ПЫЛАЮЩИЙ

Оранжевый свет от закатного солнца, греющий стоящего у окна Чонгука, почти сполз с него, охладив его образ, когда до Техена дошло, что он слишком долго немо созерцал мужа, пытаясь его понять.

На Чонгуке была кристально-белая накрахмаленная рубашка без единой складки и синий в полоску галстук, удавкой сжимающий ему горло. Техен не сомневался, что тот сейчас также стискивал кулаки в карманах своих строго утюженных брюк. Серьезный взгляд его бесцельно был направлен куда-то вдаль, брови опасно сведены на переносице, а челюсть плотно сжата. Рабочие мысли, занимающие его голову, заставляли то и дело хмуриться, и морщинка, пролегающая по лбу меж сведенных бровей, делала черты и так жесткого лица еще более пугающими.

Техен, закончив складывать вещи, уселся на кровать и не заметил, как увлекся, засмотревшись на него со стороны. Чонгук сейчас выглядел слишком сосредоточенным. Почему-то не удавалось отвести от него взгляда, было что-то такое в его облике, что цепляло и удерживало внимание на себе. У Чонгука была осязаемо сильная аура, и Техен, приглядываясь к мужу, подумал о том, что все, кто попадет под поле его влияния, рано или поздно увянут. Ему невозможно было сопротивляться. Ему невозможно было противостоять. Во всем его образе прослеживалось нечто подчеркнуто отрицательное... и это всегда безотчетно пугало своей неизвестностью.

Переводя взгляд в окно, Техен вспомнил, как вчера, собирая грязную одежду в корзину, заметил кровь на рукавах его рубашки. Чонгук вчера вернулся домой позднее обычного, сказав, что задержался на допросе. Техен знал, что некоторых политических подсудимых особенно жестоко пытали, дабы выбить у них нужную информацию или ложное признание. И он не желал даже близко допускать мыслей о том, что Чонгук делал в следственном кабинете, допрашивая неугодных ему личностей.

Цена их мирного сосуществования заключалась в том, что Чонгук всегда держал крышку ящика Пандоры прочно запертой. У него имелись разные секреты от него, и Техен это знал, как и знал то, что он сам не хочет, чтобы эти тайны всплывали наружу. С жестокой голой правдой любить Чонгука стало бы мучительно тяжело... а Техен и так часто ходил близко от той опасной черты, что разделяла большую любовь от большой ненависти.

Когда Чонгук, развернувшись к нему, полоснул его холодным взглядом, Техен успел вернуть себе невозмутимость, стерев с лица растерянное выражение, и поднялся на ноги:

— Я собрал твои вещи в сумку, положил всё, что ты просил. Перед отлетом только проверь, — сухо уведомил он, после чего вышел из комнаты.

Чонгук молча проводил его глазами, пока за ним не захлопнулась дверь. Никому не под силу было вывести его из душевного равновесия, никому, кроме Техена. И эта маленькая слабость перед ним сильнее всего била по безжалостному сердцу Чонгука. По любящему сердцу, которое билось только ради этого омеги.

«Не уезжай», — всего-то надо было ему сказать... и Чонгук с готовностью отменил бы все свои планы. Он хотел этого, хотел, чтобы Техен остановил его, сам, но тот ведь никогда этого не скажет. Как и никогда не предпримет первым попытку к примирению после ссоры.

Чонгук улетал в Лас-Вегас посмотреть боксерский матч действующего чемпиона мира, на неделю вместе с двумя друзьями, один из которых был криминальным юристом, другой — сыном мэра, получившим вместе с ним юридическое образование, и теперь, заручившись отцовской поддержкой, готовил себе политическую карьеру. В позапрошлом году Чонгук с отцом летал в Лондон, на финальный матч лиги чемпионов, где выступали Манчестер Юнайтед с Баварией, игра проходила на стадионе Эмирейтс, и Намджун с Сидом присоединились к ним, приехав из Кембриджа. Тогда Чонгук отсутствовал дома четыре дня, и Техен был даже рад этой разлуке — ему нужно было отдохнуть от него и подумать в одиночестве. Сейчас же Чонгук уезжал на неделю, и Техен совсем не хотел этого, хоть и вида не подал, когда муж заявил об отъезде.

Отношения их испортились еще вечером воскресенья, сейчас была уже пятница, а лед между ними не сдвинулся с места.

На банкете в честь юбилея мэра, куда Чонгук был приглашен с супругом, ему не понравилось то, как Техен непринужденно беседовал с одним из гостей. Чонгука не остановил и тот факт, что этот альфа, с которым Техен весь вечер разговаривал, был женат, и его омега также находился рядом с ними. Такие вылазки на светские вечера никогда не обходились без ревнивых всплесков со стороны Чонгука, и Техену к подобного рода скандалам и поведению было не привыкать — Чонгук никогда не сводил с него глаз, и стоило ему заметить, как какой-то альфа пялится на его омегу, или Техен проявил малейший интерес к одному из гостей, Чонгук приходил в злое раздражение. Он, как и прежде, ревниво жаждал, чтобы интерес Техена ограничивался только им одним, ведь его собственное внимание всегда занимал он один.

Чонгук весь вечер следил за мужем, не имея возможности вырваться из узкого круга высокопоставленных чиновников, с которыми ему необходимо было поддерживать дружеские отношения, а Техен за бокалом шампанского был погружен в обсуждение с четой Кван, владельцами корпорации, которая создала комиссию с программой внедрения биотехнологий в области сохранения и использования генетических ресурсов для производства продовольствия. Это была не совсем та сфера, которой сейчас занимался сам Техен, но ему интересно было послушать про данный проект. Он время от времени ловил на себе колючие взгляды явно недовольного мужа, но прерывать общение не собирался.

Разговор их позже оборвал сам Чонгук, сумев освободиться от вынужденного общения, подошел к ним в своем черном смокинге с бабочкой, которая ничуть не смягчала его строгий и надменный образ, и, смерив их взбешенным взглядом, по-собственнически обняв Техена за талию, увел мужа с собой. Тот, натянуто улыбнувшись, еле успел попрощаться, извинившись за столь резкий уход. До конца вечера Чонгук сердито не отпускал его ни на шаг от себя, грубо сжимая за талию, и даже когда Техен попросился в уборную, не отпустил, сопроводив и туда. Вечер был безнадежно испорчен. К концу банкета обстановка накалилась до предела, Чонгук готов был убить Квана, который продолжал высматривать среди гостей Техена, надеясь возобновить с ним интересную беседу. И, наверное, он имел бы наглость опять пригласить омегу за их столик, если бы, не встретившись с мстительным взглядом его мужа, славившегося в их кругу беспощадным прокурором, не прочитал там прямую угрозу.

За весь путь до дома они не проронили ни слова, Чонгук жег его взглядом, а Техен, стараясь сохранять спокойствие, пытался не реагировать на это и не вестись на провокацию, которая обещала закончиться дома громким выяснением отношений.

Когда они доехали, Чонгук не дал ему самому пройти внутрь и, грубо схватив за запястье, потащил на второй этаж. Он сильно стискивал ему кисть, и корпус металлических часов впивался в кожу, Техен, кривясь от боли, торопливо поднимался за ним по лестнице. И стоило им скрыться в своей комнате, как Чонгук, не выпуская его руку, закрыл за ними дверь и, порывисто развернувшись, влепил ему хлесткую пощечину.

— Ты знаешь, за что!

Он прошел к софе и, сняв с себя пиджак, швырнул его на подлокотник, после чего сорвал с горла бабочку.

Техен не обернулся и рукой место удара, что сейчас горело огнем, по инерции не накрыл. Несколько секунд переваривая случившееся, он, обомлев, просто стоял на месте, и Чонгук ждал, что тот повернётся, что-то резкое скажет... И он правда хотел этого, хотел, чтобы Техен в истерике напал на него с упреками в необоснованной ревности, не имеющей берегов и предела, и тогда... тогда он разошелся бы по полной и смог бы даже оправдать себя за этот внезапный удар, за то, что не выдержал и сорвался, но... невысказанные обвинения повисли в воздухе тяжелым ядовитым облаком.

Техен, беззащитный затылок которого Чонгук сейчас в нервном ожидании буравил из-за того, что голова у того была обессиленно опущена, судорожно вздохнул и, не став оборачиваться и одаривать его даже обиженным взглядом, покинул комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Не захлопнув громко и показательно, а вот так, не уронив свое достоинство... Чонгуку настолько отвратительно во время их ссор давно не было. Техен со своим немым осуждением гордо и медленно резал его, подобно тупому ножу.

Ночью, не став ночевать в комнате маленького Чонына, как того ожидал от него Чонгук, вернувшись в спальню, Техен при приглушенном свете лампы начал переодеваться. Чонгук, лежащий в постели и пристально наблюдающий за ним, заметил, что у омеги, когда он застегивал пуговицы на пижаме, подрагивали руки. Техен был взвинчен и расстроен, хоть и старался этого не показывать.

Последующие три дня они почти не обмолвились и словом — каждый изображал гордое равнодушие, которого тяжело давалось придерживаться ночью в одной постели. Чонгук скучал, и Техен это знал, отворачиваясь к нему спиной, засыпая почти на самом краю кровати — как можно дальше от него.

Правда, выдержки Чонгука надолго не хватило...

Он сорвался вчера в душевой. Приехав из суда, поднялся наверх в спальню и заглянул в ванную вымыть руки, в то время как Техен, вернувшийся с работы раньше, принимал душ. Чонгук прошел к раковине, а Техен, заметив чужое присутствие, выключил воду и выглянул из душевой кабины. Они переглянулись, но даже не поздоровались. Техен отвернулся, продолжив спокойно домываться дальше, а Чонгук, держа руки под краном, не торопился оборачиваться вперед и откровенно скользил взглядом по голому телу мужа за парным стеклом, мешающим полному обзору. Чонгук хмыкнул и, отвернувшись, бросил на себя в зеркале короткий хищный взгляд. Он выключил воду, ослабил галстук, пару раз резко дернув за горловину, и стремительно ворвался в душевую, за локоть вытащив оттуда Техена.

Трахал он его с ненасытной страстью, бесцеремонно уложив грудью на широкую раковину, не став раздеваться, а только расстегнув себе ширинку. Пряжка ремня врезалась в бедро Техена в след ритмичным толчкам, кожа саднила, жжение у самого входа от распирания смешивалось с каким-то ненормальным отчаянным удовольствием каждый раз, когда Чонгук намеренно проходился по простате, желая не столько доставить наслаждение, сколько проучить, по-своему показав этим, что не один он истосковался, что, то, что между ними творится — взаимно.

Ноги дрожали и разъезжались на скользком полу, мрамор холодил кожу живота, заставляя знобить, но когда Техен, прижав ладони к краю раковины, попытался отодвинуться, хватка Чонгука сзади на его шее сделалась стальной. Он смотрел на него через зеркало пустым, безжалостным взглядом — в возбужденно расширенных зрачках отражались похоть и злость с нетерпением. Техен плотно сжимал губы, чтобы не стонать. Шлепки о распаленную влажную кожу ягодиц участились. Чонгук с рвением врывался в него.

В какой-то момент, нагнувшись к нему, он полностью прижался к мокрой спине и, не пожелав справляться с обуревавшими его эмоциями, сильно прокусил кожу у основания шеи рядом с плечом, вырвав у не ожидавшего укуса омеги приглушенный вскрик. Техен, превозмогая пронзившую его боль, прерывисто задышал и, шумно вздохнув, зажмурил слезящиеся глаза. Чонгук, почувствовав, как тот затрясся, замер и, отлепив омегу от холодного покрытия, достал из него член. Развернул к себе и обнял. Он крепко держал его в руках, понимая, что если сейчас ослабит хватку, то Техен на ослабевших дрожащих ногах не удержится.

Техен позволял себя держать, не предпринимая попытки отстраниться. Он стискивал взмокшую рубашку Чонгука по бокам и тяжело дышал, пытаясь успокоиться. А когда, задрав голову, встретился с чересчур внимательным взглядом мужа, то полностью растерялся, осознавая в столь интимный и (в прямом и переносном смысле) обнаженный момент, насколько он уязвим и раним перед этим опасным мужчиной. Долгие годы совместной жизни ничего не изменили в раскладе их отношений. Техен всецело находился в его власти.

С широко раскрытыми глазами, сверкающими от пелены навернувшихся слез, с неприятием и непониманием, он взирал на него в ответ...

А глаза у Чонгука были насыщенно темные, гипнотизирующе глубокие, и отражалась в них... живая и жестокая любовь. Та самая, которой умел уродливо любить один Чонгук.

Дальше он брал его на весу, прислонив спиной к душевой кабинке и заставив обхватить свои бедра ногами.

Техен хватался за его крепкие плечи, стискивал его бицепсы и, опрокинув голову назад, скулил, когда Чонгук, до конца насадив его на свой крупный член, имел в темпе, не вынимая. Шум льющейся из душевой воды еле подавлял звук его коротких и частых стонов. Кончил он первым, забрызгав рубашку мужа. И после этого Чонгук еще продолжил двигаться в нем, пока нутро Техена от продолжительного трения не стало слишком чувствительным. Зажмурившись, омега из последних сил сжал его в себе и, обхватив за шею, сдавленно попросил:

— Хватит, я больше не могу...

Чонгук сразу остановился, осторожно выскользнул из него и дал опустить ноги вниз. Техен почувствовал, как сразу из раздраженного и не успевшего сжаться ануса неприятно потекла по внутренней части бедра сперма. Всё тело ощущалось бескостным и слабым, словно его выпотрошили.

Чонгук не отпускал его от себя, продолжая прижимать к своему телу обхватив за талию. Техен медленно отходил... И если его ни разу не поцеловали, пока грубо имели, то сейчас он почувствовал невесомое нежное касание губ к своему плечу, рядом с саднящим местом укуса.

— Все в порядке? — спросил Чонгук, поглаживая его поясницу и продолжая ненавязчиво удерживать в вертикальном положении.

Техен отрешенно кивнул, не став ничего отвечать, тихо отстранился от него и, избегая пересекаться с ним глазами, забрался в кабинку дальше домываться.

Но этот внезапный жаркий секс никак не поспособствовал потеплению отношений.

После ужина Чонгук допоздна заперся в своем кабинете, позабыв о времени, и когда ночью, стараясь не шуметь, чтобы ненароком не разбудить спящего мужа, потирая усталые глаза, проник в комнату, оказалось, что Техен вовсе не спал, а дожидался его прихода, сидя посередине кровати в позе лотоса. Переодетый в свою уютную смешную пижаму с мультяшным принтом, вызывающим теплое желание защитить и уберечь его.

