ПЫЛАЮЩИЙ

«Часто мы разрушаем то, что любим, а после еще сильнее любим то что уничтожили» — Хайнц Кёрбер

Повторно набирать Техена не имело смысла, он не брал трубку, чем знатно нервировал Чонгука, который уже мысленно успел его четвертовать. Чонгук дышал огнем, готовый убить любого, кто ему неудачно подвернется под руку, но не собирался бросать свои дела и скакать следом за своевольным мальчишкой. Ему надо было успокоиться и подумать, как теперь быть с Техеном. На горячую голову действовать было нельзя: если он сейчас поедет за ним в Тэгу, то, не сдержавшись, со злости прибьет мальчишку, тем самым разрушив тот хлипкий мир, что установился между ними. И Чонгук это прекрасно понимал.

Вечером, добравшись домой, он опять звякнул ему, на этот раз не чтобы поругать, а чтобы осведомиться, как тот добрался до места. Ведь из Тэгу в Кочхан еще час дороги, а оттуда еще хрен знает сколько до деревни переться, про которую Чонгук ни слухом ни духом. И пока шли протяжные гудки, наравне со злостью, перемешанной с обидой, начало прорезаться и беспокойство. По GPS посмотреть местоположение не вышло, поскольку геолокация у Техена была отключена, в сети его тоже не было видно, и Чонгук решил, что или у него трафик закончился, или смышленый мальчишка специально вырубил интернет. Не дождавшись ответа, Чонгук сбросил вызов и, раздув ноздри, рассерженно выдохнул, набрав тому смс на номер: «Звоню не чтобы убивать, а чтобы узнать, как доехал! Раз так трусишь отвечать мне, хотя бы напиши. И лучше тебе это сейчас же сделать, Техен. Ты, рано или поздно, всё равно попадёшься мне под руку!».

Отправив, Чонгук отбросил смартфон на постель и отошел переодеваться. Настроение было в говно. Думать получалось только в красном мареве. Телефон дзинькнул, оповещая об уведомлении, и Чонгук, не успев нацепить на голый торс футболку, в два шага преодолел расстояние до кровати. На экране высветилось письмо от Техена, написанное с беззащитной честностью:

«Я побоялся брать твой звонок. Не решился. Надеюсь, ты не сильно сердишься, а если сильно, то прости. Я правда не хотел тебя злить. Я перезвоню тебе завтра, когда ты остынешь... надеюсь, что остынешь. Доехал я без приключений. Все нормально.»

Чонгук не знал, но на том конце у взволнованного и напуганного Техена подрагивали руки, ладошки, взмокнув, похолодели, и пока он печатал, ему то и дело приходилось вытирать их о себя, чтобы сенсор не глючил. Даже на таком расстоянии Чонгуку удавалось наводить на него безотчетный страх.

Тот, в свою очередь, дважды перечитав его смс, опять предпринял бесполезную попытку дозвониться до него, что не увенчалось успехом. Мальчик, как и писал, боялся услышать его твердый голос, зная, что с разозленным Чонгуком невозможно будет поддержать разговор, тот жестко задавит, без шанса хоть что-то в свою защиту вякнуть.

Чонгук хоть и злился, но хотя бы беспокойство за него слегка поутихло. Присев, он начал набирать в окне с перепиской ответ, расспрашивая где тот собрался ночевать, как устроился, есть ли там в деревне у него знакомые, и так далее. Техен хоть и сказал, что все нормально, на душе было тошно, мальчишка находился хрен знает где. Чонгуку совсем не нравилась мысль о том, что омежка в деревенском домике останется один. Он не знал, что за люди водятся в той местности, и насколько в той деревушке безопасно. И по мере того, как Чонгук думал об этом, на него обратно накатывала глухая злость.

Позже, поставив еду разогреваться в микроволновку, Чонгук забрал свои сигареты с зажигалкой и, приоткрыв окно, откуда внутрь сразу ворвался суетливый шум мегаполиса, подсев на подоконник одним бедром, задумчиво прикурил, не став сразу гасить огонек. Он некоторое время сосредоточенно дымил, прокручивая меж пальцев зажжённую зажигалку, затем послышался писк микроволновки, и Чонгук, выплыв из мрачных мыслей, захлопнул крышку и, вдавив окурок в пепельницу, слез с места.

То, до чего он по итогу додумался, было далеко от гуманности. Готовый ради достижения своих целей на всё, Чонгук ничем не собирался гнушаться. Техен, как он сам считал, не оставил ему выбора.

Чонгук хотел насовсем забрать его жить к себе. Так тот будет постоянно перед его глазами, и легче станет мальчика контролировать, меньше будет головной боли, да и, как он полагал, так они сразу сблизятся, и Техен быстрее к нему привяжется. Однако, сам омежка ни в какую не стал бы соглашаться на переезд, зная, что этим он лишится и остатков своей мнимой свободы. Нужен был план, как заставить его это сделать на добровольной основе...

Можно было, конечно, еще раз задействовать тот липовый шантаж с видео, но Чонгук осознавал — доброта Техена не резиновая. Нельзя его постоянно прессовать и разочаровывать, так или иначе, у мальчика лопнет терпение, и ему уже вряд ли удастся когда-нибудь вернуть его любовь. Техен всерьез возненавидит его.

Так действовать было нельзя, и поэтому Чонгук задумал один маленький коварный план, что вынудил бы наивного Техена пойти у него на поводу.

***

Для празднования дня рождения Хосока закрыли фешенебельный ресторан на последнем этаже плазы, что находился в самом сердце города. Учитывая то, что Мин Юнги оказался жив, а последний раз на днюхе Намджуна якудзы, ворвавшись к ним в клуб, испортили им праздник, учинив драку, на этот раз они основательно подготовились, вызвав целую команду телохранителей из службы безопасности. Гостей проверяли еще внизу, а в ресторан впускали всех строго по приглашению.

Намджун, в строгой кристально-белой рубашке, обновленный, вернувший свежий, здоровый цвет лица, то и дело источающий обольстительные улыбки, сверкая ямочками на щеках, выглядел более чем хорошо. Лечение и отдых явно пошли ему на пользу, что, конечно, не могло не порадовать его друзей. За исключением Сокджина, который вполне приветливо общался с Со Индже, всячески игнорируя самого Намджуна. Ну а если им все же удавалось сталкиваться взглядами, то оба кривились, понимая, что их когда-то прочная дружба канула в лету. Внутри это обоих расстраивало, хоть они и старались не подавать виду.

