, легко ухватив его поперек живота, повалился вместе с ним на кровать.

— Попался мышонок, — раздался хриплый смешок, и Чонгук, щекоча, потерся носом о его шею, где взволнованно пульсировала вена. Подмяв под себя, он схватил его за запястья и, превозмогая попытки вырваться, придавил к постели.

Техен и не понял, что произошло, взмыленный, разгоряченный, с сорванным от бега дыханием, безуспешно побрыкался под ним и затих, только дикие глаза продолжали смотреть на мужа в упор с обидой и недовольством.

Чонгука было этим не пронять, и он, втиснув колено между его ног, ненасытно припал к губам, пожирая его в сумасшедшем поцелуе, намереваясь заняться с ним куда более интересным делом, чем собирание треклятых пазлов. Возбуждение с такой отдачей ударило ему в голову, что все мозги разом вышибло.

Техен уже знал этот темный, заволоченный безжалостной похотью взгляд. Когда Чонгук так бескомпромиссно и жадно смотрел на него, это означало, никаких «нет» он не примет, и лучше ему не противиться.

Не размениваясь на долгое вступление, не став даже толком раздевать Техена, Чонгук, чуть не порвав, сдернул с него домашние штаны вниз, и с тяжелым хлопком припечатав ладонь на его бедро, чтобы угомонить, достал из трусов собственный, налитый кровью член. Техен под ним, ожидая, тяжело дышал. Поводив чувствительной головкой по влажной, потной промежности, он уперся в анус и, не обрывая с Техеном напряженного зрительного контакта, вошел в него. Преодолев первое сопротивление, он толкнулся глубже и, глухо зарычав, засадил до упора, этим выбив судорожный всхлип у Техена, больно выгнувшего поясницу.

И пока Техен, запрокинув голову, дышал через раз, пытаясь приспособиться к резкому вторжению, Чонгук целовал и покусывал его вздернутый подбородок с горлом, спустя минуту начав ритмично вдалбливаться в его горячее, влажное, узкое нутро, быстрыми шлепками.

Он его хочет, и он его получает. Так было всегда.

— Не рыпайся, у тебя потом все руки в синяках бывают, — Чонгук, усмиряя, стиснул его запястья.

Техен, рефлекторно еще раз дернувшись под ним, замер. Пальцы от хватки Чонгука начинали неметь.

— А ты не сжимай так сильно, — и нетерпеливо сдув с глаз свою челку, иронично улыбнулся: — Потом все думают, что у меня муж тиран: бьет и насилует.

Чонгук приглушенно смеется, уткнувшись ему в изгиб ключицы и кусает за косточку. Отпускает ему запястья, скользит ладонью вдоль тела, забираясь под футболку. Техен опоясывает руками его шею, обнимая и притянув к себе, ерошит ему взмокшие волосы на затылке. Тот замедляет фрикции, вытаскивает, оставив лишь головку внутри, целует его быстро и напористо и, удобнее перехватив под коленями, загоняет обратно, срываясь на темп методичного станка.

Техен потом, стеня, вроде кричал, что ненавидит его, но Чонгук не то, чтобы был сейчас в состоянии выяснять с ним отношения. Последующие пару часов он с необузданной страстью отлюбливал его.

А уже позже, глубокой ночью, с трудом выскользнув из липких объятий спящего альфы, Техен накинул халат и направился в ванную, чтобы немного напакостить мужу. Должен же он был отомстить за свое почти готовое полотно, на собирание пазлов которого бедный убил столько времени.

Обычный утренний сценарий развивался у них последующим образом: Чонгук просыпался раньше него и, приняв душ, с полотенцем на бедрах отходил к умывальнику, почистить зубы и побрить щетину, к тому времени подтягивался и сонный, взъерошенный Техен. Прозевав ему «доброе утро» на пороге, он босыми ногами прошлепывал внутрь и, если накануне не был обижен на Чонгука, то как липучка любовно прилипал к его влажной после душа спине. Техен целовал его в позвоночник, неразборчиво мямлил, какой же Чонгук красавчик и, прижавшись щекой к его коже, засыпал. И честно, ему удавалось еще пару минут вот так стоя поспать, пока муж не завершит свои дела у зеркала.