Пройдя внутрь, Чонгук перевел на него всё свое внимание, давая понять, что готов выслушать, и Техен, не став затягивать, спокойным голосом отчетливо сказал:

— Больше никогда не смей поднимать на меня руку. Я не стану терпеть к себе такое отношение. Я ничем не заслужил этого. И ты тоже это знаешь.

Он не закатывал глупых истерик, не бросался пустыми угрозами подать на развод, понимая, что этим он только разозлит и рассмешит мужа. Который никогда ничем не гнушался, чтобы удержать его при себе. Чонгук был слишком силен по всем фронтам. А от таких жестоких собственников живыми на своих двоих не уходят. Техен это прекрасно осознавал и во время их ссор, проявляя хладнокровную сдержанность с равнодушием, ничего лишнего, что спровоцировало бы мужа на крайности, не говорил.

Чонгук это тоже понимал и был благодарен Техену за то, что тот специально ничего не усложнял, превращая их жизнь в ад, был отходчивым, великодушным и умел прощать.

— Я не сдержался. Этого больше не повторится, обещаю.

Техен кивнул, давая понять, что принимает его ответ. И продолжил:

— Знаешь, в чем твоя проблема? В том, что ты до сих пор думаешь, если выпустить меня из золотой клетки, то я непременно улечу. Ты так и не понял, что я сижу в ней не потому, что ты меня крепко держишь, а потому что я люблю тебя... Всегда любил, — Техен запнулся и, отвернувшись, с горечью вздохнул: — Даже будучи ребенком, столкнувшись с твоей жестокостью, я ни разу не желал скрыться от тебя... Я учился мириться с тобой, но никаких мыслей о побеге не допускал. Однако, сколько бы я тебя не любил, тебе всегда меня было мало, ты всегда хотел и требовал большего... а я очень устал. Ты перегибаешь палку и изводишь меня. Изводишь нас обоих.

Но ведь вопрос был не в доверии и сомнениях, разжигаемых неуемной ревностью. Чонгук клетку, которая подразумевала с его стороны железный контроль, закрытой держал не потому, что боялся, что омега упорхнет от него, если дать слабину, а потому что не умел иначе любить.

На всё это ему ожидаемо нечего было ответить. Свое скупое сожаление Чонгук выразил через мягкий поцелуй в щеку, которую ударил. Улегся в постель под одеяло, тронул его за плечо и, нагнувшись, на несколько секунд прижался губами к скуле. После чего, не став обнимать, откатился на свою половину кровати. А Техен ждал... ждал, что обнимет. Привык, за долгие годы.

В субботу днем на арендованном бизнес-джете Чонгук улетел. Техен вернулся из лаборатории в четыре, заперся в спальне и, прижав к себе подушку мужа, расплакался от с утра сковавшей душу тоски. Он не представлял, как проживет эту неделю без него, когда на сердце от не зажившей ссоры так больно тянуло. Невыносимо захотелось, чтобы Чонгук никуда не улетал, чтобы прямо сейчас появился на пороге их комнаты и, наконец-то, обнял его... Техен вжал бы голову в изгиб его шеи и, вдыхая запах альфы, простил бы ему всё... лишь бы эта ноющая боль по нему прошла.

Он безутешно плакал, отпустив себя. Многое накопилось за последнее время. А когда слезы высохли, и плечи перестали подрагивать, он еще несколько минут сидел без движения, утомленно уставившись в оконную раму, где по ту сторону стекла бился о нее жирный мотылек.

— Тэ-тэ! — периодически вопил снизу Чонын, зовя папу поиграть с ним. Он находился в саду вместе со своим няней.

Техен вымученно улыбнулся и заставил себя пройти в ванную, плеснуть в опухшее красное лицо холодной воды. Надо было собраться с силами и спуститься к сыну.

***

Обратно в Сеул Чонгук должен был прилететь ночью, и перед тем, как сесть в самолет, он написал Техену не дожидаться его и лечь спать вовремя. Поскольку у того был чуткий график сна и любые нарушения плохо сказывались на его нервной системе, он старался следить за тем, чтобы не перебивать его режим.

Во время полета из-за сложившихся неблагоприятных метеоусловий капитан предупредил, что самолет посадит на час позже намеченного времени, и эта новость обострила у него чувство смутной тревоги, что Чонгук заливал бокалом виски. Желание побыстрее добраться домой и, наконец, сжать в объятиях Техена, причиняло его сердцу почти физическую боль.

Вся неделя его отдыха была отравлена тоской по мужу. Зрелищный боксерский матч, партия с друзьями в пай-гоу покер в лучшем казино Лас-Вегаса, роскошный пентхаус в отеле Ария Скай Сьютс и джакузи с двумя загорелыми шлюхами, которых он драл без тормозов так жестко и грязно, как никогда не позволил бы себе прикоснуться к ментально хрупкому, скромному мужу — всё пролетело для него в зыбком тумане. Чонгуку не удавалось ни на чем сконцентрироваться. За барной стойкой отеля, где они с друзьями ежедневно напивались, он бездумно крутил в руках телефон, взгляд его затягивался, уплывая в даль... Чонгук отвечал на вопросы, рассеянно усмехался, скупо участвуя в разговоре, а все мысли и чувства тем временем поглощались объектом его любви.

Когда он из аэропорта прибыл домой, на часах уже переваливало за три. Не став стучаться, он своим ключом открыл дверь и, оставив вещи в коридоре, тихо ступая, прошел в гостиную, откуда лился слабый свет лампы.

Техен, дожидаясь его, уснул на диване. Край клетчатого одеяла, которым он наполовину укрылся, свисал вниз, норовя полностью сползти с него. Книга, которую он читал, выпав у него из руки, валялась на полу. Заушник очков с одной стороны выбился из-за уха, и оправа почти съехала на кончик носа.

Чонгук бесшумно подошел ближе и, поправив плед, аккуратно опустился на диван рядом с ним. Из радионяни, что стояла на журнальном столике, доносилось сладкое сопение спящего Чонына. Чонгук устало уронил лицо в свои ладони и несколько минут прислушивался к дыханию сына с мужем. После чего, тяжело вздохнув, он осторожно снял очки с Техена, убрав их на столик, и поднял с ковра упавшую книгу, развернув ее к себе обложкой. Это была детская книга с красивыми иллюстрациями и печальным названием — «Самый одинокий кит на свете».

Самый одинокий, поскольку этот кит, вид которого не сумели определить ученые, считая его мутантом или гибридом, пел на такой уникальной частоте, что остальные киты не способны были его услышать, из-за чего он не мог ни с кем общаться и все время находился один.

Некоторые индивидуумы китов могли жить более ста лет. И Чонгук, пролистывая красочные страницы на выдохе произнес:

— Сто лет одиночества...

В конце этого одиночества ждала трагическая смерть. Как считали многие ученые, занимающиеся геронтологией, киты погибали оттого, что слепли, после чего просто разбивались.

Меж последних страниц книги Чонгук нашел вложенную туда маленькую записку, где почерком Техена было написано:

«Среди множества смыслов я всерьез задумался о том, как мы живем, насколько мы рядом, даже если мы вместе.»

Чонгук перечитал ее дважды, и от ударившего по нему осознания глаза непроизвольно увлажнились, и слова перед взором расплылись в кляксы.

Вернув клочок бумаги на место, он закрыл книгу и, оставив ее, протер глаза, надавив большими пальцами на веки.

«Ведь... ведь, когда больно — болит... Ты меня понимаешь, да, Чонгук?»

Чонгук прекрасно понимал, ему сейчас тоже было плохо, он сам уставал от извечных эмоциональных качелей, раскачивающих их нездоровые отношения.

Техен рядом слабо зашевелился, поморщив нос и откинув на подушку зажатую в кулачок руку, дальше засопел. Чонгук давно обратил внимание на то, что Техен, складывая кулак, всегда прятал большой палец внутрь. Раньше он это находил даже забавным, было в этом жесте что-то детское и беззащитное... Пока ему на просторах интернета не попалась об этом статья по психологии. Оказалось, манера прятать большой пальчик в кулак говорила о замкнутости, уязвимом внутреннем мире и об избыточной эмоциональности человека. Такие личности испытывали тревожную потребность спрятать себя и тем защитить от внешнего мира, вот почему большой палец, символизирующий «Я», безопасно скрывался внутри кулака.

Техену недавно исполнилось двадцать семь, у него было взрослое тело, взрослые проблемы с обязанностями и чувствительное сердце ранимого ребенка. Мы всегда остаемся в том возрасте, в котором нас недолюбили, твердит мир психологии. И Техен навсегда остался тем одиннадцатилетним малышом, на Рождество потерявшим своего папу.

Чонгук взял его руку в свою и, бережно распрямив кулачок, поцеловал внутрь ладони, прошептав:

— Прости меня, — и в это короткое «прости» он вкладывал абсолютно всё. Всё свое сожаление.

Техен, просыпаясь, медленно разлепил веки и, несколько раз моргнув, сразу потянулся к нему обнять.

— Я скучал, — признался он охрипшим голосом и поцеловал в шею и плечо, куда смог дотянуться.

Чонгук в душевном порыве смял его в объятиях и, шумно втянув в себя родной запах, замер, продолжая крепко стискивать Техена, которого так сильно боялся отпустить, ведь всегда казалось: отпустит — потеряет. Чувства захлестнули его: весь он был измазан любовью как клейкой липкой субстанцией, и оттого, как сильно он любил этого человека, в груди меж ребер жгло болью.

— Неделя без тебя показалась вечностью. Я не хочу без тебя жить, — признался Техен, поглаживая его спину, не разрывая объятий.

Ответ Чонгука был прост и намного более силен по значению:

— Я не могу без тебя жить.

***

Чонгука — сухого материалиста с рациональным мышлением — никакие культурные мероприятия, собирающие в себя возвышенных и робких личностей, не интересовали, тем более, если это касалось современного искусства, продукт которого он зачастую считал бредом больного мозга. Более-менее охотно он шел только на научные выставки инновационных проектов, и в этом феврале, когда они с Техеном посетили экспо в Катаре, ему понравился только отдел «технология будущего». Самыми скучными для себя он находил художественные вечера, презирая лживую одухотворенную богему. Обычно он ни с кем не заговаривал на таких мероприятиях, держась максимально обособленно и не уделяя никакого внимания самим картинам. Выпивая бокал предложенного мартини, он, погруженный в свои рабочие мысли, с претенциозным видом ходил по залу, и если кто-то целенаправленно пытался с ним вступить в беседу, то тут же жалел, сталкиваясь с его колким унижающим безразличием и пассивной грубостью. Он принимал участие в таких культурных вечерах исключительно ради любимого омеги, сопровождая Техена, который в отличие от него любил искусство.

И на этот раз Чонгук, прознав про закрытую выставку одного известного азиатского художника-сюрреалиста, раздобыв пригласительные, повел туда мужа.

Где приобрел для него картину за три миллиона долларов, сделав ему роскошный подарок. Техен, обойдя все коридоры, увешанные полотнами, вернулся к одной раме и дольше задержался перед ней. Чонгук подошел к нему сзади и тоже пригляделся — широкие кроваво-бордовые замахи на холсте делали картину воплощением безумства и агонии.

— Тебе она понравилась? — спросил он, чуть склонив голову к его уху.

Техен, мелко вздрогнув, поспешно обернулся и затем, обратно отвернувшись к полотну, кивнул.

— Да, очень. Сильная картина. В ней сокрыта дикая, первозданная боль. Подобна природным катаклизмам. Накроет тебя за раз, и ты захлебнешься в ней. — Одним глотком он осушил свой бокал. — Она как твоя любовь, — и, поставив его на поднос мимо проходящего официанта, ушел, оставив задумавшегося Чонгука с картиной наедине.

Когда они ночью вернулись домой захмелевшие, улыбающиеся, в приподнятом настроении и, торопливо, мокро целуясь, кое-как добрались до своей спальни, Техен обнаружил это полотно лежащим у них на кровати в подарочной упаковке.

Он оценил красивый жест мужа, поблагодарил его и во время занятия любовью, когда Чонгук с жаром обладал им, разложив на шелковых простынях, сначала глаза в глаза плавно толкаясь в него, затем, впечатав в свою грудь, кожа к коже в сидячем положении... Техен, царапая и впиваясь короткими ногтями в его плечи, прислушивался к тяжелым, рваным вздохам, щекотно опаляющим ему ухо, и, оглядываясь на холст — лунный свет с тенями, гуляющими по комнате, мимолетом освещал ее, делая картину устрашающе красивой, — представлял себе, как тонет в красной бурлящей реке. И тогда, ища в муже свое спасение, он беспомощно жался к нему. Казалось, Чонгук не даст ему захлебнуться...

***

После окончания Ёнсе и рождения Чонына Техен, полгода отдохнув, записался на программу повышения квалификации кадров в сфере биоиндустрии в государственный исследовательский центр биоинженерии и, получив сертификат, устроился на работу с неполной занятостью в частную биотехнологическую компанию, где трудился в лаборатории среди небольшой команды ученых по созданию трансгенных растений.

Техен был ленив, недисциплинирован и непостоянен, очень редко проявляя в чем-либо трудоголизма, хотя ответственности в целом не был лишен, совестно выполняя возложенные на него поручения. Он не стремился к финансовой независимости, не пытался через работу ни себе, ни мужу что-либо доказать (который ожидаемо был против того, чтобы он работал, и достаточно потрепал ему нервов, пока они не пришли к компромиссу, условившись на том, что он возьмет себе неполный график с двумя выходными). Техен не старался самоутвердиться и кем-либо стать в этом мире. Он словно жил в состоянии полу-отчуждения от окружающей его реальности, больше витая где-то там, в своем неизведанном мирке. И работал он просто ради идеи, устав от праздной жизни рядом с мужчиной, который трясся над ним и купал в роскоши, ни в чем никогда не отказывая.

И пока занятые родители пропадали на работе, Чонын быстро рос, переняв от папы самодостаточный характер. Он никогда не жаловался на нехватку их внимания и не капризничал, требуя, чтобы с ним постоянно нянчились. Чонын был весьма красивым ребенком, ожидаемо в садике к нему все тянулись, многие омежки хотели поиграть со столь красивым альфой, но Чонын не был общительным и дружелюбным мальчиком, предпочитая отдельно от других самостоятельно чем-то заниматься. Ему не было одиноко или скучно одному. И его совсем не интересовали другие дети. Со стороны он производил впечатление рассудительного и взрослого ребенка, хотя являлся еще совсем малышом. У него был своенравный и твердый характер. Он был очень терпелив, что совсем несвойственно детям, и, к сожалению, крайне мстителен — как отец, что, в свою очередь, не могло не расстраивать Техена. Если Чонына как-то задевали, он не успокаивался, пока не давал сдачи, и делал он это не импульсивно на месте, как присуще многим, а выжидал и позже мстил, чтобы наверняка.