Отец Хосока перед выносом торта подошел к ним, чтобы поздороваться с ребятами, затем крепко обнял сына, еще раз поздравив с его днем, сказав, что они с папой любят его и гордятся им, после чего по-отечески похлопал по плечу и подмигнул разулыбавшимся парням. Те непременно потом подразнили бы Хосока из-за того, что тот расчувствовался от слов отца. Ведь ему не каждый год так-то приходилось от него такое слышать. А мистер Чон, чтобы не стеснять ребят, заявил, что они — все приглашенные взрослые гости — уходят, и теперь молодежь может от души зажечь. Он тоже когда-то был молодым и знал, как нужно веселиться. Брат Хосока вместе с мужем и сынишками, что к вечеру набегались, подустали и теперь засыпали в объятиях родителей, попрощавшись, тоже ушли.

Когда зал наполовину опустел, а свет погас, диджей заиграл «Сени Чукка Хамнида». Вся молодежь подтянулась к танцполу, куда вкатили столик с водопадом из шампанского, а за ним и огромный торт, откуда ожидаемо с хлопком выпрыгнул голый омега в одних стрингах. Зал взорвался улюлюканьем, а на сцену для шоу вышли полуголые танцоры-омеги. Помещение гремело от битов под мигающую светомузыку, атмосфера стала развязной, алкоголь лился рекой; кто травку раскуривал, размякнув на диване, кто безбашенно дергался на танцполе, успев накидаться экстази.

Хосок, измазанный тортом и с расстёгнутой на груди рубашкой, во всю развлекался с двумя элитными эскортами, что сняли для него друзья. Намджун с Сидом с бокалами шампанского отошли к панорамному окну, откуда открывался вид на разноцветно горящие небоскребы. Они спокойно беседовали о своем, иногда улыбаясь друг другу. За ними со стороны наблюдал один Чимин, потягивающий виски. Что было больнее всего? Видеть их такими дружными, или все же... Намджун отнял у Сида бокал, вместе со своим отставив на неподалеку стоящий столик, и сцепив руки в замок на пояснице омеги, смазано улыбнувшись, вплотную прижал его тело к своему. Сид приподнялся, вытянувшись во весь рост, и обвил руками его шею. Чимин с силой стиснул бокал. Невыносимо было смотреть на то, как они лениво и медленно целовались, так, словно в помещении кроме них никого не было.

Намджун целовал его не так, как Чимина, в том, как они расслабленно и уверенно жались друг к другу с Сидом, было мало страсти, почти не было огня, зато были другие эмоции... как это называется, вообще? Чимину не хотелось считать это любовью.

Любовью было то, что он сам чувствовал к Намджуну, то, что Чонгук испытывал к Техену, даже здесь, находясь вместе с ними, умудряясь витать в облаках со своим мальчиком. А то, что было между Намджуном и Сидом... это Чимин отказывался характеризовать любовью. Привязанность, уважение — возможно... Только отчего же тогда так больно, спрашивается. Чимин осушил свой бокал, заморгал, отгоняя влажную пелену, и, грубо отшив прилипшего к нему сзади Кибома, умоляющего с ним потанцевать, подхватил себе тарелку с тортом и отошел к крайнему столику с круглым диваном, где развалились Сокджин и Чонгук, окруженные вниманием красивых омег. К ним позже присоединился и Хосок, весь в засосах, с блуждающей на довольном лице улыбкой.

В час ночи пришло время для основного их подарка-сюрприза, и ребята, натянув на себя верх, поплотнее укутались, вшестером, подгоняя впереди себя шедшего именинника, в сопровождении охраны, вылезли на крышу здания, где находилась вертолетная площадка, которую успело уже совсем немного замести снегом. Было жутко морозно, а в воздухе кружился мелкий сухой снег. Частный вертолет вместе с летчиком уже дожидался их. Им предстоял часовой тур по ночному Сеулу. Захмелевшие, навеселе, ребята поднялись в салон вертолета, обустроенный под интерьер лимузина Мерседес-С класса. Расселись по сидениям и, натянув наушники, подготовились к полету. Они собирались облететь вышки небоскребов, сделать круг над островком Йондо, предназначавшимся для богачей, затем покричать, повиснув на высоте, над рекой Ханган и... наверное, почувствовать себя под воздействием адреналина острым образом живыми.

Летели на умеренной скорости, холодный воздух бил в лицо из открытых окон, несмотря на наушники, уши закладывало от вихревого шума лопастей. Когда они ловко маневрировали, накреняясь то влево, то вправо, пролетая между центральными районами, напичканными высотками, где внизу, несмотря на зиму и позднее время, во всю кипела жизнь, а свет от многочисленных вывесок и рекламных щитов мерцал, сливаясь в какофонию красочных цветов, эмоции брали вверх... Возбужденные, они кричали, смеялись и шутили, еле перекрикивая шум двигателя.

Сеул был великолепен, жизнь была удивительна, быть молодым в самом расцвете сил — прекрасно, чувствовать себя живым — непередаваемо. Любить и страдать, ненавидеть и хотеть, дружить, быть вместе и... главное, чувствовать — это было волшебно. И у Чимина, что сидел напротив Намджуна, от навернувшихся слез поплыл обзор, пока у остальных расширенные зрачки ярко блестели радостью. Чимин взглянул на рядом с ним сидевшего брата, сжав его ладонь своей, затем скользнул взглядом по Хосоку, что, вытянув шею из окна, орал, что счастлив; на Чонгука, который, запрокинув голову, заливисто смеялся с него; на Сида, который, переглянувшись с ним, приветливо улыбнулся, и Чимин ответно приподнял уголки губ, еле скрыв горечь...

Здесь и сейчас, пока они все были вместе, жизнь была так красива... Пока будущее перед ними неопределенно раскинулось в океане вероятностей. Будущее, которое пугало своей неизвестностью, но здесь и сейчас, на высоте птичьего полета, ближе к небу, настоящее было прекрасным, и Чимин, прочувствовав момент, заставил себя отпустить страхи и раствориться в этом миге. Будущее наступит завтра, а жить надо было сейчас... даже если болело от осознания — счастье такое зыбкое явление.

Еще раз внимательно обозрев всех, он попытался навсегда в памяти запечатлеть эту беззаботную картину, когда они еще такие молодые, в начале жизни, свободные, амбициозные, когда в них еще бурлит энергия, максимализм бьет ключом, а от переполняющих чувств распирает.