А Чонгук, закончив возиться, сонного перетаскивал его вперед и, подхватив за подмышки как маленького, сажал рядом с умывальником, увлекая в поцелуй. Затем, оставив его там, он уходил одеваться, и уже чуть позже, когда Техен, приведя себя в порядок, спускался на первый этаж, они вместе завтракали. Техен уезжал на учебу, а Чонгук отправлялся на работу.

И вот теперь, вчера ночью подсыпав порошка красного перца в его ополаскиватель для рта и бальзам после бритья, Техен переодетый и бодрый застыл у порога для быстрого старта, с предвкушающим блеском в глазах подглядывая за мужем.

Чонгук, заметив его, обернулся и подозрительно сощурился. Он, как раз побрившись, собирался намазать лицо бальзамом, чтобы смягчить и успокоить кожу.

— Не зайдешь? Выглядишь так, будто что-то дурное задумал, — хмыкнул он. Как всегда, являя собой проницательную сволочь.

Техен смолчал, лукаво разулыбавшись. Во взгляде у него бесновались мелкие чертята, открыто выдавая этим хозяина.

Не раскусив еще, в чем подвох, Чонгук выдавил немного жидкости и растер ее меж ладоней, похлопав себя по щекам, после чего, почувствовав жжение, но не придав этому значения, вобрал в рот ополаскивателя, через три секунды выплеснув содержимое в раковину. Во рту полыхнуло огнем, да так, что из глаз полетели искры. Подвох сразу стал понятен. А самого виновника с веселым визгом сдуло из ванной. Теперь уже настал черед Чонгука его догонять.

Техен засвистел из комнаты и, перепрыгивая лестничные пролеты, мигом оказался внизу, прямо из-под руки почти успевшего ухватить его за толстовку Чонгука, вылетев на лужайку. И успешно удрал бы и дальше, если бы, не запнувшись за разбросанные у порога игрушки Тани, не растянулся на траве. А пока вставал и бежал с криком, Чонгук успел его застигнуть и налету сцапал в охапку.

— Буду сейчас мстить, — зловеще опалил он его ухо и, развернув к себе, со смаком перешел к расправе. Сколько бы Техен не вертел головой, пытаясь уйти от (в прямом смысле слова) острого поцелуя, Чонгук не позволил и, сдавив ему затылок, врезался в губы, сразу толкнув в рот свой полыхающий от огня язык, через слюну передавая ему вкус перца. И пока Чонгук, сдавив его в объятиях, с упоением целовал несмотря на то, что кожа лица, губы и нёбо саднили от жжения, Техен, перестав артачиться, обвил руками его сильную шею и, сдавшись, начал ему отвечать. Теперь уже точно также во рту запылало и у него. Чонгук, вдоволь засосав, наконец с причмокиванием отпустил его, и Техен, не растерявшись, вдавил ему по ноге, сразу отбежав на безопасное расстояние. Глаза теперь слезились, а опухшие красные губы горели. Выдыхая пламенем, он уставился на альфу.

Прохладная трава холодила голые ступни Чонгука, что стоял на лужайке в одних пижамных штанах. Он откинул со лба мокрые волосы и, размашисто облизав губы, большим пальцем вытер уголок рта.

Техен смазано улыбнувшись, сделал шаг назад:

— Спать сегодня и завтра будешь в гостиной, козел! — и, развернувшись, подорвался с места.

Ему вдогонку, кашлянув, насмешливо крикнули:

— Ты как мужа обзываешь, Техен?! И куда удрал, сюда иди, мы не закончили! — но от Техена и след на лужайке простыл. — Ничего, малыш, вечером поймаю тебя, и в лицо мне это скажешь! — громко пригрозил ему Чонгук, направляясь в дом.

Техен сел в машину и, большими глотками опустошая бутылку воды, сказал шоферу ехать. Он-то знал, что ничего ему этим вечером не будет, у Чонгука, работающего первый год под руководством прокурора восточного округа Сеула, заседание по четырем тяжелым статьям, после работы — спортзал и бассейн, и домой он притащится никакой от усталости. Поест, за ужином перекинувшись с ним словцом, и сразу ляжет спать. (Правда, это совсем не значило, что позже, когда у него будет на то настроение и силы, он не отомстит. В злопамятстве Чонгук никогда не уступал). А когда, доделав свои дела, Техен присоединится к нему, Чонгук через сон утянет его в свои тесные объятия.