На первый взгляд хоть и могло показаться, что у ребенка злое и холодное сердце, то, приглядевшись к нему, становилось ясно, что у Чонына своя логика и свое индивидуальное понимание справедливости, по принципам которого он следует. Намеренно, просто так, он никого не обижал. И если к чужим людям он относился весьма насторожено, держа всех на дистанции, то к родителям Чонын был сильно привязан, особенно к папе, в котором души не чаял. И часто ревностно ссорился с Йесоном, не желая делить его внимание с единственным другом.

Он вставал во враждебную позу, зажимал пухленькие кулачки и, смотря с несвойственной ребенку серьезной решительностью, сердито твердил:

— Тэтэ мой! Он мой папа! Иди к своему папе, а от моего отстань! — он говорил это от обиды, хотя знал, что родители Йесона мертвы.

Бедный Йесон, растерявшись и расстроенно сникнув, не находился чем ответить. Чонын, относящийся детям бесцеремонной жестокостью, не жалея бил по самому больному.

Разняв их, Техен уводил в сторону Йесона, что, опустив голову, гордо сдерживал слезы, и, обнимая мальчика, утешал, прося не обижаться на глупую детскую ревность Чонына, заверяя, что они с Чонгуком очень любят его.

Позже вечером, прознав обо всем, Чонгук забирал Чонына в свой кабинет и, усадив его себе на колени, вёл с ним строгую воспитательную беседу. И когда он просил сына рассказать о случившемся, малыш, заерзав, устраивался поудобнее и принимался возмущаться, что хоть Йесон и его хён, он бесится, что тот не отлипает от его папы и смотрит на него с большой-большой любовью.

— Но ведь Тэтэ только мой папа, мне это не нравится, — как-то по-взрослому вздыхал Чонын, сдувая со лба упавшие прядки.

Чонгук усмехался про себя, как никто другой хорошо понимая ревность сына, который пошел весь в него. В детстве он тоже часто ругался с Хэвоном за внимание папы и не упускал ни единой возможности напакостить старшему брату. Намджун тоже был ему как брат, и его сына Чонгук на могиле друга обещал любить и защищать как родного.

***

Летом, из-за плотного графика не сумев выбраться на полноценный отпуск, Чонгук с Техеном, взяв детей, в одну из жарких пятниц с утра прибыли в эко-отель с частным пляжем в Канныне.

На ресепшене их радужно встретил администратор и, угостив прохладительными коктейлями, повел внутрь — показывать отель почетным гостям, коими являлась семья Чонов.

Основной корпус отеля, что представлял собой единое семиэтажное здание с огромным бассейном и водными горками для взрослых, кишел людьми, и из-за громкого шума на фоне голос администратора-омеги было практически не расслышать. Неподалеку от основного здания находился еще отдельный комплекс, заложенный посреди соснового бора в виде ряда одноэтажных и двухэтажных кедровых домиков с личным выходом в бассейн. В эту часть отеля селили только высокопоставленных людей или знаменитостей, что желали спокойно отдохнуть в тишине и без слежки папарацци, поскольку выход сюда допускался только заселенцам домиков со специальным пропуском. Эти пропуски не выдавались постояльцам основного корпуса отеля.

Зеленая территория была полностью ухоженной, домики были поставлены средь гущи деревьев, лужайки имели идеально остриженную траву, а тропинки, ведущие к ним, пестрели кустами и клумбами разноцветных цветов. Всё вокруг радовало глаз.

Чонын из-за того, что ему вчера снился кошмар, плохо спал, и учитывая, что в путь они выехали ранним утром, теперь малыш вяло клевал носом и, держа папу за руку, жался к его ноге, засыпая на месте. Естественно, не обходилось без его сонного ворчания, он на все раздражался, ругался с Йесоном и то и дело беспокоил папу, дергая того за запястье. Чонгук, чтобы сын не мучил Техена, забрал его в объятия, и стоило ему поднять Чонына на руки, как ребенок, поджав губы, перестал хныкать и, сразу затихнув, уложил голову на плечо отца.

Подавляющая аура отца всегда действовала на него успокаивающе. Чонын его сторонился, с ним ему не удавалось так своевольничать, как с добрым и уступчивым папой, но он не боялся отца, и Чонгук сам старался не взращивать в нем страха перед собой. Его собственный отец никогда не подавлял их с Хэвоном своей властью. Они глубоко уважали его, любили, считались с его авторитетом в семье, и Чонгук хотел, чтобы Чонын так же доверял ему, уважал, а не трясся перед ним от одного его резкого взгляда, которым он мог иногда награждать сына, когда у того случались редкие капризные припадки.

Техен, облегченно вздохнув, благодарно улыбнулся ему и остался стоять вместе с Йесоном у ряда делюкс домиков, дальше шли люксы и немного отдаленно от них — сьют лагуны. Чонгук вместе с администратором продолжили обход. И когда омега, рассказывая о преимуществах и различиях номеров, привел их к отдельному бассейну одного из двухэтажных люкс коттеджей, Чонгук остановился, заметив впереди идущего с мостика в сторону тропинки Мин Юнги с прижатым к уху телефоном.

Якудза был одет в шорты и рубашку с короткими рукавами, полы которой были полностью распахнуты, сухое накаченное тело вразброску покрывали татуировки, на ногах у него были резиновые шлепки. Глаза его скрывали темные солнцезащитные очки, но когда он, завершив разговор, убрал телефон в карман, то, завидев Чонгука, снял очки, сощурив свои мелкие жесткие глаза на бледном, неизменно холодном лице — загар его не брал, солнце его никогда не любило.

Администратор рядом, почувствовав неладное, запнулся, и Чонгук, слегка мотнув головой, велел ему отойти в сторону. Юнги пересек мостик и, поравнявшись с ним, сдержанно кивнул в знак приветствия. Чонгук ответил ему тем же. Чонын, заснув в объятиях отца, теперь тепло дышал ему в шею, и он, поправив малышу тенниску, погладил сына по взмокшей спине.

— Тоже привез семью отдохнуть? — невозмутимо спросил он, понимая, что в семейный отель Юнги не станет водить своих шлюх.

Мин, расслабленно спрятав руки в карманы и встав к нему полубоком, повел головой, показывая в сторону двухэтажного здания.

Чонгук, проследив за его взглядом, увидел перед коттеджем со спуском в бассейн на водной горке прямо со второго этажа, Адлея — супруга Юнги. Подошедший омега стоял у кромки бассейна, держа в руках младшего сына-альфу. Малыш, обняв папу за шею, виснул на нем как обезьянка. Внутри бассейна, нацепив надувные круги на руки, шумно плескался их старший сын-омежка, еще не научившийся плавать. Адлей с улыбкой следил за сыном, подбадривая советами, как лучше двигать ножками. А мальчик старательно красовался перед папой, показывая успехи. Тэджун тем временем, попивая коктейль, загорал, лежа на лежаке. Рядом с ним на других шезлонгах сидели двое якудз. Еще одного Чонгук заметил курящим на балконе. Юнги без своей близкой охраны никуда не выбирался.

— Жарковато в эти дни, детей вывел поразвеяться, — сухо отозвался он. Можно было подумать, они с Чоном не заклятые враги, и это не якудзы после суда этой зимой взорвали машину прокурора.

Чонгук, проницательно смерив Юнги взглядом, почувствовал чужое пристальное внимание и, взглянув в сторону Адлея, понял, что омега, заметив их, напряженно следит за ними.

Сам же Юнги в это время хищно всматривался за спину Чонгука, где у тропинки стоял Техен вместе с сыном Намджуна. Мальчик, стоя на ступеньке и мечтательно задрав голову на омегу, что-то усердно просил, тыкая пальцем в направлении основного корпуса отеля, откуда доносился приглушенный шум от огромного аквапарка, после чего просто прижался лицом к животу старшего, обняв руками за талию. Омега улыбнулся ему, что-то сказав, и, ласково погладив ребенка по волосам, мягко отстранил от себя и, взяв за подмышки, поднял его наверх. Йесон с готовностью обхватил его за пояс ножками, обвел шею ручкой и, положив маленькую ладошку на лицо омеги, притянув ближе, поцеловал в щеку. Он очень хотел покататься на водных горках, о чем, собственно, и канючил все время. Техен чмокнул ребенка в ответ, пообещав ему пойти с ним в аквапарк и, не выпуская его из объятий, хотя Йесону исполнилось шесть лет, и он весил совсем не легко, зашагал вместе с ним к мужу.

Юнги, не став долго разглядывать Техена, зная, что это взбесит Чона, отвел взгляд. Неудивительно, что сын Намджуна любовно липнул к Белоснежке. Есть такие редкие люди, которые рождаются для того, чтобы их любили, они бессознательно вызывают у других чувство непонятного трепета в груди. Техен был таким же, он был рожден, чтобы альфы сходили по нему с ума. И с годами ничего не менялось.

На похороны Намджуна в прошлом году Юнги не ходил, но прислал большой алый венок. Надписей на нем, что они от якудзы, не было. Но никто и не сомневался, что они от Мина. Его выдавал почерк в виде китайских бордовых роз.

— Сколько дней планируете остаться? — поинтересовался Чонгук. В это время Чонын, зевнув, раскрыл свои темные глаза и, хлопнув длинными ресницами, посмотрел на незнакомого ему дядю. У ребенка был прямой, осознанный и острый взгляд, как у своего отца.

— В понедельник уезжаем. А вы? — Юнги коротко улыбнулся малышу, и тот, обратно уронив голову на плечо отца, рассеянно отзеркалил улыбку в ответ (что никак на него не было похоже), следом прикрыв слепящие от солнечного света сонные глаза.

— Мы в воскресенье. — Техен в понедельник утром был записан на лекцию по генной инженерии, после чего должен был успеть до одиннадцати быть в лаборатории. Пропускать лекцию он не хотел, из-за чего они решили вернуться домой вечером воскресенья, чтобы суметь нормально выспаться на работу.

Юнги держался расслабленно и абсолютно невозмутимо, но вот тяжелый взгляд исподлобья прибивал к земле. Чонгук был выше него ростом, крупнее и массивнее, его раскованная, уверенная в себе внешность всегда вселяла страх, обычно альфы даже одной с ним комплектации чувствовали себя рядом ниже, мельче, слабее, но это никогда не касалось одного якудзы. Когда они схлестывались взглядами, разница между ними в росте и в весе исчезала. Одной кровожадной породы, разные хищники. Вот кем они являлись.

Напоследок молча обменявшись нечитаемыми взглядами, мужчины разошлись. Чонгук дождался Техена, ястребом следя за ним (уж оставлять мужа без присмотра, пока поблизости находился Мин Юнги, он точно не собирался), затем вернулся к взволнованно переминающемуся с ноги на ногу вспотевшему администратору, попавшему в напряженное поле этих явно «не друзей». И распорядился омеге выделить им сьют-лагуну с большим бассейном и водными горками для детей, поскольку его племянник их любил, отказавшись дальше исследовать люкс коттеджи. Оставаться поблизости с семьей Мин он не желал.

Юнги же, сделав еще один звонок и выкурив сигарету, вернулся к мужу и забрал у него из рук заснувшего малыша. Адлей, передав ему ребенка, сказал, что хотел бы зайти в воду поплавать, и Юнги велел своим якудзам убраться внутрь, долой с глаз, поскольку никогда не позволил бы другим глазеть на его полуголого супруга. Это было неприемлемо, чтобы его омега щеголял перед чужими альфами в плавках.

Якудзы, встав с нагретых шезлонгов, ушли в дом. И Юнги, придерживая прижатого к груди сынишку, прилег на соседний с Тэджуном лежак. Тот, сразу привстав с места, что-то смеясь показал отцу в телефоне, и тот, мельком глянув на экран, беззлобно ухмыльнулся. Адлей, скинув с себя халат, нырнул в бассейн, и Юнги, краем уха слушая речь Тэджуна, засмотрелся на подтянутое тело мужа, поблескивающее на воде под лучами ярко бьющего солнца. Позже, когда он вылез из воды вместе с маленьким омежкой, который, подбежав к старшему брату, начал жаловаться, что устал купаться и хочет есть, Юнги, оставив малыша Тэджуну, сам накинул махровый халат на мужа и, завязав ему пояс, подозвал якудз обратно, сказав им забрать детей внутрь и заказать им из ресторана еду.

Когда они остались с Адлеем у бассейна одни, он не дал омеге вслед за другими пройти в дом, задержал за запястье, притянул к себе и, крепко обхватив за талию, настойчиво поцеловал в шею, сказав на ухо, что хочет его.

Чонгук, взяв папку документов, расположился под шатром и, попивая холодное пиво, изучал запутанное дело предстоящего суда. Перед ним в бассейне лениво плескался Чонын с надувным кругом, Йесон же весело катался на водных горках под присмотром Техена.

Дымя сигаретами под вентилятором, Чонгук периодически поднимал голову от бумаг и приглядывал за ними. Когда Йесону надоели горки, он подплыл к Чоныну и теперь, пересадив его себе на спину, а сам держась за доску для плавания, наворачивал в воде круги.

Наблюдая, как резвятся маленькие альфы, его мимолетно пронзало ностальгией, Йесон, внешне переняв у отца обаятельные ямочки на щеках, очень напоминал собой Намджуна... напоминал о его невосполнимой потере.

Бедный ребенок тяжело пережил смерть родителей. После того, как дедушки забрали его в Корею, он никак не мог обжиться у них и тосковал по Англии, по своему родному дому, по родителям, по их запаху. Йесон ходил вечно молчаливый и грустный, в начале пребывания у дедушек постоянно просясь к родителям и не желая мириться с тем, что их больше нет. Тем давалось еще сложнее — каждый раз, когда малыш напоминал Ким Сунану о Намджуне, его сердце обливалось кровью. Семья Кимов и Со с трудом справлялись с обрушившимся на них горем. Каждый из них тонул в своей боли.