После того, как они высадились, еще не сойдя с вертолетной площадки, под продолжительный гул лопастей и создаваемого им ветра, ребята, собравшись в кучу, крепко обнялись... Тоска, что червячком пролезла поверх других сильных эмоций, разлетелась интуитивными осколками по сознанию каждого из них.

Это был их последний беззаботно-счастливый момент вместе. После школы взрослая жизнь собиралась разметать их по разным углам.

***

Техен вчера звонил ему, как и обещал. Голос мальчика на том конце был сиплый, надсадный, но как бы Чонгук не напирал, он уперся, что не приедет и останется в деревне до начала занятий. Ругать и наводить на него еще больше страха, учитывая, что мальчишка и так был напуган, Чонгук не стал, но для себя решил, что так не пойдет, он поедет за ним, и если надо будет, с силой притащит обратно.

И вот теперь он сидел в салоне своего внедорожника, с трещащей по швам головой — учитывая, как они вчера до глубокой ночи куролесили, поспать получилось от силы пять часов. Чувствовал себя он отвратительно. Видок тоже оставлял желать лучшего: растрепанная прическа, глаза уставшие, красные, незажившие синяки пожелтели разводами, увеличившись на пол-лица. И сейчас бы нормально по-человечески отоспаться, полдня пролежав в постели, но нет, ни свет, ни заря он пёрся в Кочхан, надеясь все же сдержаться и при первой же встрече не придушить Техена.

Поморщившись, Чонгук раздраженно захлопнул противосолнечный козырек с зеркалом и, достав таблетки, запил одну кофе, зная, что кофеин лишь усилит обезболивающий эффект, после чего, настроив навигатор, приготовился долго рулить. Координаты этой деревушки он еще вчера у Техена узнал, оказалось, тот вовсе не специально отключал интернет, у него и вправду закончился трафик. Чонгук ему загрузил безлимитку и наказал, чтобы тот был в сети.

Проехав пустынные заснеженные пастбища, Чонгук въехал в небольшое горное поселение, начав плутать по извилистым дорогам, пытаясь отыскать дом Кимов. Время близилось к полпятому, от долгой дороги перед глазами от усталости уже рябило. Припарковав машину у обочины, Чонгук вылез наружу, начав разминать затекшую шею. Очень хотелось курить, а еще плотно покушать. Снег на дорогах был плохо расчищен по краям, и задняя часть внедорожника была вся забрызгана грязью. Чонгук, раздосадованный, вдарил ногой по шине, что была вся в слякоти, и, поправив воротник дутой куртки, полез в салон за сигаретами с зажигалкой.

Удача любит подлецов, потому что Техен сам показался в поле его зрения. Мальчишка с немного сползшим с плеча пуховиком, взъерошенный и с красными щеками, обдавшими морозом, весело шагал вдоль дороги, напевая себе под нос старую детскую песенку, неся в обеих руках по пакету, набитому продуктами. Чонгук встал перед капотом машины и, коротко ухмыльнувшись, затянулся. Горький дым обжег внутренности. Голова была такой тяжелой, что казалась неподъемной. Но стоило любимому мальчишке замаячить перед ним: живой, здоровый и, к тому же, такой довольный и хорошенький, Чонгука окатило удовольствием. Вроде еще был зол и ехал, чтобы проучить и забрать с собой, но сейчас, рассматривая этого маленького, абсолютно очаровательного человечка, не находилось сил и желания гневаться. Строить сложное лицо, впрочем, тоже не удавалось, обветренные сухие губы трескались в улыбке-усмешке, и накатывало расслабление оттого, что, наконец, дорвался до желанного объекта.

Техен, который витал в своем мирке, при ходьбе смотря только под ноги, потому что пел и мысленно считал свои шаги, вдруг замедлился и, еще не успев полностью поднять взгляд, почувствовал, как у него взволнованно забилось сердце.

— Ну-ну, куда теперь от меня убежишь, мышонок? — Чонгук откровенно потешался. Их разделяли какие-то жалкие десять метров. Откинув сигарету, он хрустнул шеей, и уверенно двинулся ему навстречу. Техен же, ошалело вылупившись на него, попятился назад.

— Ч-чонгук, — выдохнул он испуганно и не заметил даже, как разжал замерзшие пальцы, выпуская с рук пакеты.

Чонгук остановился, задержав на нем прямой, открытый взгляд. Насмешка сошла с его лица. В черных глазах с лопнувшими капиллярами плескалось слишком много эмоций. Он мысленно начал отсчет: «один, два...три», зная, что мальчишка сейчас даст деру.

Техен припустил на бег на три. В резиновых галошах и нелепом светло-голубом пуховике, в котором походил на пушистое облачко. Чонгук усмехнулся ему в спину и дал немного фору нерасторопному медвежонку, не став сразу догонять, решив подождать, пока тот, преодолев дорогу забежит в степь, где снега было навалом, и передвигаться куда сложнее.

— Беги-беги, малыш, посмотрим, как далеко сможешь удрать от меня, по телефону ты больно борзеньким был! — прокричал ему в след Чонгук, начав смеяться, потому что щуплый мальчишка обернулся у кромки степи и, глянув на него боязливо расширенными глазами, нырнул в сугробы, продолжив бежать.

И заморился от усталости, не добежав и до середины поля. Легкие горели огнем, а страх быть пойманным подгонял, не разрешая сдаваться. Чонгуку не составило никакого труда догнать его и, схватив за капюшон, дернуть на себя, заключив в объятия.

— Поймал, — прохрипел он на ухо напугано вскрикнувшему Техену. Тот подергал руками, ногами, пытаясь освободиться, и затих. Выдохся. — Тише-тише-тишь... — зашептал Чонгук, ведя губами по его шее и, удобнее обхватив поперек живота, вжал в себя. У него у самого было сорванное дыхание. Простояв так с минуту и почувствовав, что мальчик успокоился, Чонгук осторожно развернул его к себе, но не выпустил из объятий.

— Т-ты... ты не злишься на меня? — на лице Техена читались смятение и страх. Он ожидал, что Чонгук ударит, и все еще жмурился, боясь.

— Злюсь... — Чонгук сдерживает улыбку, чтобы сойти построже, но ему сейчас остро хочется любить, а не наказывать.

— С-сильно? — одними губами мямлит тот, находясь в кольце его рук и чувствуя давящую ладонь на пояснице. Чонгук плотнее притягивает его к себе. И чтобы не смотреть ему в грудь, а в глаза, приходилось вытягиваться и задирать голову.