Эту привычку Чонгук заимел в последние пару лет. Сначала после секса душил его в жарких объятиях, уткнувшись ему носом в линию волос на затылке — Техен тогда трепыхался и извивался, всё пытаясь вылезти из-под него, и жаловался, что ему душно, он потеет, и так никак не заснешь. Чонгук на его бухтение недовольно мычал, ослаблял объятия, но из рук все равно не выпускал. А потом уже и в ночи, когда обходились без секса, как ложился, то забирал его к себе. Прижимался сзади, дышал его запахом, целовал его в плечо и так и засыпал. Техен ворчал, что он ему, вообще-то, не плюшевая игрушка, и что кровать у них огромная, можно спать, не залезая в личное пространство друг друга... Чонгук тогда сердился и, ругаясь, отворачивался на другой бок, а уже глубокой ночью Техен все равно просыпался от того, что его опять сдавили в душных объятиях. Чонгук был неисправимым мужчиной. Но очень любимым.

***

Февраль 2028 года...

Фрегат был небольшим частным курортом в составе Сейшельских островов, где отдохнуть могли позволить себе только очень богатые люди. Именно тут, по мнению издания Times, расположены были лучшие пляжи в мире. На курорте находился один единственный отель в виде отдельных роскошных вилл, выполненных в колониальном стиле и оборудованных по последнему слову техники. И рассчитан он был всего лишь на сорок человек. Фрегат представлял собой изысканно дорогой, уединенный отдых для тех, кто хотел на время укрыться от цивилизации. И взяв отгул с работы на февральские каникулы Техена, Чонгук забронировал им на неделю одну из вилл. Желая вдвоем хорошо отдохнуть и развеяться, учитывая, что на новый год им никуда не удалось вылететь — у него был слишком загруженный график, а до этого они осенью всего три дня пробыли в Окинаве.

Хосок тогда, после выписки из реабилитационного центра, вместе с Кунайо оставался в одном из прибрежных отелей там, и когда он позвонил Чонгуку и во время телефонного разговора позвал его вместе с Техеном приехать к нему в Окинаву повидаться, Чонгук, не став раздумывать, обещал взять выходные и прилететь. Чонгуку, услышавшему его потухший голос, ставший чужим оттого, насколько безэмоциональным он звучал — что так не похоже было на звонкого Хосока из их детства — остро захотелось встретиться с ним и лично убедиться, что тот на самом деле идет на поправку.

По итогу поездка в Окинаву не стала для них одним из положительных воспоминаний. Промозглая осень на безлюдном острове, наводящая тревожную тоску, исхудавший Хосок, утративший способность улыбаться, с равнодушными глазами, взирающими слишком осознанно, его омега, удивительно красивый, но такой печальный и уставший от жизни... Техен потом, когда они с Чонгуком одни поднимались в свой номер в отеле, сказал ему, что Хосок с Кунайо напомнили ему тех людей, которых он встречал в той клинике в лесу, где оставался его собственный папа.

« — Клиника, в которой папа оставался, находилась в гуще леса, на окраине города, и там... Я не знаю, с чем это связано, но там царила замогильная тишина, словно... словно все пациенты уже были мертвы»

Хосок поведал Чонгуку, что они остановились в Окинаве, поскольку тут сейчас проходят съемки его фильма «Небо».

Позже, в декабре 2031 года на закрытом показе этого фильма, во время титров Чимин, стирая шокированные слезы, первым покинет зал, остальные зрители под тяжелым впечатлением от картины встанут похлопать Хосоку с Кунайо, и только Сокджин и Чонгук, окаменев, продолжат сидеть, опустошенным образом пялясь на экран...