Чонгук, стараясь развеять печаль ребенка, по возможности забирал Йесона с собой, а после того, как мальчик, очаровавшись Техеном, влюбился в него, то и сам начал чаще проситься к ним в дом. Дядя Техен казался ему не от мира сего, и это не могло не завораживать маленького альфу. Он любил его теплые объятия, его добрый нежный взгляд, его спокойный терпеливый голос, его специфичные шутки и интересные рассказы, и особенно — волшебную квадратную улыбку, вызывающую всплеск радости в душе. А ночью, стыдливо утирая слезы и прижимая к груди одежду родителей, пропитавшуюся их ароматом, Йесон виновато шептал, с детской наивностью полагая, что предает своего папу: «Папа, дядя Техен хороший, я люблю его, но ты для меня все равно самый красивый, добрый и самый-самый любимый. Ты только не обижайся на меня...». Он тосковал по родителям и, боясь, что со временем забудет их лица, всегда носил с собой в рюкзачке их фоторамку. Когда ему становилось совсем грустно, он воровато (чтобы никто не видел) доставал фотографию и поочередно целовал их лица. Так ему казалось, что он становился ближе к ним. И это продолжалось долгое время, пока течение жизни не сделало свое дело, и Йесон по-тихому, с неприятием, сам того не осознавая, смирился с их потерей.

Вытащив детей из воды, Техен полотенцем вытер их насухо и, щекоча, переодел в чистую одежду, сказав им пройти внутрь дома. Близился полдень, и солнце нещадно нагрело воздух, снаружи стояла невыносимая жара.

Дети через гостиную наперегонки побежали в кухню, пить сок. А Техен, ероша мокрые волосы полотенцем, двинулся к Чонгуку, что закопался с головой в бумаги. Обняв его сзади за плечи и склонившись к нему, он поцеловал мужа во влажную из-за духоты щеку и, поластившись, спросил, не принести ли ему еще пива, и вообще, было бы неплохо переодеться и всем вместе сходить в ресторан пообедать.

Чонгук, оторвавшись от работы, расплылся в довольной улыбке, наслаждаясь той нежностью, что, увы, так редко Техен дарил ему. Он отодвинул стул назад и, дернув к себе омегу, уронил его себе на колени, захватывая в жаркие объятия. Пальцы его принялись перебирать волосы на затылке Техена, и мягко разминать шею, глаза влюбленно горели, на губах змеилась сытая улыбка, Чонгук, шумно выдыхая в чужой рот, накрыл его поцелуем, языком проникая внутрь и углубляя поцелуй. Они целовались медленно и долго, Чонгук отрывался от его губ, заглядывал в блестящие глаза, ласкал большим пальцем скулу, подбородок, зарывался в его шею носом, вдыхал в себя его запах, терся влажными губами о кожу, пока Техен сжимал его плечи, и, поднимаясь выше, заново с упоением целовал в припухшие губы... Они просто наслаждались глубоким поцелуем, не торопясь переходить в спальню. И так было безумно приятно... Техен ощущал себя в объятиях мужа донельзя защищенным и исключительно желанным. Чувство любви в такие моменты полно и безукоризненно перекрывало всё остальное. Всё неправильное между ними.

Не это ли было истинным счастьем? Настоящим, пронзительным и простым в своей несложности.

Душный летний день в июле 2032 года с семьей на берегу моря запомнился именно таким...

Уже на следующий год всё должно было быть разрушено, приливы и отливы жизни раскачивали их, то возвышая на волнах спокойного и умиротворенного счастья, то безжалостно разбивая о мелкие скалы. И если счастье всегда имело одно знакомое лицо, то горевать приходилось по-разному. У боли было много лиц.

***

Недавно отец Чонгука перенес операцию на головном мозге. Врачи просили не особо надеяться на положительный исход, но уверяли, что это должно помочь хотя бы на несколько месяцев продлить ему жизнь. Сейчас мистер Чон проходил реабилитацию в клинике.

— Ты после обеда заедешь проведать отца? — Техен, надевая пиджак, обернулся на Чонгука, что стоял у кровати, и, хмуря брови, проверял сообщения, присланные ему с раннего утра.

— Да. Заберешь Чонына из садика? — не отрываясь от телефона, погодя ответил он.

— Нет, его возьмет сегодня Ян.

Чонгук, убрав мобильный, развернулся к нему всем корпусом, еще больше нахмурившись — ему всегда тяжело давалось скрыть раздражение при упоминании Яна.

— Он разве не должен был вернуться из Сан-Диего в конце месяца?

Техен, поправив на себе полы пиджака, одернул рукава и, слегка пожав плечами, распрямил их.

— Возникли проблемы с ведущим спонсором, проект заморозили на время, а папе не нравится тамошний климат. Он не захотел дожидаться конца месяца в био-долине. Ян прилетел три дня назад. Я вроде говорил тебе об этом за ужином, — Техен остановился, внимательно посмотрев на мужа.

Чонгук сейчас вёл дело якудз, и все его мысли были целиком поглощены предстоящим судебным процессом, даже дома ему не удавалось нормально расслабиться. Досадно дернув уголком рта, он не по-доброму усмехнулся:

— Видимо, вылетело из головы. Я сейчас слишком занят.

Техен подошел к нему и принялся аккуратно завязывать ему галстук, который сам же и подарил мужу на праздниках. Чонгук, задрав подбородок, наблюдал за ним сверху вниз из-под полуопущенных ресниц темным взглядом. Когда Техен, завершив, подтянулся на цыпочках и, поцеловав его в пахнущую гелем свежевыбритую щеку, попытался отойти, Чонгук не дал ему это сделать. Обхватив за пояс и грубо припечатав в свой торс.

Сразу напрягшись, Техен рвано вздохнул и, положив ладони на его плечи, боязливо поднял глаза, встречаясь с обжигающим взглядом мужа.

— Скажи Яну, чтобы вечером вернул Чонына домой. Я не хочу, чтобы он у него ночевал. Твой папа сначала тебя настраивал против меня, а теперь моего сына.

— Не выдумывай, — поморщился омега. — Как бы Ян тебя недолюбливал, он никогда не станет о тебе ничего плохого говорить Чоныну.

— Техен! Я сказал, чтобы Чонын вечером был дома! — жестко отсек он, давая понять, что не потерпит споров.

Техен поджал губы, подавив всколыхнувшее раздражение, и, не став затягивать тему, согласился. Чонгук и так был с утра на нервах, не хотелось ненароком вывести его из себя.

После ужина Ян привез Чонына и, не став даже заходить внутрь дома, чтобы не увидеть ненавистное ему лицо зятя, передав ребенка домработнику у дверей, уехал.

Чонын ураганчиком понесся, заметив у противоположного конца коридора только что спустившегося с лестницы папу, весело взвизгнув:

— Тэ-тэ, Тэ-тэ! Посмотри, что мне дедушка из поездки привёз! — Техен, улыбнувшись, поймал сына в охапку и, подняв на руки, зацеловал пухлые щечки.

Вышедший на шум из кабинета Чонгук свел брови на переносице и, подойдя к ним, отнял Чонына, несмотря на то, что малыш не хотел отрываться от папы, продолжая цепляться за его шею.

— Что ты делаешь, тебе нельзя ничего тяжелого поднимать, — цокнул на беременного мужа Чонгук.

Чонын было насупился, расстроившись, но стоило папе заговорщически подмигнуть ему, как он засиял широкой улыбкой.

Второго ребенка они хотели сделать еще когда Чоныну исполнилось два, не желая, чтобы между детьми была большая разница в возрасте, но Техену все никак не удавалось забеременеть. А восемь месяцев назад, когда они обрадовались положительному тесту, на раннем этапе случился выкидыш. В первом триместре у него были кровотечения. Около двух недель Техен пролежал на сохранении, но курс лечения не помог, после выписки он потерял малыша.

Сейчас Техен снова находился в положении. Врач говорил, что плод хорошо развивается, и они с Чонгуком любовно дожидались пополнения в семье. И если при беременности Чоныном Техена еще грызли разные сомнения, и он не был уверен до конца, готов ли стать родителем, то второго ребенка он сознательно хотел.

Испытывая перед сыном непонятную вину, Техен садился перед ним на колени и, прижимая его к груди, говорил, как сильно он его любит и как он счастлив, что Чонын у него есть.

И, казалось бы, что тут такого особенного...но Чонгук задерживался, наблюдая за ними, и от этой пронзительной картины ему каждый раз делалось не по себе.

Он знал, почему муж так поступает. Папа Техена не хотел его рожать. Он был нежеланным ребенком. И Техен знал о себе эту болезненную правду. Он рос с этим осознанием. И хоть и потом сумел простить папу, но такие сильные и травмирующие обиды для ребенка не проходят бесследно, оставляя свой неизгладимый отпечаток в душе. И Чонгук был почти уверен, что росткам той самой первой трещины, того надлома, что образовался в личности Техена, начало было положено именно тогда.

Вот почему Техен теперь со всей отдачей показывал сыну свою любовь и заботу, чтобы малыш не рос таким же одиноким и несчастным, как он сам. Он хотел, чтобы сын всегда знал, насколько он важен и любим для них.

Тем не менее, с годами Техен все больше напоминал собственного папу. Болезнь медленно поглощала его. Он все чаще уставал, все больше пропадал в апатии, много думал о своем, выпадая из реальности, мучился мигренями, анальгетики не помогали, и ему приходилось ставить капельницы, он дольше спал или, наоборот, страдал бессонницей — Чонгук просыпался от того, что его объятия опустели, и находил омегу то укутанным в одеяло на балконе, то в саду у бассейна. Ему приходилось вставать за ним и, испытывая гнетущее чувство подступающей тревоги, забирать Техена обратно в теплую постель.

Чонгук замечал изменения в его состоянии, но старался не заострять внимание, считая, что у Техена в последнее время просто прибавилось работы — он не успевал в срок к сдаче собственного проекта, над которым длительное время работал. Они даже ссорились с ним из-за этого, Техен, задерживаясь до вечера в лаборатории, поздно возвращался домой. Чонгука это здорово злило, он угрожал, давил на него и требовал уволиться, аргументируя это тем, что изначально соглашался на его работу не на таких условиях. И когда он, уже растеряв контроль, жестко повышал голос, начиная кричать, Техен пугался, сразу терялся и, не находя в себе силы совладать с эмоциями, плакал, прося не мучить его, поскольку ему и так тяжело. Чонгук, не выдерживая его слезы, раздраженно вздохнув, опускался рядом с ним на стул и, беря его за плечи, уже спокойным тоном вторил ему, что так дела не пойдут, Техен изможден, его силы на исходе, и лучше всего будет оставить работу, тем более сейчас, когда он беременный.

Но Техен не слушал, заверяя, что у него всё под контролем, и что, как закончится проект, он просто выйдет в декрет, а когда полноценно отдохнет, то всё с ним будет хорошо... Но хорошо не стало.

Чонгука всё больше начинала снедать смутная тревога за него. С Техеном что-то неладное творилось, и он не мог знать, что наверняка... Техен всегда был слишком замкнут, а пожирающую его боль он держал глубоко в себе... За квадратной улыбкой и искрящимися доброй печалью глазами, он день ото дня медленно умирал.

***

Посреди ночи Техена разбудило сосущее чувство голода. Веки не раскрывались, и он несколько раз потер глаза, прежде чем, включив ночник, откинуть одеяло и сесть. Он находился сейчас на тридцать четвертой неделе беременности, живот был большой и приносил немало проблем. Поясницу тянуло длинной, но глухой болью, и Техен старался ее терпеть, не прибегая к свечам.

За окном стояла кромешная темень, дверь на балкон была наполовину задвинута, оттуда дуло прохладой, Чонгука рядом не оказалось, и Техен понял, что тот выходил покурить. Когда ночью он просыпался, чтобы сходить по нужде, то потом, не выкурив сигарету, не ложился в кровать.

— Зачем проснулся? — спросил Чонгук, вернувшись из уборной. Поправив пояс пижамных штанов, надетых на голое тело, он двинулся к балкону и, заперев дверь, закрыл штору.

Техен зевнул и, устало зачесав пятерней вьющиеся волосы назад, сказал:

— Хочу пойти перекусить.

Чонгук усмехнулся, глядя на распухшего мужа:

— Не вставай, скажи, чего тебе хочется, я принесу.

Техен, подперев кулаком щеку, задумался, чтобы такого вкусного поесть, мысли после пробуждения текли вяло.

— Сделать тебе сэндвич? — предложил Чонгук, поторопив его с выбором.

— С копчённым лососем, — Техен облизнулся и собрался вставать с кровати. — Ты ложись, я сам схожу. Тебе надо доспать, Чонгук, ты недавно лег, а тебе утром вставать раньше, чем мне.

— Сиди, — Чонгук тронул его за плечо, не давая подняться, — я пойду, — и чтобы не смущать постояльцев дома, если вдруг окажется, что кто-то еще не спит и всё еще на ногах, Чонгук натянул на себя футболку и вышел за дверь.

И прежде, чем спуститься на кухню, зашел в комнату, проверить Чонына. Мальчик много ворочался во сне, пинался, и одеяло, соскользнув с него, падало на пол. А из-за того, что он потел во сне, а пот остывал на теле, малыш потом простужался. Чонгук любовно провел ладонью по волосам спящего сына и, укрыв его пледом, подогнул края.

Из кухни он вернулся через десять минут с тарелкой с бутербродом и фруктовым соком, и, чтобы Техен не пил холодный, задержался подогреть воду, разбавив ею сок.

Поставив поднос на тумбу, он уселся рядом с полусонным омегой. Техен неуклюже — из-за того, что мешал большой живот — обнял его поперек торса, и смазано поцеловав в плечо, одарил усталой улыбкой.

— Спасибо.

Чонгук, прижав его к себе, чмокнул в вихрастую макушку и погладил по спине.

— Поешь.

Хоть его и клонило в сон, он не стал ложиться, решив дождаться Техена. А когда омега, отодвинув от себя тарелку с наполовину доеденным бутербродом, улегся, Чонгук, выключив ночник, разделся и присоединился к нему. Он обнял размякшего мужа со спины, втянул в себя его теплый запах и, поцеловав в затылок, прошептал:

— Все нормально?

Техена мутило и у него немного побаливал живот, простреливая слабыми спазмами в самом низу, но, чтобы не беспокоить его, он смолчал, соврав, что все в порядке.

— Радуюсь, что я не слон, — даже умудрился пошутить он.

Чонгук, засыпая, усмехнулся, он знал, что слоны вынашивают малыша два года.

***

Отец Чонгука сейчас находился в реанимации в крайне тяжелом состоянии. Он не приходил в сознание уже трое суток, и, исходя из результатов обследования, врачи просили готовить себя к худшему. Техен, несмотря на то, что плохо себя чувствовал, после работы поехал в клинику — выразить свою поддержку папе Чонгука. Сам Чонгук собирался зайти к отцу вечером, поскольку из-за завала дел ему не удавалось выбраться пораньше.

Техен, мучаясь интенсивными болями, вернулся домой и, попросив не накрывать ему ужин, ушел к себе.

Ночью ему плохо спалось, поясница всё тянула, и никак не удавалось подобрать удобную позу. Чонгук же рядом, вымотанный тяжелым днем, спал как убитый.