Отвечать ему не стали. У Чонгука, взиравшего на него сверху-вниз, потемнел взгляд, другая его ладонь переместилась на его затылок, и Техен только успел широко распахнуть от удивления глаза, как его губы требовательно смяли в поцелуе.

— Сильно, — Чонгук прерывается только чтобы дать Техену глотнуть воздуха, — не представляешь как, — и продолжает, жадно углубляя поцелуй, — соскучился по тебе как всегда, — уже не скрывая довольную улыбку.

— К-как это? — не сразу вгоняет Техен, совсем растерявшись. А сердце колотится пуще прежнего. Во рту осталась горечь от его сигарет. А будоражащий запах альфы забился в ноздри, окутал и... теперь невесть откуда в животе запорхали мелкие бабочки. Вообще-то, он тоже соскучился, пониманием этого прибило только сейчас.

А Чонгук раскованно смеется с его этой наивной непосредственности... и перестает быть похожим на злодея.

— Думал, буду наказывать? Правильно думал, потом придумаю, как тебя помучить, но сейчас я зверски голоден и... — Чонгук оценивающе пригляделся к нему, — не против съесть тебя.

Техен и вправду казался ему сейчас слишком аппетитным... ведь слишком красивый. У него были большие, чистые глаза, от взгляда которых сразу теплело в груди, и по-детски смешная невинная улыбка, вызывающая ответную дурацкую улыбку. На него такого тяжело было злиться, ну, разве что чуть-чуть. У Чонгука рядом с ним мозги от любви плавились, и сердце в огненный сгусток энергии превращался.

Техен моргнул пару раз, и внутри зрачков место страха по мерцанию заняли смешинки. Лицо у него прояснилось, а в квадратной улыбке показался ряд белых зубов:

— Раз моя казнь отменяется, идем домой готовить ужин, я тоже голоден.

Прежде, чем пойти, он снял один сапожек и вытряхнул оттуда снег, влезая в него обратно. Чонгук вел его за руку, сцепив с ним пальцы в замок, а у Техена, с которого спало волнение, развязался язык, и он принялся без конца бессвязно щебетать, то и дело воодушевленно дергая Чонгука за ладонь и рассказывая ему, как он провел эти дни.

— Мы с Донхеном... моим другом-омегой, я по телефону рассказывал тебе о нем, потом, если хочешь, познакомлю тебя с семьей дяди Ёнсу. Я первую ночь у них оставался. Так вот, мы с ним когда зашли к нам домой, а я ведь после смерти отца не приезжал в деревню, дом был запущен, у нас во дворе мы обнаружили настоящую лису с четырьмя лисятами. Представляешь, Чонгук... Я немного испугался, конечно, а Донхен нет, он уже привыкший. Дядя Ёнсу вместе с Чанелем - он его старший сын - забрали их и отпустили в лес. Они наказали нам не кормить лису, чтобы та потом не возвращалась снова за едой, но мы с Донхеном не выдержали и тайком покормили лисят овощами с рыбой. Лисятам такое полезно есть, а еще...

Чонгук, как обычно, молча слушал, ему вообще нравилось, когда мальчишка становился таким разговорчивым, тогда он казался ему более... реальным.

Когда они вышли к дороге, Техен, внезапно прервав поток своей сумбурной речи, остановил его и, подавшись вперед, мягко обнял, примкнув к его груди. От водолазки Чонгука приятно тянуло одеколоном.

— Чонгук, ведь все хорошо, да? Ты правда на меня не злишься? — с тихой надеждой спросил он. — Я на самом деле рад, что ты приехал ко мне.

Чонгук погладил его по растрепанной макушке, пропахшей запахом костра. Ради таких вот моментов, когда мальчишка сам обнимал и беззащитно жался к нему, он был готов на всё.

— Злюсь, Техен, я тебе еще в самом начале наших отношений говорил, что своевольничество не потерплю. Мой омега не сам по себе, и делать всё, что взбредет ему в голову, не может. Захотел — уехал, захотел — приехал, захотел — расстался — я такое не приемлю. Если ты со мной, то ты живешь по моим правилам, под моим контролем и никак иначе. В этот раз я не стану заострять внимание на этом, мы только помирились, и портить с тобой отношения последнее, чего я хочу, но если ты выкинешь еще что-нибудь похожее, я тебя не пожалею, — убедительно завершает Чонгук. Он был невозмутим. И этим спокойствием с уверенностью наделял его задуманный им ужасный план. Надо было, чтобы мальчишка ослабил бдительность и доверился ему. Чонгук не хотел надолго затягивать и совсем скоро готовился с концами забрать Техена к себе. Ну, а под его постоянным крылом омежка от него никуда бы не делся.

Техен немного сник, но учитывая известный ему характер Чонгука, он и не рассчитывал с его стороны на большее понимание. Хватка у Чонгука была железной, и тот не собирался ее ослаблять.

Подобрав с земли выроненные пакеты, они последовали к машине, откуда Чонгук захватил еще свою спортивную сумку с вещами. Дом семьи Кимов был хорошо сохранившейся старой постройкой с каменным основанием и изогнутой черепичной крышей, поддерживаемой столбами. Стены, как Чонгук понял, были сделаны из глины, и одна часть передней стороны полностью состояла из подвижных деревянных дверей.

— Проходи, располагайся. Мы вчера с Донхеном всё здесь начисто отдраили, а Чанель помог растопить печь. Ночевать я вчера тут оставался и... знаешь, мне совсем не было страшно, — похвастался смелостью Техен.

Чонгук, положив кульки на стол, осмотрелся. Кухня, по совместительству и гостиная, позади ширма, за которой, как он полагал, находилась спальня; еще одна комната, дверной проем, которой был занавешен подвесными бусами, и уборная с пластиковой дверью, где снаружи на крючке висело полотенце для рук.

— Ты с долгого пути, уставший, наверное, давай я тебе постелю, поспишь хотя бы час, а я пока приготовлю нам поесть, — предлагает Техен, начав сортировать продукты. Чонгук, потрепав за ушком Тани, что прыгал и пытался откусить ему палец, поднялся с табуретки.

— Да, малыш, ты прав, я покемарю немного, позже сам разбудишь меня.