Главную роль в драме исполнял Кунайо. По сюжету он изображал человека, потерявшего в пожаре, что случился по его вине, мужа с сыном. Герой фильма — Ханаки, не справившись с горем, спился, его уволили с работы, и он, забрав рюкзак, в одном вязанном, непомерно большом ему по размеру черном свитере, весь фильм скитается по западу Индии. В одном из Гуджаратских храмов Ханаки знакомится с маленьким грязным попрошайкой — беспризорником омежкой, и этот восьмилетний мальчик, прицепившись к нему, тащится за ним весь путь. Они вместе едят что попадется, подрабатывают где придется, спят в одной постели, отвернувшись друг к другу спинами, изредко разговаривают: Ханаки на взрослом, ребенок, вынужденный раньше времени повзрослеть, тоже на взрослом... По мере развития картины становится ясным, что они люди из разных миров: один японец, другой индус, один взрослый, переживший страшную трагедию, другой еще совсем маленький, родившийся внутри самой трагедии, разделяют схожую жизненную философию, и, проникнувшись друг к другу пониманием и сочувствием, им удается сблизиться. В конце картины они оказываются на берегу индийского океана, на диком пляже. Половину этих кадров Хосок снимал в Калангуте в Индии, но из-за того, что его не устраивали съемки сверху, он отснял конечный материал в Окинаве. Ханаки снимает с себя свитер, что символизировал его горе, отпуская его, и ложится на песок. Скупые слезы скатываются у него по вискам, он раскидывает руки с ногами в виде звездочки и глядит в предзакатное небо...как много раз это делал в школьные годы, лежа на теннисном корте сам Хосок. Мальчик, что заходил в океан искупаться, подбегает к нему и без слов вытягивается рядом с ним, устремив взгляд как и он, высоко на небо. Кончики их пальцев соприкасаются. Ребенок надломлено, но с надеждой на завтра улыбается. Объектив стремительно отдаляется от них, беря весь кадр вместе с пустынным заросшим пляжем. Под эмоциональную музыку гениального композитора Хисаиси Дзё начинают ползти титры:

Посвящается: «Моим друзьям детства, преждевременно покинувшим этот мир, Намджуну и Со Индже».

Из Маэ — самый крупный остров Сейшельского архипелага, где собственно и находился аэропорт, во Фрегат добраться можно было только на вертолете за двадцать минут или на катере за два часа. Когда они в первый день прибыли на свою виллу, они летели на вертолете, но учитывая, что на самом курорте нечем было себя развлечь кроме как много спать, плавать в океане и долго и лениво заниматься любовью, Чонгук с Техеном, не став и на этот раз заказывать вертолет, арендовали себе катер, чтобы отправиться в Маэ исследовать лучшие здешние рестораны с барами.

Во Фрегат они уже возвращались ближе к утру, когда рассвет только-только начал прорезаться и еще было темно. Они сошли на причал, и Чонгук еле успел ухватить Техена за локоть, удержав на месте. Они оба много выпили, но Чонгук за те два часа, пока катер стремительно рассекал волны, увозя их из Маэ, успел немного протрезветь и, в отличие от Техена, которого еще и сильно укачало во время поездки, мог твердо стоять на ногах.

Чонгук хотел взять его на руки, но Техен, лениво отмахнувшись от него, вразвалочку, сам побрел вперед:

— Я не настолько пьян, мы просто о-очень много танцевали, и у меня сейчас все мышцы ног ноют.

Чонгук улыбнулся и, засунув руки в карманы своих шорт, двинулся за ним.

— Свалишься с пирса в воду, и я не полезу тебя спасать.

Техен, не оборачиваясь, пожал плечами.

— Так я тебе и поверил, Гуки, — сладко зевнул он, медленно виляя дальше.

Они брели в сторону своего бунгало по пустынному пляжу, пока легкий бриз трепал на них тонкий покров рубашек, лаская кожу прохладой, а теплые волны щекотали ступни... и в этой предутренней тишине внутри разливалось щемящее чувство умиротворения.

Чонгук, поравнявшись с ним, обнял его за плечо, и Техен прижался к его боку.

— Как думаешь, из нас выйдет хорошая семья? — задумчиво протянул Техен. Он оканчивал последний курс в Ёнсе, и они планировали, наконец, завести ребенка.

— Мы восемь лет, что вместе. Мы уже семья, — резюмировал Чонгук.

Техен остановился, его расплывчатый взгляд был устремлен на горизонт, где небо понемногу окрашивалось, разбавляя темноту.

— Нет...ты понял, о чем я.