Больше часа он пролежал в прострации, пытаясь игнорировать собственное самочувствие, а потом, устав, тихонько поднялся - стараясь не разбудить мужа, и покинул спальню.

Когда Чонгук спустился на первый этаж, время было еще слишком раннее, и за окном все еще простиралась ночь. Он проснулся от удушающего кошмара, вроде кричал, а голоса не было, сердце колотилось как бешеное, лоб и виски покрывала испарина. Выдохнув, он отер ладонями лицо, отгоняя остатки сна, и, увидев, что омеги рядом нет, пошел за ним в кухню, догадавшись, что тот, скорее всего, окажется там.

Техен сидел на высоком стульчике у стойки и бездумно помешивал ложкой в чашке с давно подтаявшим мороженым. Рядом лежал его научный доклад об эксперименте, что он проводил.

Чонгук, оглянув его, хмыкнул и, открыв дверцу холодильника, взял себе бутылку воды.

Омега его словно и не замечал, продолжая бессознательно ковыряться ложкой в смеси. Он устало хлопал сонными глазами, смотря куда-то мимо него.

Чонгук, сделав несколько жадных глотков, насмешливо произнес:

— Почему не ешь? Или ты только помешать взял?

Техен, перестав играться, поднял на него глаза.

— Мне захотелось мороженого, но в холодильнике оставалось только твое любимое со вкусом зеленого чая. Я взял, думал, сумею скушать, но вкус какой-то непонятный, уж извини, Гуки, но это совсем не вкусно.

— Надо было меня разбудить. Я сейчас оденусь и съезжу в круглосуточную, куплю тебе, какой хочешь, — с готовностью отозвался Чонгук.

Техен, тепло улыбнувшись ему, покачал головой.

— Идем спать, мороженое и до завтра может подождать. — Он кряхтя слез со стульчика и, подойдя к мужу, взял его за руку, потянув за собой на выход.

Чонгук, не сдвинувшись с места, остановил его.

— Я серьезно.

— Я тоже. К тому же, мне уже расхотелось мороженого, — соврал Техен, не желая в такое время куда-либо отпускать мужа. А когда они уже поднимались по лестнице, он, вдруг тихонько сжав его ладонь, прошептал: — Спасибо.

Чонгук на пару секунд застыл на ступеньке, но не став ничего отвечать, последовал дальше.

***

Утром, в ванной, принимаясь за бритье, Чонгук удивился, услышав хриплое ото сна: «Доброе утро». После того, как они вместе легли, Техен еще долгое время не мог заснуть, Чонгук прислушивался к его неровному дыханию и понимал, что омега не спит, а просто прикрыл глаза. Он думал, Техен точно не проснется к восьми утра и, скорее всего, в лабораторию поедет к часу.

— Как ты? — спросил он, с беспокойством вперившись в силуэт мужа, что стоял, облокотившись о дверной проем, взлохмаченный, с темными кругами под глазами, одетый в широкую безразмерную футболку и шорты.

Техен пожал плечами. Ему было плохо, живот болел, его мутило, и теперь это уже не получалось списывать на утомление и стресс. Он собирался съездить на узи, проверить малыша, но не торопился рассказывать об этом мужу, не желая его лишний раз тревожить.

Проследовав внутрь, Техен, как это делал много раз, прилип к голой напряженной спине замершего на месте альфы. И обняв его сзади, хоть огромный живот мешал, опалил теплым дыханием влажную после душа кожу и, поцеловав вдоль позвоночника, заставил себя сказать:

— Со мной все хорошо, правда... — но это не было правдой уже слишком долгое время. Его внутренние силы были на исходе. Он был на грани истощения.

Чонгук, отмерев, отвернулся бриться дальше. На душе было совсем не спокойно. Невидимая цепь все сильнее стягивала ему шею, не позволяя свободно дышать.

В какой-то момент руки Техена, охватывающие его торс, ослабели и, перестав держать, повисли вдоль тела, голова омеги бессильно склонилась, упершись о его лопатку.

Сердце Чонгука пропустило удар, он окаменел с бритвой, поднесённой к подбородку, и, выронив ее в раковину, повернул голову вбок:

— Техен? — тихо позвал он с дрогнувшей интонацией.

Но тот не отозвался, начав медленно сползать на пол. Чонгук, моментально среагировав, еле успел в повороте поймать его падающего.

Техен был в обмороке. По внутренней части его бедра стекала густая кровь, которая, закапав вниз, багровым пятном расползалась на кафельном полу.

— Техен?! — с ужасом закричал Чонгук, придерживая его и вместе с ним осторожно оседая на пол.

У Техена открылось обильное маточное кровотечение, что привело к резкому снижению артериального давления и геморрагическому шоку. Врачи его спасали под угрозой собственной смерти — Чонгук, обезумев от боли, уверял, что если с его мужем что-то случится, он вместе с персоналом сожжет больницу.

Ему провели экстренное кесарево сечение. Оказалось, произошла отслойка плаценты, и из утробы омеги вытаскивали уже мертвого младенца.

Когда Чонгук во второй раз зашел к нему в палату проведать, Техен, придя в себя после наркоза, находился в затуманенном сознании. Он пустыми глазами пялился в потолок. Бледное лицо, обескровленные потрескавшиеся губы и безжизненный взгляд, можно было предположить, что тот умер, если бы не дергающийся кадык и трепет ресниц как в замедленной съемке.

Чонгук и сам выглядел ничуть не лучше. Изможденный страхом за мужа и до смерти уставший, с больным выражением лица. А его вечно собранный и строгий вид сейчас был слишком помят и растрепан.

Техен, оглядев его, увидел, насколько тот на самом деле измучен. Отец его был при смерти, сын, которого они так долго ждали, родился мертвым.

Чонгук, пододвинув к себе стул, уселся рядом с койкой. Обколотая иглой синюшная рука Техена была сжата в слабый кулак, а большой пальчик опять уязвимо спрятан внутрь. На этот раз Чонгук не стал его раскрывать. Наклонившись, он дотронулся до кожи губами и накрыл сверху его кулак своей широкой ладонью.

Пару минут он просто немо созерцал Техена, ничего не спрашивая. Все слова, застрявшие в горле, в этот момент были лишены смысла. А потом он поинтересовался, что ему принести при повторном посещении, в чем он нуждается.

Техен скользнул по нему серым взглядом и, приоткрыв сухие губы, попытался сглотнуть, но во рту была пустыня, голос прорезался совсем надтреснуто:

— Надо было тебе все же съездить за мороженым, зря я тебя остановил... — слезы комом подкатили к глотке, Техен, превозмогая себя, сипло выдохнул: — Он обиделся на меня, — после чего медленно прикрыл глаза и слабо зашевелился. Отекшее, онемевшее тело не слушалось, и он больно поморщился. — Малыш обиделся и не захотел рождаться на свет.

Боль сурово исказила черты лица Чонгука, он поднялся и вышел из палаты.

***

После того, как Техена выписали из больницы, он полностью ушел в свою работу, отвергая себя, свою боль, и старательно не замечая то, в какой глубокий беспросветный колодец опускается день ото дня. В лабораторию он не ездил, ему тяжело было передвигаться, шов долго заживал, и ходить все еще было больно. Он продолжал свои исследования из дома, практически перестав разговаривать с Чонгуком и Чоныном. На сына у него совсем не осталось сил. Удушающее чувство вины перед ними, будто он сам был виноват в том, что потерял ребенка, истязало его, и единственным спасением казалось отдалиться от них, не общаться, не видеться. Муж с сыном напоминали ему о его чудовищной потере. И лучше было бы в таком случае, поживи он некоторое время у Яна, вдали от них, но Чонгук был категоричен в своем отказе, никуда его не отпуская. Ему было спокойно, когда Техен находился рядом с ним, под одной крышей. Так ему хотя бы казалось, что он держит ситуацию под контролем и, в случае чего, сумеет Техена спасти. Отпустить его означало потерять, а Чонгук не мог этого допустить.

За месяц, что Техен провел дома, восстанавливаясь после больницы, он только единожды выходил наружу. Выезжал на похороны мистера Чона. Но тогда он был еще слишком слаб, и, недолго пробыв на кладбище вместе с раскисшим Чоныном, вернулся домой, оставив Чонгука в окружении его друзей. Чимин с Сокджином и Хосок были рядом с ним. И они, его друзья детства, слишком ярко выделялись на фоне безликой толпы, пришедшей выразить семье Чонов свои соболезнования. Они были настоящими, их присутствие и участие было настоящим.

По истечении месяца Техен вернулся в лабораторию, возобновив работу над своим проектом. Дома у них сохранялась мрачная атмосфера. Чонгук, как и он, внутри себя переживал свое горе, уйдя в работу и все чаще поздно возвращаясь домой. За ужином щебетал один Чонын, пытаясь что-то донести до угнетенных родителей, поделиться с ними своими успехами в садике, но малыша никто не слушал. И, наверное, их сейчас можно было понять, они оба по-своему были разбиты.

Ситуация накалялась до последнего, и если бы не то событие, приведшее их к радикальной черте, за которой уже невозможно было бы что-либо исправить — все было бы необратимо разрушено, — их семью, которая держалась благодаря непоколебимой воле Чонгука, уже ничего бы не спасло.

В тот день Техен уехал на работу на своем навороченном электрокаре — голубом Дженезисе. Его годовой доход составлял около тридцати пяти тысяч долларов, и учитывая, что зарплату тратить ему не приходилось, все расходы всегда оплачивались Чонгуком, Техен потратил свой гонорар, втайне от мужа купив себе автомобиль. Поскольку Чонгук все еще не позволял ему садиться за руль, боясь за его сохранность.

Но Техен, минув ссору, уверил его, что нечасто будет на ней самостоятельно ездить и продолжит пользоваться услугами шофера. В общем, вопрос между собой они замяли, но Чонгуку до сих пор было неспокойно, когда тот утром выезжал один.

Днем, когда Чонгук, уже надев мантию, готовился пройти в судебный зал, пришел звонок от Техена. Любые другие звонки Чонгук успешно проигнорировал бы, не став отвлекать себя от предстоящего дела, но звонок от мужа, зная, что тот никогда не станет просто так беспокоить его в рабочее время, он немедля принял.

Сдавленный голос Техена в трубке сквозил истеричными нотами. Он невнятно просил приехать и забрать его из исследовательского центра. Чонгук, ошарашенный, бросил, что прямо сейчас выезжает и скоро будет. Он отключился, а потом, опершись ладонью о письменный стол, на пару секунд закрыл глаза. От охватившего его неприятного волнения, пульс высоко подскочил. Содрав с себя мантию, он откинул её на свое кресло и, подозвав своего помощника, потребовал доложить судье о его неявке и просьбе отложить заседание на другой день.

Стерильные коридоры в лабораторной части были пусты, тут царила гробовая тишина. По мере того, как его каблуки твердо отбивали стук по мраморному покрытию, линейные светодиодные лампы на датчике включались и выключались за его спиной.

Чонгук нашел Техена в конце коридора, в глухой части, где не горел свет, рядом с выходом на эвакуационную лестницу. Техен сидел на скамейке, низко сгорбившись. Он не поднял повисшую вниз голову, продолжая невидяще смотреть в пол, даже когда услышал твердые шаги мужа, которые ни с чьими другими никогда бы не спутал.

Чонгук, стремительно сократив расстояние между ними, опустился перед ним на корточки, чтобы суметь взглянуть в лицо. Сцепленные перед собой руки Техена подрагивали, щеки и шею покрывали аляпистые покраснения, а вены на горле были вздувшимися. Он находился не в себе. Из-за нервного перенапряжения плечевой пояс и оба запястья сковало судорогой, и сейчас он только-только отходил от мышечной боли.

Чонгук с растущим как лавина беспокойством разглядывал его, пытаясь понять, что произошло, и как действовать, чтобы помочь. Когда он взял руки мужа в свои, то заметил, что те ледяные, влажные и ощутимо дрожат.

— Мне плохо, — еле вымолвил Техен. Глаза его были мокрые, слезы, скатившись к кончику носа, сорвались каплей вниз.

Он слишком долго пытался не замечать свою боль, пока она не разрослась до непоправимой величины, накрыв его целиком. В глухой истерике сметя на своем пути все его защитные механизмы. Техен долго ломался... и в конце концов сломался.

Из груди Чонгука вырвался судорожный вздох, он выпрямился, помог мужу встать, но не дав ему сделать и шагу, подхватил его на руки. Техен прижался к его груди и закрыл щиплющие от слез глаза.

Чонгук привез его домой, напоил успокоительными и, пустив горячую воду наполнять джакузи, вышел покурить на балкон. Он ослабил узел галстука на шее и, поднеся сигарету к губам, глубоко затянулся. Пальцы, держащие фильтр, нервозно подрагивали. Щуря жесткий взгляд вдаль, он в пару затяжек торопливо докурил и вернулся внутрь.

Техен лежал на боку, подтянув к животу колени. Из-под сжатых век вытекали неутихающие слезы.

Чонгук раздел его догола и отнес в ванную, где аккуратно погрузил в наполненную джакузи. Горячая вода должна была расслабить напряженные мышцы и снять стресс. Он не уходил, сидел у изголовья бортика и сам терпеливо намыливал его тело. У Техена не было сил даже на то, чтобы пошевелиться, немая истерика вытянула из него последние жилы.

Выкупав, Чонгук вытащил его из воды и набросил на плечи свой банный халат, в котором омега утопал. Техен послушно вдел руки в рукава, затем вдруг качнулся, словно у него потемнело в глазах, и Чонгук, крепче обхватив, прислонил его к себе. Он замер так с ним и, погладив омегу по лопаткам, тяжело вздохнул. Внутри созревал и закручивался леденящий душу страх за мужа.

В ванной царила густая, тревожная тишина, обрываемая капающей водой из не до конца закрученного крана.

Техен, опустошенный болью, признался:

— Я не хочу больше жить, — и ни единой эмоции в глухом, равнодушно прозвучавшем голосе не засветилось.

Слова поразили громом, разорвав безмолвие тяжкого момента.

Чонгука привело в ужас то, с какой апатией Техен это произнес. Сердце пропустило удар, стремительный спазм прокрался в затылок, и голову пронзила тупая боль. За все время их долгих отношений, он всегда боялся услышать именно эти роковые слова. Сейчас кошмарный страх его жизни оправдывался.

«Я не хочу больше жить» — остановило для него время.

Воздух застрял в легких, Чонгук не смог выдохнуть, он зажмурил веки, чувствуя сильную пульсацию боли в затылке, и изо всех сил обнял Техена, пытаясь его уберечь. Застыв у порога ванной, он отчаянно размышлял, как теперь быть, как спасать того, кто не хочет, чтобы его спасали?