Техен и разбудил ровно через час, как и обещал. Сел рядом на пятки и, с нежностью поглаживая Чонгука по волосам, тихонько позвал, после чего, склонившись к его лицу, поцеловал в щеку. Тому просыпаться совсем не хотелось, ощущение, словно и двух минут не поспал, но запах с кухни шел умопомрачительно вкусный, а голод давал о себе знать. Позволив себе еще пару минут разомлеть под лаской Техена, он таки открыл глаза и, прочистив горло, сипло произнес:

— Я люблю тебя.

Техен чуть было не обронил: «Я тоже». Хотел сказать, но что-то внутри еще останавливало.

За ужином Чонгук, заметив в углу саксофон, попросил потом сыграть ему ту самую мелодию, что Техен, помнится, сочинил для них. Мальчишка поведал ему о своих планах, насчет ютуб-канала и сказал, что вчера успел даже кое-какой материал отснять, но надо бы еще монтаж сделать. Говорил и говорил, уплетая рамен, затем запнулся и так выразительно посмотрел на него, как бы говоря: «Попробуй только и это мне запретить». Чонгук с его взгляда усмехнулся и промолчал. Ничего страшного, пусть продолжает играть на своем саксофоне и выкладывать свои видео куда он там хочет, все равно путь на сцену был ему заказан. Чонгук его ни с кем не собирался делить.

После ужина они вместе все убрали со стола, и пока мальчишка мыл посуду, Чонгук вместе с Тани вышел во двор: он - чтобы покурить, а Тани, чтобы, подбежав к столбу, понервничав, начать лаять в пустоту. Чонгук, лениво куря, проследил за тем, куда щенок уставился своими глазами-бусинками, и решил, что черт его знает, может и правы те, кто утверждает — животные способны видеть все то потустороннее, что не способно зафиксировать человеческое зрение. А в этом доме погибли отец и прадедушки Техена. Наверное, их духи и витают тут. Чонгук выпустил дым в темное морозное небо и, зябко передернув плечами, поскольку вышел без куртки, вернулся внутрь, позвав с собой и Ентана.

Петь и одновременно играть было невозможно, и Техен сначала сыграл ему мелодию, послушав которую, Чонгук впал в тоскливое состояние, похожее на прострацию. Звучало красиво, трогательно, а еще уязвимо и под конец с надрывом. А затем он зачитал ему текст песни из заметок, не став петь. Техен писал о любви, о том, что она не бывает безоблачной, что любовь всегда приправлена привкусом боли, ведь ей присуща грусть.

Кровати в комнате не было, спать они собирались на одном футоне, под одним одеялом. Умывшись, Чонгук разделся, вообще-то дома у себя он обычно любил голышом спать, ну или в трусах, но тут, чтобы не сильно смущать застенчивого хозяина, он нацепил на себя домашние штаны. Выключив свет, он лег. И пока дожидался омежку, что, наполнив себе тазик горячей воды, пошел купаться, решил проверить телефон и ответить на сообщения, что ребята закидали в их общий чат. Техен, отодвинув ширму, показался у проема через полчаса, одетый в широкую футболку и пижамные штаны, с полотенцем на шее.

— Можешь посушить мне волосы? — и робко улыбнулся, показывая в руке фен. Когда он был маленьким, это всегда делал за него его папа, а после его смерти отец иногда. А малыш, послушно сев перед ними, закрывал глаза и млел от такой простой незамысловатой заботы.

Выключив телефон, Чонгук откинул его в сторону и приподнялся, поманив его к себе. Техен расположился меж его широко расставленных ног, и Чонгук принялся сушить ему волосы, играясь с прядями, наматывая влажные локоны на палец. А после того, как закончил, подтянув его к себе ближе, обнял обеими руками поперек груди, поцелуем прижавшись к теплой шее, шумно с наслаждением втянув в себя его запах.

А Техен, разморенный, прикрыл глаза, приникая спиной к его голой разгорячённой коже и греясь от его тепла, подумал: «Интересно, а плохие люди любят обниматься? Или тем, у кого злая душа, такой близости и не хочется никогда?». Чонгук вот постоянно его обнимал. То защищая, то прося так прощения, то страстно, готовый раскрошить ему ребра, то с любовью и желанием вплавить в себя. То со скрытым страхом, боясь его потерять... У Чонгука объятия всегда что-то да значат. В его объятиях одиночество невозможно, он всегда дает почувствовать себя нужным.

Объятия перетекли в неторопливые поцелуи, и Техен оказался лежащим на лопатках под Чонгуком. Тишину помещения нарушало только журчание барахлившего с незапамятных времен холодильника, глубокое, учащенное дыхание и тихие причмокивания скользких от слюны поцелуев. Чонгук не напирал, а Техен все также боялся, нерешительно отвечая на них. Это не было прелюдией к сексу, и в какой-то момент Чонгук с длинным вздохом все же откатился от него. Еще немного, и он уже не был уверен, что сумеет сдержаться.

Чонгук лег на свою подушку и, размашисто облизав влажные губы, на которых оставался сладковатый привкус Техена, сомкнул веки, выравнивая дыхание. Когда сбившийся пульс постепенно начал приходить в состояние покоя, он скосил на него глаза. Техен неподвижно лежал, сложив руки на животе, и разглядывал тени на потолке, отбрасываемые лунным светом из широкого окна. Круглая луна освещала его красивое лицо. И Чонгук, слегка повернув голову, наблюдал за ним. Вытянув руку, он убрал спутанную челку с его лба, пальцем, мягко касаясь, погладил шрам, затем очертил линию вниз, по форме носа, провел по контуру губ, спустился на аккуратный подбородок. От трепетной красоты Техена внутри любовно щемило... А Техен, поймав его руку, поцеловал внутреннюю часть ладони, щекотно обдав теплым воздухом, после чего прижал раскрытую ладонь к своей щеке, ластясь к ней. Ему хотелось нежности, на которую альфа был почти не способен. Чонгук, гулко сглотнув, все же убрал руку и закинув ее себе под голову, также устремил задумчивый взгляд в потолок. У него крепко стоял, большим бугорком выпирая из тонкого покрова штанов. И Техен, скользнув по его голому торсу вниз, покрылся румянцем, сразу отворачиваясь.

— Чонгук, ты... Ты х-хочешь меня? — вырвался у него судорожный вздох.

Чонгук замысловато растянул губы в полуулыбке, выдерживая паузу. По нему и так было очевидно, что да. Проникновенно глубоким голосом, он произнес:

— Хочу... Я тебя всегда хочу.

— Прямо всегда-всегда? — Техен, снова мельком обернувшись на него, перевел взор на стену напротив, где висело старое, наполовину выцветшее панно с изображением династии Чосон.