Чонгук развернул его лицом к себе и, внимательно приглядевшись к нему, погладил по щеке, убирая его отросшие пряди за ухо.

— Скажи честно, тебя пугает рождение ребенка? Боишься, что мы не справимся?

Техен отвел от него пьяный взгляд. Глаза его, отражая свет от причальных фонарей, мокро блестели. Чонгуку в них привиделась застаревшая многолетняя тоска.

— Немного боюсь, да, — не утаивая, признался Техен. Глубоко внутри он сторонился той уязвимой мысли, что может недолюбить своего ребенка, как недолюбил его собственный папа. — Я очень хочу, чтобы мы стали хорошими родителями, Чонгук.

— Глупости. Никто не совершенен, Техен, и мы не исключение. У кого в этом мире есть идеальные родители? — хмыкнул Чонгук, обнимая его и делясь с ним своим непоколебимым спокойствием и уверенностью. — Мы справимся со всем, пусть тебя ничего не беспокоит больше.

Линия пляжа была полностью расчищена, но за бунгало пляж кончался, и кромка густо заросшего леса переходила в узкую галечно-песчаную отмель. Вилла их находилась на скалистой стороне, выше уровня океана, и из-за того, что они были уставшими и пьяными, они собирались остаться в бунгало.

Техен осел на корточки у отмели, приглядываясь в воду. Чонгук стоял неподалеку от него наблюдая за восходом в индийском океане, наводящем ностальгию. Он вспоминал Хэвона, их последний совместный день в Гоа, когда они вместе катались на серфинге...

— Гуки, подойди сюда, покажу тебе кое-что интересное, — позвал его Техен.

Чонгук приблизился, встав над его головой, и Техен, подобрав крепкий стебель, покружил ею по воде, начав слегка тыкать в медуз, которых, на самом деле, сложно было заметить из-за плесени с водорослями.

— Если потревожить этих медуз, то вода вокруг них станет ярко фиолетовой, глянь, — Техен завороженно смотрел, как те испускали из себя чернильный окрас. Ему это в лаборатории показывал Седжин, аспирант из центра полевых исследований.

Чонгук перевел внимание на большую сухопутную черепаху, что вылезла из кустов и медленно ползла в сторону Техена. Тот, в свою очередь, ничего не замечая вокруг, продолжал мутить воду.

— Ты слышал про таких бессмертных медуз как туритопсис нутрикула? — Техен, чуть не свалившись на попу, качнулся и, задрав голову, посмотрел на мужа. Чонгук бесстрастно глядел в ответ, ему никакие медузы не были интересны, он сейчас думал совсем о других вещах.

Техен опустил голову вниз и, выбросив стебель, обнял колени руками.

— Когда они достигают зрелости или получают серьезные травмы, то оседают на дно и в течении трех дней заново регенерируют, превращаясь в полип. Затем от полипа начинают отпочковываться новые медузы. И таков их бесконечный жизненный цикл. Они не умирают.

Чонгук, увидев, что черепаха почти подошла к ним близко, наклонился к Техену и, схватив его за плечи, поставил на ноги, после чего, легко подхватив на руки, прижал к своей груди. Техен вяло моргнув, повел носом, вдыхая в себя запах Чонгука, рубашка которого сильно пропахла фруктовым кальяном. На этот раз он не просил оставить его, Техена накрывало сонной негой, и он ощущал во всем теле слабость.

— Знаешь, о чем я думаю Чон-гук, — тихо протянул Техен. Запрокинув голову назад, он из-под полуприкрытых ресниц разглядывал небо, на котором еще виднелись россыпи звезд, пока Чонгук мерными шагами нёс его к их бунгало. — Наши души бессмертны как эти медузы. Они, не умирая, остаются в жизни, а мы умираем, чтобы вернуться к ней, изменив обличье. Сегодня я Ким, ой Чон Техен, а завтра я стану лобстером, потом меня поймают, сварят в кипящей воде, и я перерожусь... без понятия уже в кого. Мне грустно от этой мысли...от невозможности уйти из жизни навсегда, — Техен сглотнул, замолчав, он знал, что Чонгук не поймет его. Ему никогда не понять, что творится внутри его головы и вечно простуженной, оттого и ноющей души. — В джайнизме сансара представляет собой мирскую жизнь, которая полна боли и страдания. Душа в ней бесконечно вращается вместе с кармой, — вздохнув, он прикрыл слезящиеся глаза. — Интересно где сейчас мои родители, кем или чем стал мой папа...