— Ты с этим справишься. Мы справимся... это пройдет. Это всё пройдет. Тебе обязательно полегчает, — зашептал Чонгук, в поцелуе прижимаясь к его макушке. Впервые его тон был лишен уверенности. Он был растерян, страшно напуган и обессилен... его любимый человек медленно и мучительно умирал, и умирал уже долгое время, а он ничего с этим не мог поделать. Вся власть, что была сосредоточена в нём, не имела силы и влияния перед тем, что отбирало у него любимого омегу.

Переодев Техена в пижаму, он уложил его в кровать. Успокоительные подействовали, и его сразу сморило в сон.

Чонгук, забрав телефон, вышел в коридор и набрал Ким Сунана. Отец Намджуна после его смерти еще держался, но вот папу из депрессии вытаскивал психотерапевт. Он вернул Сунана к жизни и помог ему снова обрести смысл. Поговорив с ним, Чонгук вкратце обрисовал, как обстоит ситуация, и попросил его договориться с тем врачом и назначить ему срочную встречу на завтра.

Завершив разговор, он подошел к перилам и, глянув вниз со второго этажа, большими пальцами надавил на веки. В глазах покалывало, голова нещадно изнывала от боли.

Чонын вылез из своей комнаты и, таща за собой своего плюшевого монстрика, подошел к отцу. Свел свои густые брови, вперил в отца темные глаза и, скрывая детскую обиду за серьёзным настроем, спросил:

— Тэтэ меня больше не любит?

Чонгук вытер рукой влажную шею и постарался улыбнуться сыну, но у него это сейчас плохо получалось.

— С чего такие выводы вдруг?

Чонын обиженно поджал губы и, взгрустнув, поведал отцу, что Техен обещал прийти в садик, посмотреть на его детский спектакль, где он выступал в образе динозаврика, обещал, но не пришел. А потом ребенок набрал побольше воздуха в легкие и, досадливо вздохнув, выронил из рук свою игрушку, и вовсе пожаловавшись на то, что папа постоянно занят и вечно опечален.

— Тэтэ на меня обижен? — огорченно и совсем растерянно: — Почему папа меня больше не любит?

Чонгук подхватил его в объятия, поцеловал в теплый лоб, и Чонын понуро склонил голову на плечо отца.

— Не обижайся на него. У папы сейчас трудные времена. Он очень устал, Чонын.

— Устал? — ребенок, приподняв голову, внимательно посмотрел, пытаясь понять.

Чонгук одобрительно погладил его по смолистым волосам.

— Устал, — подтвердил он. — Сейчас не время на папу обижаться, мы должны быть рядом с ним и поддерживать его. Папа нуждается в нашей любви.

— Тэтэ заболел?

— Да. Папе сейчас немного нездоровится. Но он поправится.

Чонын насупился, призадумавшись.

— У папы что-то типа гриппа? — погодя выдал он. — А почему тогда у него сопли не текут, как у меня в прошлом месяце?

Как бы сейчас Чонгук хотел, чтобы у Техена и вправду была простая простуда.

— Не совсем, — тяжко вздохнул он. — У папы болеет душа, Чонын.

— Душа? — не понял ребенок и, еще больше смутившись, расстроился. Слова отца не обнадеживали. — Но с папой все будет хорошо, да? — и с надеждой в больших глазах: — Тэтэ ведь вылечится?

— С ним обязательно все будет хорошо. Но это займет какое-то время. Главное, ты не обижайся на папу. Когда у него перестанет болеть душа, он станет как прежде.

Отец являлся для него авторитетом, и в его речи ему никогда не приходилось сомневаться, раз тот говорил, что все будет хорошо, значит так оно и будет, решил для себя Чонын. И, приободрившись, чмокнул отца в скулу.

— Передай Тэтэ, что я его очень-очень сильно люблю. Пусть папа поправляется скорее.

На этот раз блеклая улыбка по-настоящему исказила губы Чонгука.

— И папа тебя очень сильно любит, малыш. Больше всех на свете.

Наказав Чоныну поиграть с мячом в саду под присмотром няни, чтобы дома он не шумел, Чонгук вернулся назад к Техену.

Он обессиленно опустился на постель и, сгорбив спину, уронил гудящую голову на руки. Затылок продолжало простреливать болью. Спазм не отпускал, и Чонгук задней мыслью подумал, что было бы не плохо, опустоши он сейчас бутылку коньяка. Может, тогда полегчало бы, и булыжник, осевший внутри после жестоких слов Техена, сдвинулся бы с места, дав ему, наконец, возможность дышать. Он был сейчас полностью раздавлен.

«— Чонгук, мой папа... Мой папа был не совсем здоров. Он на протяжении долгих лет мучился от тяжелой депрессии, что протекает незаметно для окружающих. Ее, знаешь, еще называют «улыбающейся депрессией». Снаружи кажется, что с человеком все в порядке, а на самом деле внутри он каждый день умирает от глубокой беспричинной тоски.»

Очень ярко у него отпечатался в памяти рассказ Техена о своем папе. Чонгук теперь вспоминая его слова, проводил параллели и покрывался инеем. Его любимый человек идентичным образом исчезал, ускользая у него из рук. Затяжная депрессия медленно и верно сожрала Техена, а он, сильный и всевластный мужчина, ничего не смог с этим поделать.

Ночью он не спал, боясь, что если сомкнет глаза, то когда проснется — станет поздно. Его дважды сморило от усталости, и в те полчаса, что он пробыл в муторном сне, видел жуткий кошмар. Во сне он не успевал и находил Техена в ванной, с перерезанными кистями рук. Проснувшись, Чонгук рванулся к нему, проверить... Омега под успокоительными спал как в забытьи.

За Техена как никогда стало страшно, Чонгук содрогался от одной возможной мысли потерять его. Годы совместной жизни ничего не изменили, он все еще любил на пределе своего потенциала. Без Техена ничего более не имело смысла.

Техен пришел в себя на рассвете, раскрыл веки, но не пошевелился, с минуту он пусто пялился в стену напротив, а потом взгляд его все же прояснился, став безразличным.

Чонгук, заметив, что тот проснулся, пересел к нему. Провел несколько раз ладонью по его растрепанным волосам, оглядел. Никакой красноты и вздувшихся вен не осталось. Еще вчера всё сошло. Техен был мертвым образом спокоен. Чонгук разрозненный, с давящим чувством сожаления поцеловал его в щеку, на которой оставался теплый след от подушки. Зажмурился, не отрываясь от него, и просто дышал его запахом, уткнувшись в шею. Он не может его вот так потерять... этому не бывать.

— Мы сходим к врачу. Тебя обязательно вылечат, слышишь меня... все будет хорошо.

Рядом с кроватью, на тумбочке, стояли две рамки с фотографиями. Одна была с их свадьбы, другая — с карнавала в Рио-де-Жанейро: потные, загорелые, в ярких разноцветных рубашках, с пьяным блеском в глазах и коктейлями, которые они успели расплескать, пока фотографировались. У обоих распухшие от непрерывных поцелуев красные губы и рот до ушей. Счастливы как никогда.

Сейчас Чонгуку казалось, что эта фотография из другой жизни. Счастье теперь стало для них редкостью.

Все будет хорошо.

— Не будет, — почти беззвучно прошелестел Техен, не глядя на него.

Чонгук услышал и, переменившись в лице, оторвался от него.

— Я пожертвовал бы всем, что имею, за возможность вылечить каждую болеющую мысль в твоей прекрасной голове, Техен. Если бы только это было возможно...

***

Ровно в час, в назначенное время, Чонгук без стука ворвался в кабинет психотерапевта Мун Гаё.

Омега, от неожиданности уронив из пальцев ручку, приподнял голову от письменного стола, воззрившись на бесцеремонного гостя.

Рослый, крепкий и весьма привлекательной наружности альфа в темном двубортном костюме прошел внутрь и, сдержанно кивнув в знак приветствия, без приглашения опустился на кресло напротив врача.

Гаё, выключив классическую музыку, что играла на фоне, отметил, что господин прокурор находится не в духе. По залегшим кругам под глазами с лопнувшими капиллярами можно было посудить, что ночь выдалась для этого человека крайне тяжелой и бессонной. От него слабо тянуло запахом сигарет, так, словно он покурил прямо перед тем, как зайти в кабинет, мускусным одеколоном и доминантным запахом альфы. Помещение стремительно заполнилось плотной, властной аурой этого определенно опасного человека. В том, что стоит его опасаться, не оставляли сомнений черные, цепкие глаза, смотрящие в ответ на рассматривающего его врача прямо и безжалостно.

Омега ощутимо напрягся, почувствовав себя перед ним уязвленным. Мужчина напротив был зол, расстроен и, несмотря на то, что держался невозмутимо, было заметно, насколько тот уставший.

— Полагаю, мистер Сунан ввел вас в курс дела. Я тут из-за моего супруга. У меня нет лишнего времени на долгое вступление, я оставил Техена под присмотром его папы. И должен поторопиться, вернуться домой. Техен — мой омега, сейчас находится в крайне нестабильном состоянии, — Чонгук поджал губы в полоску, отвел взгляд в сторону. Несколько секунд он просто смотрел в однотонное полотно, висящее над кожаным диваном. Взгляд его ничего не выражал кроме скорби, а потом он, все же собравшись, заставил себя произнести: — Он на грани самоубийства.

Гаё сделал глоток воды из стакана, чтобы отвлечься и сбросить с себя ступор.

— Кхм... Понимаю вашу чрезмерную обеспокоенность, мистер Чон. Но, в таком случае, не безопаснее и лучше было бы поместить вашего супруга, — омега осёкся под вмиг ставшим враждебным взглядом мужчины, и уже менее уверенно на тон ниже продолжил: — в соответствующую клинику под надзор врачей. Я мог бы порекомендовать хорошие лечебницы для...

— Достаточно, — жестко прервал его Чонгук. — Ничего более об этом я слушать не желаю, — повысил он голос. — Никаких больниц! Я сам в состоянии позаботиться о своем муже. Если ему требуется изоляция, я могу на некоторое время оставить службу и переехать вместе с ним жить в наш загородный дом в уезде Намхэ — в лесу на холме с видом на море. Полагаю, это достаточно умиротворенная картина для человека с пошатнувшейся нервной системой?! Я готов самолично как за маленьким за ним ухаживать. Надо будет, с ложки буду кормить, купать и переодевать. Нет ничего, чтобы я для него не сделал, мистер Мун. Но не просите у меня помещать его в лечебницу к душевнобольным! Его родной папа прожил в одном из таких центров полтора года, и что в итоге, спасли его, вылечили? Он покончил с собой. Я завтра приведу Техена к вам на сеанс, сделайте все возможное и невозможное, но верните его к жизни!

Врач, промолчав, скованно кивнул, не осмелившись возражать. Мистер Чон не был похож на человека, который станет вообще слушать и потерпит малейшие противоречия с собой.

Чонгук, призадумавшись, оглядел комнату и, бегло скользнув взглядом по стене за письменным столом, увешанной многочисленными сертификатами и дипломами, монотонно продолжил:

— Ким Сунан нахваливал вас как безупречного специалиста в своем деле. Меня не волнует высокий уровень вашей квалификации, я больше хочу, чтобы вы проявили к Техену эмпатию. Я грубый и сухой человек, не способный показать добродушия и участия. Полагаю, за весь период наших отношений Техен, а мой супруг весьма чувствительная личность, больше всего нуждался именно в этом. В том, чтобы кто-то, выслушав и поняв его сложные мысли, природу его боли, искренне посочувствовал ему. Я не смог ему этого дать. Вы, как специалист, считаю, способны исходя из нашего короткого разговора сложить обо мне правильное мнение — во мне отсутствует эмпатия. Моя любовь и привязанность к Техену лишена какого-либо милосердия. Дайте ему то, что нужно, вылечите его душу.

Психотерапевт подумал о том, что состоять в браке с таким мужчиной должно быть само по себе тяжелое бремя, не удивительно, что психика его омеги пошатнулась. Гаё все полчаса, что находился с ним наедине, пробыл в скованной позе с неестественно прямой спиной, ощущая исходящую от прокурора угрозу. Он не представлял, каково приходится его мужу, поскольку с таким альфой один шаг не туда грозил расстрелом.

Чонгук, интуитивно уследив ход мыслей омеги, на лице которого кроме смятения читался легкий испуг с неприятием, решил сделать открытое предупреждение.

— Вы промолчали. И не трудно догадаться, почему. Я не люблю ходить вокруг да около и скажу вам прямо, как есть: если после терапии, с вашей подачи Техен всерьез задумается о разводе, — он прервался, затянув паузу и бросив взгляд на свои ноги, закинутые одна на другую, распрямил на колене ткань, небрежно стряхнув с нее несуществующие пылинки, затем поднял на замершего врача опасно блеснувшие гневом глаза: — Я вас уничтожу, мистер Мун. Допускаю, не все ваши висящие тут грамоты достоверны, любой может позволить себе намудрить такое на фотошопе. — Психотерапевт вмиг вспыхнул, желая возмутиться такому оскорбительному допущению, но Чонгук заткнул его одним взмахом руки, дав понять, что он еще не закончил и не стоит его перебивать. — И даже если вы у нас добропорядочный гражданин, по совести выполняющий свою работу, мне не составит труда отыскать «недовольных» вашим лечением пациентов и через многочисленные иски затаскать вас по судам, лишить лицензии, опозорить и разрушить вам карьеру. Я никогда не дам ему развода, Техен в любом случае останется со мной, а вас я растопчу, смешав с грязью. Вы поняли меня?!

Гаё, пытаясь совладать с эмоциями, поскольку Чону удалось вывести его из себя, снял очки и, оставив их висеть на шее, сжал двумя пальцами переносицу, гулкое биение сердца отзывалось в ушах. Глубоко вдохнув и выдохнув, он как можно спокойнее произнес:

— Вы ужасный человек, мистер Чон. И да, я вас прекрасно понял.

Чонгук на это заявление лишь пренебрежительно усмехнулся. Чужое мнение о себе — последнее, что его волновало в жизни.

— Вылечите моего мужа, не касаясь темы наших с ним отношений. Если вы сможете вернуть Техена к жизни... Последний год он и так реже улыбался, но после того, как потерял ребенка, и вовсе разучился... Я хочу видеть его здоровым и счастливым. И готов сделать ради этого всё, что от меня потребуется. Если вы сумеете ему помочь, обещаю вас озолотить. У вас появится хороший знакомый, на поддержку которого в любом вопросе вы сможете положиться, — Чонгук не улыбнулся, но мимика его немного сгладилась, и на лицо легла тень снисходительной насмешки. — Как вы уже поняли, таких людей, как я, лучше иметь в друзьях, нежели видеть в стане врага.