— Прямо всегда-всегда, — усмехнулся Чонгук. У Техена в горле от волнения запершило и во рту сделалось сухо. Биение собственного сердца набатом отдавалось в ушах.

— А я... я не всегда хочу, — приглушенно выдохнул он и виновато прикусил припухшую и чувствительную от долгих поцелуев губу, — это... это плохо?

— Нет, малыш, это нормально, что ты не всегда хочешь. У тебя другой темперамент, — спокойно пояснил Чонгук, лениво почесав свой пресс и поправив пояс съехавших штанов.

Техен кивнул, соглашаясь, потеребил свободный край своей футболки, затем, близко пододвинувшись к нему, прижался к его боку и обнял, положив голову на тяжело вздымающуюся грудь. Чонгук, приятно удивленный, отняв затекшую правую руку от головы, теснее прижал его к себе, приобняв за плечо.

— Можно, мы сегодня ничего не будем делать и просто так поспим? — прозвучало просительно и уязвимо.

— Можно, — Чонгук тронул губами его макушку с копной пушистых мягких волос.

А мальчишка в ответ с благодарностью клюнул его в расцветший синяк на ребре. На него постепенно нашло спокойствие, напряжение спало, и Техен, убаюканный в теплых объятиях альфы, начал засыпать. Чонгук укрыл их одеялом и за размышлениями, далеко уходящими в их совместное будущее, тоже следом незаметно провалился в сон.

Он хотел с утра, забрав мальчишку, вернуться в город. Но Техен на завтраке выглядел таким счастливым, у него было такое воодушевленное настроение, когда он рассказывал ему о том, как они проведут сегодняшний день вместе, что Чонгук подумал, дела в Сеуле не горят, и можно, в принципе, задержаться тут еще на две ночи.

После завтрака они сходили на рынок, где накупили овощей со свежей рыбой для готовки на обед, а потом отправились в теплицу, что принадлежала семье Ёнсу, поесть парниковую клубнику. Точнее, ее ел только Техен, как истинный медвежонок, с Сону, младшеньким братом Донхена, семилетним омежкой, мартышкой, повисшей на спине Техена. Чонгук же курил в сторонке, с довольной усмешкой наблюдая за ними.

На выходе мальчишка отдал ему контейнер спелых сладких ягодок, что по одной собирал для него, выбирая самые красные и созревшие. Это тоже была вроде неприметная мелочь, но Техен во всем, что делал для него, старался подарить и поделиться с ним самым лучшим. Когда они ели вместе, Техен всегда накладывал ему самый большой кусочек мяса, а когда себе что-то там не доставалось, махал руками и уверял, что он уже наелся, пусть кушает Чонгук. Когда он остался у него дома в тот единственный раз, мальчик уступил ему свою кровать, а сам спал на неудобном диване. А когда дарил ему подарки, Техен всегда выбирал что-то индивидуальное для Чонгука. И вот сейчас он не просил себе клубнику, а Техен сорвал для него целый контейнер, чтобы он угощался. То чуткое внимание, что сам Чонгук уделял ему, мальчишка всегда в преумноженном виде возвращал в ответ. И разве не эти маленькие детали, казалось бы, незначительные поступки, определяли истинное отношение человека к тебе? Разве эта клубника не являлась самым невинным и искренним признанием в любви? Техен любил, и любил его самой красивой, доброй и щедрой любовью, несмотря на все непростительные обиды на него. Любил вопреки всему.

После обеда они вдвоем гуляли по пастбищу, где деревенские пасли коров, валялись в рыхлом снегу на белоснежном поле, игрались в снежки, затем, выбравшись на заледеневший пруд, скользили там, щекоча себе нервы, рискуя провалиться под тонкий лед. Чонгук потом сгреб в охапку неугомонного мальчишку, что не переставал смеяться, и долго целовал... Уставшие, забегавшиеся, они лежали на льду, вспоминая фильм «Вечное сияние чистого разума».

— «А вдруг лед треснет?» — цитирует запыхавшийся Техен, поглядывая на него. У него глаза влюбленно блестят, в них одна сплошная безукоризненная радость.

— «А тебе не все равно?», «Знаешь, я готов сейчас даже умереть — так я счастлив!» — Чонгук широко улыбается. И его искрящийся взгляд не менее влюбленный. Как бы это парадоксально ни было, счастье такой жестокой личности, как он, всецело зависело от одного чувствительно хрупкого, столь ранимого создания, как Техен.

— «Знаешь, Джоэл, волшебство уходит... Мы должны наслаждаться моментом», — Техен переплел их пальцы, не обрывая зрительного контакта.

По астрономическому прогнозу после полуночи обещали метеорный поток, и чтобы посмотреть на звездопад и загадать желание, они выбрались на плоскую крышу небольшой каменной пристройки, что находилась рядом с домом. Постелив под себя старенький ковер и укрывшись одеялом, с кружками чая с медом, они сидели: Техен, философствуя на тему абсолютной свободы, что невозможна без полного непроглядного одиночества, завороженно пялился на ясное звездное небо, где можно было рассмотреть целые созвездия, а Чонгук, в свою очередь, не мог отвести внимание от него, ему было плевать на звездопад, для него был важен один Техен, плавную речь которого он умиротворенно молча слушал, ничего не высказывая взамен. Он вообще не любил делиться своими знаниями, мыслями и мнением с другими. Он не нуждался ни в ответном понимании, ни в поддержке, ни в согласии с ним. Его взгляды на жизнь были только для него самого. Если Техен и был готов открыть ему свой внутренний мир и поделиться с ним чем-то слишком личным и сокровенным, доверяя ему на каком-то глубоком бессознательном уровне, ведь разум его продолжал этому противиться, то Чонгук же считал, что, наоборот, насколько меньше будет Техен знать о нем, настолько меньше будет разочарований. Так он по-своему уберегал его от самого себя.

Легенды о падающих звездах слагали еще с древних времен. В одних говорилось — это душа, которая летит с неба, чтобы вселиться в новорожденного ребенка. В других — это, наоборот, душа только что умершего человека, которая, покинув тело, летит в мир иной. Когда стоишь вот так, чувствуя себя песчинкой перед чем-то непостижимо великим, так и подмывает о чем-нибудь попросить. Наедине с необъятным небом — мирозданием и своим ненасытным эго. И за долю секунды, что звезда летит, угасая, невозможно будет соврать себе в своем истинном желании, загадаешь первое, что всплывет из подсознания. А вселенная тебя обязательно услышит...