Чонгук прислушивался к его откровениям с нарастающим внутренним волнением. Он ненавидел это чувство беспомощной тревоги, что испытывал только по отношению к Техену. Не было на свете ничего, чтобы он не сделал для него, он ради Техена был готов на всё, но не способен был спасти его от него самого.

— Твой самый близкий и опасный враг — ты сам, Техен... — Чонгук занес его внутрь бунгало и, положив на кровать, начал раздевать.

Техен не помогал ему освобождать себя от одежды и, отвернув голову к широченным проемам, заменяющим окна, разглядывал белые занавеси, которые задувал легкий ветерок.

Во время занятия любовью часть его сознания уже пребывала во сне, а другая сторона, всё еще бодрствуя, отвечала на ласки и тягучие поцелуи Чонгука. Когда ему удавалось, разлепив слипшиеся веки, сфокусировать взгляд, Чонгук, поймав с ним зрительный контакт, медленно раскачивался в нем, гладя его по взмокшим волосам, отирал со лба испарину, покрывал поцелуями, и каждое его действие было пронизано такой трепещущей любовью, что Техену казалось, Чонгук сейчас имел не его тело, а брал его душу, его суть, он просачивался в него через свою одержимую любовь и сливался с ним в единое целое... Техен растворялся в его голых объятиях, плавясь в любви, и это было настолько прекрасно, глубоко и сильно, что причиняло боль. Чонгук стирал ему выступившие слезы, ловил его рассеянную мимолетную улыбку и снова утягивал в поцелуй.

И на тот момент ничего во вселенной не имело смысла кроме любви.

***

Токсикоз замучил бедного Техена и отпустил только к десятой неделе. Сейчас он уже находился на четвертом месяце беременности, был конец мая, и вместо того, чтобы начать набирать вес, он, на фоне близящейся сессии с итоговыми экзаменами, похудел. Чонгук ругал его за болезненный вид, но Техен отмахивался, уверяя, что с ним всё в порядке.

На выходных они всегда позволяли себе дольше поспать, и на поздний завтрак домработник накрыл им столик в саду. Чонгук, как всегда, первым спустившись вниз, уселся пить свой кофе за просмотром криминальных сводок на смартфоне. Омега заканчивал расставлять еду, когда Чонгук, отвлекшись от чтения, краем глаза осмотрел поверхность стола.

— Сколько лет вы работаете у нас? — спокойным тоном обратился он к нему, не соизволив удостоить омегу своим взглядом.

Домработник, опешив, замер на месте с графином свежевыжатого апельсинового сока.

— Скоро будет четыре года, господин, — осторожно подал он голос, пока не совсем понимая, к чему был этот вопрос.

Чонгук провел по экрану и, выключив, убрал телефон. Он расслаблено сидел, закинув ногу на ногу, и, качнув мыском тапочек, неторопливо отпил из чашки, уголок его рта дернулся, заострив черты лица... Он выжидал, зная, как эта затянувшаяся пауза сказывается на допрашиваемых. Это заставляло их нервничать.

— И за эти четыре года вы так и не поняли, что Техен ничего не ест с тестом бриошь? Ни хлеб, ни булочки, ни сэндвичи. Он терпеть не может бриошь.

Омега, покраснев от напряжения, молчал, не находясь чем ответить. А Чонгук, вернув чашку на блюдце, наконец удостоил его своим колючим резким взглядом, приказав:

— Уберите это со стола, и чтобы больше никакого бриошь.