Напоследок крепко пожав влажную ладонь взволнованного омеги, Чон покинул кабинет, записав Техена на утренний прием.

***

Мун Гаё поднялся на четвертый этаж и, в приемной поздоровавшись с ассистентом, велел принести ему чашку крепкого кофе. Первым на консультацию должен был подойти Чон Техен, и у него в запасе еще оставалось двадцать с лишним минут. Он прошел в кабинет и, скинув с себя пальто, развязал на шее шарф. Сев за свой стол, он достал из выдвижного шкафчика ряд стандартных наводящих вопросов, направленных на определение тяжести суицидального риска у пациента. И за кофе пробежался по ним глазами. Давно у него не было клиентов, находящихся в критическом состоянии.

Чонгук привел мужа, держа за руку как маленького. Подвел его к кожаному дивану, усадил. Гаё, поприветствовав их, располагающе улыбнулся омеге и, взяв блокнот с ручкой, пересел к нему, расположившись напротив в кресле.

Техен был одет в кроссовки, теплые спортивные штаны из мягкого трикотажа, в серую толстовку и короткую белую шубку с пушистым мехом. У него были спутанные локоны, казавшиеся на ощупь мягкими и гладкими, что чесалась ладонь провести по ним, заспанный бледный вид, а в выразительно добрых глазах плескалась бесконечная затаенная боль, что полностью истощила его. Тем не менее, он показался врачу донельзя красивым и уютным, напоминая собой большого потерянного ребенка, о котором захотелось позаботиться. Уже позже, узнав его близко, Гаё поймет, что такие особенные личности, как Техен, никогда не взрослеют. Их душевную чистоту ничем не запятнать. Но как же тяжело бывает таких взрослых робких детей уберечь от пагубного влияния жизни. Жизни, синонимом которой всегда в первую очередь идут неизбежные страдания. И, к сожалению, такие чувствительные как Техен, не имея защитного щита, ранились о внешние факторы чаще остальных.

Чонгук ласково поправил ему упавшие на лоб волосы назад, и погладив мужа по спине, спросил, не будет ли ему жарко с верхом и не помочь ли ему снять шубу.

Врач внимательно наблюдал за ними, отмечая про себя гиперопеку альфы над мужем. Неудивительно, что Чонгук так сильно его любил. Беззащитный Техен представлял собой идеальную жертву. А прокурор несомненно являл собой хищника. Никак иначе объяснить наличие метки у омеги невозможно было. Это уже было жестоко.

В тусклом, остекленелом взгляде Техена проявлялось мало осознанности. До него словно с запозданием доходил смысл услышанных слов, что было вполне естественным для признаков депрессии. У таких больных отмечалась моторная заторможенность, заметная медлительность в движениях, находясь в угнетенном состоянии, на вопросы они отвечали неохотно через паузу, речь их была бессвязной и обрывчатой, во время общения они забывались и чаще теряли суть разговора.

Когда Чонгук терпеливо повторил свой вопрос, обратив-таки на себя его внимание, Техен покачал головой, сказав, что так посидит. С тех пор, как у него в лаборатории случился срыв, его периодически морозило, и даже в тепле ему обманчиво казалось, что он замерзает.

Чонгук развернулся к врачу и смерил его придирчивым взглядом.

— Я надеюсь, вы помните, о чем мы с вами говорили вчера?

Гаё с легким испугом перевел на него глаза и, стараясь не выдавать на лице неприязнь, согласился. Конечно, он не собирался идти против поручений прокурора и наживать себе врага в лице столь властного и беспринципного человека.

Техен, хоть и был сильно подавлен, но уж точно не был лишен слуха. Услышав вопрос мужа, он приподнял голову и внимательно на него воззрился. Техен всё понял. Чонгук, который всю жизнь его во всем ограничивал, вгоняя в жесткие рамки и контролируя каждый его вздох, не мог иначе... Техен не сомневался, что его лечение у психотерапевта тоже пройдет под пристальным надзором мужа. Он даже не удивился, если бы их сеансы записывались на камеру, а потом просматривались Чонгуком. Тем не менее, осознание этого не вызвало в нем ни малейшего дискомфорта. Ему было все равно. Он давно уже привык жить по его правилам. Связав свою жизнь с Чонгуком, Техен толком и не познав, позабыл, каким бывает вкус свободы... а теперь, теперь ему от этой правды не было даже больно. Сейчас он ничего кроме всепоглощающей пустоты и придавливающей к земле усталости не ощущал.

В конце концов, выбирая между свободой и Чонгуком, его душа всегда тянулась к альфе. Потеря объекта любви казалась куда страшнее лишения свободы. А он этого мерзавца всегда любил...

Врач по взгляду Техена тоже всё понял. И оттого, с какой смиренностью он смотрел на мужа-тирана, сделалось горько и не по себе.

Чонгук же, как ни в чем не бывало нагнувшись к Техену, поцеловал его в макушку и, еще раз покровительственно погладив по спине, прошептал:

— С тобой все будет хорошо. Я люблю тебя, — затем выпрямился и вышел из кабинета.

Сеанс должен был продлиться час, и он, захватив с собой портфель с документами, собирался поработать в тихом вестибюле за сигаретой, пока будет дожидаться выхода мужа.

Обычно, если пациент откладывал мысли о самоубийстве, это в разы повышало шансы, что человек останется жить. А состояние Техена после опроса врачом оценивалось, как нестабильно-критическое.

Он был немногословен и во время опроса часто забывался, погружался в себя, и его затягивало в мутную трясину... взгляд его делался тогда пространственным, словно его сознание отключалось от реальности. Гаё, наблюдая за ним, отмечал детали у себя в блокноте и не одергивал его, терпеливо дожидаясь, когда сам Техен соберется с мыслями и вернется к разговору.

— ...На самом деле, рак, который кажется нам злом, содержит в себе тайну философского камня. В нем сокрыт ключ от старения и смерти. Ведь раковые клетки бессмертны и могут делиться бесконечно, не погибая.

Гаё, удивленный услышанным, оторвался от записей и, поправив оправу очков, мягко улыбнулся ему:

— К чему Вы это сейчас?

Техен меланхолично огляделся вокруг. Подоконник был уставлен фикусами с желтыми цветами, и половина этих цветов была увядшей.

— Вы, наверное, часто забываете их поливать. У вас ведь недолго держатся цветы.

Врач растерянно обернулся на окно и, продолжая улыбаться, кивнул.

— Да, мне стоит быть по отношению к ним внимательнее. Я и не заметил как...

Техен его прервал, словно боялся забыть и не успеть высказать свою мысль, такое теперь с ним часто случалось.

— Все мои трансгенные растения погибли. Рак разрушает нормальные клетки, но сами раковые клетки бессмертны. Рак — это жизнь, вышедшая из-под контроля. Жизнь, не признающая никаких ограничений и форм. Если наш организм — это единство, и его клетки смертны, то получалось, что, если синтезировать здоровые клетки и раковые, обычные клетки станут бессмертными. Гипотетическая формула была проста, а на деле... все мои сорок растений в ходе эксперимента умерли. Они подверглись деформации из-за раковых клеток, потеряли свою индивидуальность и погибли, — Техен тяжело замолчал. Зажмурил глаза и сжал пальцами виски: — У меня болит голова. У меня постоянно болит голова.

— После сеанса я направлю вас сделать мрт головного мозга и назначу пару анализов, чтобы определить степень вашего химического дисбаланса. После чего пропишу Вам медикаменты, которые помогут почувствовать себя значительно лучше. Вам полегчает, Техен, — с участием произнес врач, сумев поймать осмысленный зрительный контакт с ним.

Техен не верил, что ему может полегчать. Он сейчас вообще ни во что не верил.

Переждав болевой приступ, он продолжил:

— Никто из нас на самом деле не самоубийца, но большинство из нас разрушает себя. И это не наше независимое решение, это всё неподвластные нам импульсы. Мы ведь биологически закодированы на саморазрушение на клеточном уровне... — Техен было хотел еще что-то сказать, но вдруг смолк, словно у него закончились все силы, и он утерял суть. Скорее всего, этой речью он пытался найти оправдания собственной гибели. Но вряд ли понимал это сознательно.

Сложнее всего представлялось разобраться, что послужило для него настоящей причиной депрессии, поскольку у Техена могла возникнуть психогенная депрессия из-за трагической смерти папы и последующих травмирующих событий в жизни, и тогда упор стоило бы сделать на психотерапию. Но если у него была эндогенная депрессия, это если учесть генетическую предрасположенность, что вполне возможно по линии папы, то в таком случае упор делался бы на медикаменты, дабы восстановить химический дисбаланс в мозге. Эндогенная депрессия не нуждалась в психотерапии. И терапевтические сеансы при таком расстройстве и вовсе могли не давать положительных результатов. На данном этапе, конечно, рано было ставить диагноз и составлять алгоритм лечения, стоило для начала хотя бы дождаться анализов, но Гаё уже прикидывал, как оптимальный вариант, подобрать для Техена комбинированное лечение с антидепрессантами и когнитивной психотерапией, что было вполне эффективно при высоком суицидальном риске пациента.

— Я вижусь себе как раковая опухоль, отравляющая жизнь мужа и сына. Им будет лучше без меня, — Техен говорил тяжелые вещи, и это было продиктовано его крайне подавленным состоянием. Не имело смысла его сейчас разубеждать, для пациентов в его состоянии не существовало альтернативного мышления. Единственное, что на тот момент имело для них значение, это то, что им плохо, невыносимо плохо, настолько, что не хочется жить.

— Мой ребенок умер у меня в утробе. Родился мертвым. И это целиком моя вина. Детская, которую мы успели заранее подготовить, еще когда я находился на шестом месяце беременности, теперь заперта на ключ, вместе со всеми вещами, что мы накупили малышу... И надо бы наконец собраться и открыть эту дверь, раздать все вещи нуждающимся, но мы с Чонгуком избегаем даже глядеть в сторону этой комнаты. А наш сын Чонын, думали не будет рад братику, поскольку он больно ревнивый мальчик со своенравным характером, с ним порой бывает очень сложно договориться, но он удивил нас своим отношением. Обрадовался, когда узнал, что родится омежка, обещал защищать его, принес своего любимого тираннозавра, у него целая коллекция всех видов динозавров, он их просто обожает и имена каждого из них наизусть знает, сказал, тираннозаврика подарит малышу... — Техен прервался на очередную паузу, но не чтобы перевести дух, а потому, что ему было больно говорить об этом: — Я даже поговорить с ним о случившимся не смог, — от навернувшихся слез у него заплыл взгляд. Рукавом шубы вытерев глаза, он шмыгнул носом. — Мне постоянно кажется, что я задыхаюсь от боли, что этот ад никогда не кончится...

Гаё понимающе кивнул и протянул ему диспенсер с салфетками, предложив затем выпить воды.

— Как долго хватит сил у Чонгука вытягивать меня на поверхность, в конце концов, он устанет держать меня на плаву и даст, наконец, утонуть. И я буду ему за это благодарен, за то, что... — голос Техена, осев, пропадает, он роняет голову, сглатывает, стыдится за собственную слабость, — наконец, позволит мне уйти из жизни.

Врач тихо вздохнул, глянул на часы, отметив, что время сеанса уже вышло, и, отложив в сторону блокнот с ручкой, пересел на диван. Искренне сопереживая ему, он взял холодную ладонь Техена в свою и, с безграничным пониманием посмотрев, успокаивающим тоном принялся рассуждать:

— Все мы устаем, Техен, нам всем временами не хочется жить. Это естественно... Вам пришлось пройти через страшные вещи в жизни, но вы всегда оставались сильным духом, не теряли себя, следовали своему пути и, главное, сумели сохранить доброту в сердце, не дав ему озлобиться. Вы хороший человек, Техен, это читается по вашим меланхоличным глубоким глазам. Не надо теперь ненавидеть себя за то, что вам пришлось очень долгое время быть сильным и в одиночку справляться со всем, что на вас свалилось. Вы не должны испытывать чувства стыда и вины... Потому что вы ни в чем не виноваты, Техен. Тем более, в смерти своего ребенка. Вы сказали, что сумели простить своего папу, когда поняли, что он был серьезно болен... Вы, Техен, сейчас тоже нездоровы. Так почему бы вам теперь не постараться понять и простить себя самого? Не желайте себе смерти, вместо этого пожелайте себе выздороветь, потому что жизнь, какой бы она не была, стоит быть прожитой. Вы ведь хотели бы, чтобы ваш папа выжил и остался рядом с вами. Этого так же хочет и ваш сын Чонын, который, я уверен, очень вас любит и нуждается в вас. Я сделаю все возможное, чтобы вам помочь. И прошу у вас лишь одного, чтобы вы приняли эту помощь и отозвались на нее.

После того, как Техен покинул кабинет, Гаё вышел следом за ним и попросил мистера Чона ненадолго зайти к нему.

Чонгук, который сейчас обеспокоенно обнимал мужа за плечи, усадил его на свое место в кресле и, велев ассистенту, что сидел за стойкой, не сводить с Техена глаз, прошел за врачом в комнату.

Гаё выдал Чонгуку бумагу с направлениями на анализы, а также выписал два медикамента, пояснив, что на данном этапе эти лекарства помогут притупить душевную боль и понизят риск самоубийства. Врач также предупредил, что Техена пока в его состоянии ни в коем случае нельзя оставлять одного. И в общих чертах поведал о том, что с ним творится.

Депрессия в корне искажает мысли-образы, человек не способен бывает здраво мыслить и воспринимает окружающую его реальность только через призму не утихающей душевной боли. Он не видит смысла жить. А смерть кажется ему спасением и единственным выходом. Ведь он более ни во что не верит и живет в беспросветном мраке. И обвинять человека с депрессией в эгоизме и слабости будет совсем неправильно, он и так, несчастный, измучен чувством безмерной вины и ненавистью к себе. Нельзя усугублять его положение обвинениями и обидами в его сторону. И если он, Чонгук, взрослый мужчина, способен проявить понимание, то их маленький сын не поймет и, пытаясь выклянчить внимание папы, обострит у Техена ноющее чувство вины перед ним, утвердив в нем ложное мнение, что он ужасный папа. А допускать такое ни в коем случае нельзя, тем более сейчас, когда Техен в столь шатком психическом состоянии.

— Как вы уже догадались, лучше всего будет на этом сложном этапе Техену пожить в изоляции, чтобы отгородить его от всего, что сыплет ему соль на рану, — как можно корректнее попытался выразиться Гаё, чтобы не вызвать раздражения прокурора, учитывая его категоричное нежелание помещать мужа в лечебницу.