— Что ты загадал? — Техен, проследив за падением звезды, еще несколько секунд любуется небом, после чего поворачивается к Чонгуку.

— Мое желание уже сбылось, Техен, — Чонгук смотрит серьезно, и в черноте его взгляда мерцает свет метеорного дождя. Техен не сразу понимает, и у него на лице на мгновение отражается растерянность, а потом... Что-то неуловимо меняется в выражении его глаз, они взирают глубже, куда-то внутрь Чонгука.

— Мое, кажется, тоже... — тихо произносит он. Неуверенно, но с надеждой, что не ошибся.

***

На следующий день, в полдень, взяв сменную одежду, они поехали в традиционную баню-пульгама (огненная печь). Где после банных процедур, разомлевшие и до скрежета чистые, обедали супом из курицы и женьшеня в общем зале, наблюдая за национальными представлениями в ханбоке. Эта сторона простой, ничем не приметной жизни была слишком далека и непривычна Чонгуку, росшему в достатке и роскоши, только ему на удивление не было тут скучно. И эта деревенская реальность, где из развлечений было максимум покататься на самодельных санках, не угнетала его только потому, что рядом с ним был объект его горячей неиссякаемой любви.

Вечером, купив гостинцев, они наведались к дяде Ёнсу, куда были приглашены на семейный ужин. Чонгук был хорошо воспитан и умел себя преподать в лучшем свете, а те, не зная нюансов их тяжелых отношений, приняли его как родного. Внушительной внешности парень, серьезный и сдержанный, с характером, и с Техена глаз не спускает как ревнивый собственник, вон, даже Чанелю поухаживать за мальчишкой не дал, отобрав у него тарелку и бросив на него короткий, но красочный взгляд, предупреждая: в сторону Техена вообще лучше не смотреть, если не хочешь нарваться на проблемы. Ёнсу, внимательно наблюдающий за всем, сидя во главе стола, понял — Чонгук своего омежку любит и крепко держит.

На столе хватало рисовой водки и домашнего вина из шиповника. За распитием алкоголя Ёнсу делился старыми воспоминаниями, связанными с отцом Техена. Чонгуку было интересно больше узнать о семье своего омежки, а мальчишке было грустно-приятно удариться в ностальгию по тем временам, когда они приезжали в деревню вместе с отцом. Пить ему много Чонгук не разрешал, налив лишь полбокала вина, но Техен словно и не понимал, что это алкоголь, для него вино из шиповника было как кислый компот. А раз компот, значит вкусно. Рядом с Чонгуком распивать нельзя было, одного его резко брошенного взгляда хватало, чтобы он послушно положил графин на место. Зато на кухне вместе с Донхеном, после того, как помог ему убрать со стола, украдкой они выпили еще по стаканчику. Ну и вернулся в зал Техен захмелевшим и веселеньким. Чонгук, по его поплывшим и лихорадочно блестящим глазам, по легкому румянцу на щеках и расползшейся на лице глупой улыбке понял, что к чему. Взглянул на него исподлобья и неодобрительно сжал губы в тонкую полоску.

— Мы, пожалуй, пойдем, уже довольно поздно, а нам завтра с утра выезжать в город. — Чонгук в знак уважения поклонился. Затем, крепко пожав протянутую ему руку Ёнсу, поблагодарил за гостеприимство.

Техена все обняли, расцеловали и попросили еще приезжать, не забывать их. Кроме Чанеля, конечно, он не решился приблизиться к своему другу детства из-за явно агрессивно настроенного альфы, что, распрямив плечи, возвышался над головой омежки подобно тени.

За короткую дорогу до дома Техен, неразборчиво бубня себе под нос, лениво волочил ноги, вешаясь на плечо Чонгука. А тот, закатывая глаза, слушал этот бубнеж и тащил мальчишку, крепко обхватив за талию, чтобы этот пьяный медвежонок не свалился, запутавшись в собственных ногах. Вообще-то, Чонгук тоже пребывал в состоянии опьянения... только не алкогольного, а сексуального. Две ночи провести в постели в непозволительной близости с объектом своей страстной любви, гореть от желания подмять его под себя и овладеть им, но ничего не предпринимать, заставляя себя сдерживаться... Нет, Чонгук был не намерен и этой ночью проверять свою выдержку на прочность.

Хотя, пользоваться нетрезвым состоянием мальчишки было неблагородно и нечестно. Он все равно был далек от этих положительных понятий. И без зазрений совести собирался воспользоваться слабостью и податливостью Техена. К тому же омежка, из-за того, что был пьян, легко сумеет расслабиться и не станет бояться и зажиматься... а Чонгук уж постарается сгладить последнее впечатление с того раза, когда брал его силой.

Когда они заходят внутрь, Чонгук не дает ему включить свет, зажимает прямо в коридоре, утягивая в душный поцелуй. Техен вроде что-то нечленораздельное мычит ему в рот, но обвивает руками шею, через минуту начав отвечать взаимностью. Чонгук рывком поднимает его на руки, заставляя обхватить себя ногами и, не переставая сосаться, ведет, ловя острые углы, стукаясь в темноте о край стола, роняя стул с табуреткой, охая и смеясь, наконец вносит его в спальню. Укладывает на неразобранный с утра футон и, не разрывая жарких торопливых поцелуев, начинает раздевать.

— Ай, Чонгук п-постой, — несвязно лепечет Техен, барахтаясь под ним, — ты п-придавил мне ногу своим в-весом.

Чонгук, оторвавшись от него, приподнимается, переводя вес тела на руки, и разглядывает несколько секунд потемневшим от возбуждения взглядом красивое лицо под собой. Такое невинное и противоречиво вызывающее порочные желания. Техен всхлипывает, сглатывает собственную слюну, что смешалась со слюной Чонгука. Смотрит в ответ расфокусировано, но на удивление осознанно. Он хоть и пьян, но прекрасно понимает, что происходит.

— Я сейчас очень сильно тебя хочу, — хрипит Чонгук. Его теплое дыхание обдает губы Техена, заставляя того по инерции облизать их. Взгляд Чонгука с его поволокшей дымкой глаз опускается на соблазнительно подрагивающие губы. Отыскав в себе последние крупицы благоразумия и решив все же не поступать, как подонок, он дает мальчишке последний шанс на отступление. — Если ты не готов и не хочешь, скажи это сейчас, потом я на твои просьбы прекратить вряд ли смогу отреагировать. Мне и сейчас очень тяжело удержаться.