Домработник, повинуясь, тотчас кивнул и трясущимися руками схватился за хлебницу. Чонгук продолжил, не повышая на него голоса:

— Вчера, когда я заходил на кухню взять себе выпить, за мной зашел и Техен, вежливо, замечу, попросив вас подогреть ему еду, но вы в грубом тоне указали ему самому это сделать, пока что-то там резали на доске. Техен вам не стал ничего отвечать, он молча сам всё сделал, а потом еще и вымыл за собой посуду. Он не конфликтный человек, и всегда предпочтёт избежать отвечать на грубость грубостью. Теперь скажите мне, за что я вам плачу зарплату, если мой муж выполняет за вас вашу работу? Если вы еще раз, — взгляд Чонгука, потяжелев, стал остерегающим, и что-то неуловимо изменилось в его позе, плавно переходя из расслабленной в угрожающую, у омеги перед ним на глазах проступили слезы, — посмеете с ним таким тоном разговаривать, то вылетите отсюда с такой отрицательной рекомендацией, что вас нигде на работу не возьмут. Уж я постараюсь, чтобы не взяли. Второго предупреждения не будет, отныне будьте предельно внимательны по отношению к Техену. Обидите его, и я сломаю вам жизнь. А теперь приготовьте для него зеленый смузи и принесите ему фруктовый салат с йогуртом. Позже подадите ему сладкий чай с лаймом, только теплый, не горячий, вчера он обжег язык, когда ел рамён.

Стараясь совладать с эмоциями, омега заморгал, лицо у него горело от стыда — было унизительно обидно слышать жесткий нагоняй от человека, который тебе по возрасту в сыновья годился, хоть и был твоим работодателем.

Чонгук, недовольно глянув в его сторону, рявкнул:

— Чего застыли на месте, можете ступать.

Домработник, вздрогнув, пришел в себя:

— Прошу прощения, господин, впредь такое не повторится.

Спустя полчаса появился и сам Техен, заспанный, с отекшим лицом, в растянутых шортах и футболке. Держа в руках старенького Тани, которому уже было лень самостоятельно передвигаться, он вышел в сад и, зацепившись за шланг на траве, споткнулся. Разозлившись, он раздраженно скинул свои резиновые шлепанцы и босиком прошлепал к столу. Чмокнув Тани в носик, Техен выпустил его на землю и, подвинув к себе стул, плюхнулся на него, вытянув ноги вперед.

Чонгук, окатив его взглядом, усмехнулся:

— Мне, как я понимаю, доброе утро не говорить?

— Оно было бы добрым, если бы я встал днем, — охрипшим сонным голосом пожаловался Техен и провел ладонью по пушистой копне волос, торчащих на макушке.

— А чего не доспал? — Чонгук, давно завершив свой завтрак, теперь переписывался с друзьями, что звали его в полдень заехать к ним на дачу на барбекю с попойкой.

— Ты ушел, оставив дверь в балкон открытой, — забрав со стола свой отвратительный, но полезный смузи, Техен отпил немного и, сморщившись, облизал губы. — Внутрь залетел большой жук, и мне пришлось нехотя просыпаться и спасаться бегством, — Техен выдал свою фирменную квадратную улыбку, и от того, что веки у него были слегка опухшими, глаза скрылись, оставив лишь дугу густых ресниц. — Теперь это его спальня, Гуки.

Чонгук рассмеялся с его слов и любовно обласкал его взглядом: таким невыносимо милым становился Техен, когда обаятельно гримасничал. Любить его доставляло ему извращенное удовольствие: сладкое, горькое, острое на вкус.

— Сам ведь просил выключить кондиционер и открыть балкон. Я покурить выходил, видимо забыл потом сетку на двери задвинуть.

— Так ты вчера лег после душа не высушив волосы, если бы я позволил тебе оставить кондиционер, а ты его любишь еще и на полную мощность включать, то простудил бы голову. А ты, когда болеешь, очень плохо болеешь, Чонгук. Вспомни, как в прошлый раз почти неделю температурил, — Техен отправив в рот ложку фруктового салата, глянул на него, словив тот момент, когда Чонгук неотрывно любовался им, вкрадчиво улыбаясь довольными глазами.

В полдень, отказав своим друзьям, Чонгук вывел Джип и, собрав все необходимые вещи для пляжного пикника, повёз Техена провести день на море. Искупавшись в прохладной воде — в конце мая море еще только прогревалось, и на пляже помимо них мало кто отдыхал — они поочередно помазали друг друга противозагарным кремом и изнеженные улеглись на шезлонги, обсуждать свои планы на будущее... теперь уже включая в них еще не родившегося, но уже любимого ими Чонына.