Чонгук помрачнел и, дослушав его, с каменным лицом изрек:

— Я его не оставлю. Но раз вы говорите, что ему требуется изоляция, то мы вдвоем переедем пожить в наш загородный дом. Там достаточно уединенно. И Техен любит ту местность. Сеансы с ним вы сможете проводить и онлайн. О том, чтобы он не забывал и вовремя принимал свои таблетки, я лично позабочусь. Полагаю, мы прояснили все вопросы?

Гаё ничего не оставалось, как со вздохом кивнуть, вряд ли вообще возможно было как-то смягчить или разжалобить этого жесткого мужчину, чтобы суметь повлиять на его решение.

***

Спустя полтора месяца ситуация несильно изменилась. Но маленькие оптимистичные сдвиги в поведении Техена все же прослеживались, что несомненно радовало и вселяло надежду в Чонгука. Врач, в свою очередь, также обнадеживал, говоря, что с начала терапии у Техена поубавилось мыслей о смерти, и общий фон его угнетенного настроения медленно восстанавливается. Да и благодаря правильно подобранному комплексному лечению витаминами, физическое состояние его также шло на поправку. У него улучшился сон, аппетит, концентрация, приступы мигрени стали реже, прибавилось энергии, сейчас он уже как прежде не валялся сутками под одеялом, овощем, а помогал Чонгуку по дому, готовил, убирался, заставлял себя выбираться в лес подышать холодным хвойным воздухом.

Только лицо его не улыбалось, на любой контакт он шел крайне неохотно. Попытки Чонгука растормошить завершались тем, что Техена надолго не хватало, он быстро уставал и уходил к себе, чтобы побыть в одиночестве. Отгородившись от реальности, внутрь себя, Техен мог, часами не меняя позы, просидеть на открытом балконе второго этажа, вперив задумчивый взгляд в темное море, пока зимнее солнце полностью не сядет за горизонт.

Чонгук, закончив свои дела, заходил к нему проведать и, пока дымил сигаретой, неспешно разглядывал мужа. В такие моменты сердце его изнывало от тоски по нему, потому что тот, кто сидел на кресле-качалке, был лишь тенью, что от прежнего Техена осталась...

Мало-мальски утешало только то, что из его усталых глаз пропало это бессмысленное выражение, за которым, если приглядеться внимательнее, можно было заметить сплошную мутную боль. Психотерапевт предупреждал, что выход из затяжной депрессии может занять длительное время, что стоит запастись терпением и не унывать. Тем не менее, это было очень тяжело — бессильно наблюдать за тем, как твой любимый человек догорает как спичка, как разлагается его личность, а ты в отчаянии бьешься в агонии, не зная, как ему помочь. Чонгук еще долго вздрагивал в ночи, когда его выбрасывало из сна после очередного страшного кошмара и он кидался проверять спящего Техена, дабы убедиться, что тот жив и все еще рядом.

В начале марта выпало много снега. Погода с утра стояла морозная. Техен, как вылез наружу, так погряз в пушистом сугробе. Мохнатые верхушки елей утопали в снегу. Все вокруг блестело белизной. Высоко вскинув голову, он уронил вязанную шапку и сощурился на палящее солнце. Чистое небо без единого облака величественно рассекал беркут.

Чонгук вышел за ним, захватив из дома все необходимое для того, чтобы развести мангал. Они спустились к берегу моря. И пока он готовил им еду, Техен, поставив раскладной стульчик ближе к воде, укрывшись пуховым одеялом, сидел. Созерцал себе сверкающую гладь моря, слушая исцеляющий шум тихого прибоя. Впервые за долгое время внутри у него было на удивление спокойно, собственный внутренний голос, истязающий его бесконечными обвинениями, стих. А молчаливое присутствие рядом сильного мужа, на которого он всегда мог положиться, который, бросив все свои дела, переехал вместе с ним загород, чтобы терпеливо заботиться о нем как о маленьком, показывая ему свою безграничную любовь не пустыми словами, а через свои действия, грело его замёрзшее, изможденное страданиями сердце.

Место на природе, где они длительное время оставались вдвоем, стерло все недосказанности, залечило прошлые раны и обиды по отношению друг к другу. Всё между ними стихло, очистилось, стало прозрачным... на дно плотно осела осознанная и зрелая любовь.

После трапезы они неспешно прошлись вдоль берега, держась за руки, и уже в полдень вернулись домой. Чонгук затопил камин в гостиной, а Техен сварил им глинтвейна. Остаток дня они провели на диване, отдыхая за просмотром романтической комедии. Чонгук сидел, вытянув ноги на пуфик, а Техен лежал, положив голову на его колени. На самом деле, за последние пару лет из-за личной загруженности им не удавалось вот так неспешно, без лишней суеты провести вместе время. Ревнивые скандалы Чонгука, их извечные ссоры, разъезды, работа, бытовые проблемы, Чонын, близкие, друзья, потери — всего было на самом деле так много, что на фоне жизненной суеты время стремительно летело... За жизнью было не поспеть. А тут, посреди зимы, на природе, будучи оторванными от всего, накрывало спокойствием и давало возможности все переосмыслить.

Ужинали они под аккомпанемент великолепной музыки андеграунд-группы Lovаge. Альбом «Music to Make Love to Your Old Omega By» был до боли интимным и личным.

https://youtu.be/hhDH7AefqYc

Чонгук утянул Техена на танец и, просто прижав его к себе, покачивался с ним в такт музыке, периодически касаясь губами его волос, щеки, шеи, поглаживал ладонью его талию, поясницу, и чувствовал, как Техен млеет в его руках, расслабляясь.

В какой-то момент Чонгук, просто вжав его в себя одной рукой, другой оттянул его голову за волосы назад и слился с ним в возбужденном поцелуе. Он, не отрываясь, целовал его, все больше распаляясь, пока музыка набирала обороты, а омега, исполняющий песню, низко стонал, имитируя занятие сексом. Чонгук, приподняв Техена, сжал его в объятиях и, возобновив поцелуй, вслепую повел его в спальню на второй этаж.

В последний раз половой акт у них случился по истечению пяти недель после родов, когда Техен вернулся с проверки у гинеколога. Чонгук, как советовал врач, взял в аптеке лубрикант, долго занимался с ним прелюдией и брал его, уложив боком так, чтобы на рубец оказывалось минимальное давление, чтобы снизить болезненные ощущения на области шва. Но акт долго не продлился, когда Чонгук, приноровившись, начал интенсивнее в него толкаться, Техен остановил его, сказав, что ему плохо, и он не хочет дальше продолжать... Чонгуку, изголодавшемуся по нему, за длительное время отсутствия между ними близости, требовалось титанических усилий, переборов себя, выйти из него, когда член еще каменно стоял и жаждал разрядки. Уняв приступ раздражения, он спросил, что не так, где у Техена болит, поскольку он старался быть аккуратным, не напирал и позу выбрал оптимально удобную для омеги.

У Техена были заплывшие от слез глаза, «ты не понимаешь» — все, что он ответил ему. Плохо было ему не физически.

Чонгук временами принуждал его к сексу, мог быть грубым и брать силой, но тогда это не казалось ему неправильным. Техен был здоров, и его отказ от близости только потому, что у него не было подходящего настроения или тот был из-за чего-то обижен на него, злил Чонгука, он не считал это за аргумент, а «совесть» свою затыкал тем, что хоть секс и походил больше на насилие, Техен кончал вместе с ним.

А давить на Техена и заставлять его спать с собой, когда ему было плохо, он не собирался. Поэтому, справившись с собой, он оставил мужа в покое, укрыл его одеялом и, одевшись, вышел прочь. Тогда ему казалось, что это скоро пройдет, что Техен просто не оправился от потери их малыша... пока у него не случился срыв и он не докатился до самоубийства.

Сейчас же все было иначе. Техен отчаянно отвечал ему взаимностью, отдавался ему без оглядки, разделяя с ним его пылкую страсть, давая Чонгуку почувствовать, как сильно он по нему соскучился... Техен липнул к его коже, цеплялся за его спину, царапал, обнимал, стремясь слиться с ним воедино, до конца насаживался на его член, хоть и саднило от сильного растяжения у входа... Целовал и позволял жадно целовать себя в ответ, терялся в ощущениях и тонул в глазах альфы, где страсть смешивалась с любовным восхищением. Его обуревали сильные чувства, и самое ошеломительное из них было снова почувствовать себя живым.

После, когда Чонгук, дважды подряд взяв его, упал рядом и, отдышавшись, забрал обессиленного Техена в объятия, тот, устроив голову у него на груди, почти сразу провалился в сон, успев прошептать, что любит его.

Чонгук услышал, ему этого признания было достаточно, чтобы снова испытать наплыв безмятежного счастья. Он натянул на них одеяло и, мягко и неторопливо перебирая его влажные волосы, сказал:

— Спи, утром уже примем душ вместе.

На душе у него зародилась твердая надежда, что Техен оправится, что с ним все будет хорошо, и время, которое замерло для них, когда он захотел умереть, потечет дальше по своему руслу, вернув их в прежний строй жизни.

***

Чонын оставался рядом с дедушкой-омегой в особняке Чонов. Ян периодически навещал его там. Ким Сунан привозил к нему Йесона поиграться с другом. Чонын ужасно тосковал по папе и не понимал, почему он не может увидеться с ним. Чонгук, что забегал повидаться с сыном, когда выдавалась возможность (поскольку оставлять мужа без присмотра он не мог, а заехать в особняк к папе у него получалось только, когда он отвозил Техена на терапию, ведь не все сеансы проводились онлайн), успокаивал сына тем, что папа его скоро выздоровеет, и они вернутся в свой дом, чтобы снова жить вместе. Чонын старался держаться стойко, по-взрослому, но в последний раз, раскиснув, ребенок разревелся на плече у отца, сказав, что ему очень не хватает Тэтэ. Чонгуку было жаль сына, и он обещал, что в следующий раз обязательно привезет ему папу, только бы Чонын не расстраивался так сильно, напомнив малышу, что они его очень сильно любят.

В середине марта Техену требовалось пройти повторное обследование и сдать новые анализы для проверки состояния его химического дисбаланса. И после сеанса психотерапии, получив назначение, они направились в клинику. На выходе оттуда Техен попросил Чонгука по дороге заехать в книжный магазин, забрать детские книжки по палеонтологии, что он неделей ранее заказывал для Чонына, и суперкрутой конструктор «мир юрского периода». Зная его любовь к динозаврам, малыш должен был обрадоваться подаркам, а Техен очень боялся увидеть осуждение и обиду в глазах сына.

К пяти они заехали на курсы, где Чонын обучался дошкольной программе. И вскоре из открытых дверей на площадку посыпались громкие детишки, побежав к приехавшим за ними родным. Чонын не ждал прихода родителей, поскольку последние два месяца за ним приезжали только дедушки или шофер с нянькой. Когда он, позади всех лениво и угрюмо катя за собой рюкзак на колесах, вылез на крыльцо и заметил у ворот высокую фигуру своего отца, одетого в спортивку, а за ним чуть поодаль папу в уютной белой шубке со спрятанными в карманы руками, Чонын, отбросив рюкзак, застыл на месте и, почувствовав прилив чистого детского восторга, со всех ног побежал к нему, счастливо завопив на всю улицу:

— Мой полярный мииишкаааа!

Техен, услышав, сразу обернулся на звонкий голос сына и, увидев его, искренне растянул губы в широкую квадратную улыбку. Чонын называл его полярным мишкой из-за пушистой белой шубки: во время беременности у него было бледное опухшее лицо, округлый живот, и в этой шубке, с трудом застегивающейся спереди, он напоминал мальчику большого белого медвежонка.

Сердце в груди удвоено затрепетало, его меланхоличные глаза лучисто заискрились. Техен присел на корточки и поймал в распростертые объятия своего мальчика.

— Папа, папа, ты приехал! Я так скучал, Тэ-тэ! — воскликнул ребенок, чуть любовно не задушив его за шею, пока торопливо и слюняво покрывал поцелуями папино лицо.

— Не придуши папу, — усмехнулся Чонгук и, оторвав от него Чонына, поднял на руки, чмокнув сына в щечку. — Поехали в ресторан, поужинаем втроем.

Начало октября, 2034 год...

Чонгук сидел под зонтом в саду, смакуя свой утренний кофе. Он сегодня не торопился в суд и собирался выйти из дома в одно время с Техеном.

Техен вернулся в лабораторию в августе, продолжив работу над своими исследованиями. После ремиссии он перестал посещать психотерапевта, но продолжал принимать нейролептики с антидепрессантами. Последние ему предстояло пропить еще пару лет, чтобы снизить влияние на себя стрессовых факторов и предотвратить рецидивы депрессивных эпизодов.

Сейчас он стоял на другом конце лужайки и разговаривал по телефону с коллегой, отмечая детали отчета, что держал в руках. Солнце грело его перекрашенную в золотистый макушку. Он был одет в неброский серый костюм с футболкой и кроссовками. Смотрясь до боли красиво, стильно и непринужденно. Чонгук засмотрелся на него. Ему вообще доставляло удовольствие вот так со стороны, молча, глазами ревниво любить образ Техена и знать, что он только его.

Техен же, почувствовав на себе прицельный взгляд, оглянулся, поймав его. Замолчал в трубку и, вслушиваясь в речь на другом конце линии, продолжил переглядываться с мужем. Было в этом моменте что-то интимное, что вызывало в сердце щекочущий трепет. Словно они разделяли одну тайну на двоих, пока неотрывно глядели друг на друга и любили друг друга через этот долгий взгляд.

И по мере того, как Техен смотрел на него, его глаза выразительно теплели. Так он умел видеть только Чонгука. И тот это прекрасно знал.

Утреннюю тишину разорвал веселый визг проснувшегося Чонына, который убегал по лестнице вниз от гонящегося за ним Йесона, что вчера после школы остался у них ночевать.

Техен, стряхнув с себя минутное оцепенение, завершил свой разговор и, глянув в сторону дома, где шумели дети, направился к Чонгуку.

«Таким ли представлялся на самом деле счастливый конец?» — как-то спрашивал он у мужа после совместного просмотра фильма.

Чонгук тогда, пораздумав, ответил, что у жизни априори невозможен счастливый конец, ведь конец в природе подразумевает собой смерть. Ничто не вечно. Важно только то, что мы переживаем здесь и сейчас. И если твое «сейчас» счастливое, то не надо пытаться это сохранить, надо просто наслаждаться моментом, чтобы его не упустить.

В этой простой мысли заключался весь смысл жизни.