Техен осторожно дергается под ним, чуть отползая назад, затем одной рукой дотрагивается до его заостренной от напряжения скулы, гладит с нежностью и, стихнув, говорит севшим голосом:

— Я тоже тебя хочу... Только, п-пожалуйста, не надо так грубо, как в прошлый раз. И еще... — Техен стыдливо отводит глаза, прерывисто выговаривая, — не делай это со мной со спины... Мне так не нравится, Чонгук.

— Хорошо, — легко соглашается тот, коротко улыбнувшись. Чонгук еле сдерживает стон облегчения оттого, что он не стал его отталкивать. Накрывает своей сухой шершавой ладонью поверх его и, отняв руку мальчишки со своей щеки, прижимается губами во внутреннюю часть ладошки, также, как это делал с ним он в позапрошлую ночь. Молчаливо обещая быть в процессе деликатным с ним. А уже в следующую секунду, припав к его рту, напористо углубляет поцелуй. Одежда летит в сторону. Голые, возбужденные, они остаются во власти поглотившей их чувственной страсти.

Чуть позже Чонгук, вынув из него липкие пальцы, взмокший, на грани, заведенный до предела, нависает над ним. И, смотря глаза в глаза, шире раздвигает его ноги, полностью раскрывая перед собой. Приставив головку члена ко входу, он сначала дразняще кружит вокруг скользкой дырки, размазывая смазку, затем надавливает, одним взмахом бедра заполняя его. Техен стонет, выгибаясь и запрокидывая голову назад, сжимает в кулаках простыню и, задыхаясь, хватает ртом воздух, когда Чонгук, резко выдыхая сквозь зубы, насаживает на всю длину, яйцами задевая кожу ягодиц. Такой узкий и жаркий, что внутри Техена слишком хорошо-плохо. Пульс скачет, возбуждение вибрирует во всем теле электрическим зарядом, Чонгук еле сдерживается, чтобы, задрав ноги мальчишки себе на плечи, не начать драть его в зверском темпе.

Техен жмурится, мелко и учащенно дышит, пытаясь приспособиться к чувству распирающей заполненности внутри себя, утирает вспотевший лоб с прилипшей челкой и, раскрыв глаза, медленно кивает. Чонгук из-под полуопущенных ресниц сузит его тяжелым от желания взглядом и начинает неспешно, но глубоко трахать его, раскачивая бедрами. В момент абсолютной близости, когда мальчишка в его власти, обезоружен, открыт и трогательно уязвим, Чонгук кладет горячую ладонь на его шею, ощущая пульсацию артерии, где бьется жизнь, другой рукой касается его лица и большим пальцем стирает слезы, застывшие на уголках глаз. Откровенно рассматривает, заставляя Техена еще больше краснеть. И прежде, чем смять его губы в поцелуе, близком к неправильной нежности, Чонгук вкрадчиво тянет бархатистым голосом:

— Ты не представляешь, какой ты сейчас невыносимо красивый, — измазанный в любви и похоти, с пунцовыми пятнами на румяных щеках, с расширенными зрачками, что блестят в свете луны, с распухшими прокусанными губами, влажный, в поте, смазке, слюне... красивый на своем месте — под ним, с его меткой, с его запахом на теле, принимающий в себя его член и отдающийся ему без остатка.

Давление внизу живота нарастало, Техен чувствовал, что уже близок к развязке, Чонгук толкался в него все резче и быстрее, раскаляя возбуждение в паху добела. И когда омежка продолжительно стонет, срывая голос, от накрывшего его болезненного удовольствия, Чонгуку хватает лишь раз, крепко обхватив его член, провести по предельно чувствительной головке, чтобы тот, напрягшись всем телом и резко втянув в себя воздух, в немом крике мучительно забрызгал спермой себе живот и грудь. И пока Техен кончает, жмуря веки, и больно прокусив себе губу, стенки отверстия спазмируются, теснее сужаясь вокруг члена Чонгука, заставляя того прерывисто задышать. Лицо искажается гримасой от пронзившего его жгучего наслаждения, до того хорошо в этой горячей плотно обволакивающей узости. Чонгука кроет от нахлынувшей волны эйфории, в яйцах звенит и он почти что готов также выстрелить... Только, как бы сильно сейчас не хотелось спустить внутрь, а затем продолжить медленно и грязно трахать его, загоняя членом обратно вглубь сперму, вытекающую из приоткрытой и покрасневшей от натяжения дырочки... нельзя. Чонгук еще раз с влажным шлепком ударившись о его ягодицы, вынимает из него, но не торопится доводить себя до финиша.

Техен же, издав слабый всхлип, обессиленно затихает, приходя в себя после долгого оргазма. В конечностях еще покалывает дрожью, а перед глазами мутная пелена потихоньку проясняется. Чонгук смазано целует его в губы и привстает меж его раскрытых ног, не давая свести колени вместе. Техену тяжело смотреть вниз, туда, он, наверное, даже толком не видел мужское достоинство Чонгука, потому что стыдно разглядывать: и эту соблазнительную дорожку жестких волос, что бежит с пупка к небритому лобку, и сам толстый длинный член с яйцами. И сейчас, лишь мельком скосив глаза вниз, он по новой заливается краской... А тот, заметив вороватые подглядывания пунцового мальчишки, тянет губы в довольном оскале и, погладив Техена по коленке, усмехаясь, шире их разводит, после чего целует во внутреннюю часть бедра. Кожа там у омежки совсем нежная и чувствительная... Техен судорожно выдыхает, выжидающе взирая на него. Чонгук откровенно бесстыжий... потому что, придерживая свой член у основания, он сначала ударяет им о его кожу, затем налитой головкой очерчивает вниз, грязно размазывая по его бедру вязкую предсеменную жидкость. И при этом он сам выглядит сейчас невозможно сексуальным и горячим. Свет луны отражает хищное разгневанное лицо Посейдона на его мощной груди, кубики пресса от напряжения сокращаются на животе, весь торс покрыт испариной, Чонгук распаленный на грани оргазма, тяжело и глубоко дышит, облизав сухие губы, он медленно сглатывает, по горлу прокатывается кадык, зрачки у него съели радужку, и во взгляде теперь сплошная чернота, готовая всосать мальчишку в себя...

Техен не в силе наблюдать за его непотребными действиями, покрывшись мурашками, отворачивается, зато Чонгук не сводит с него одурманено голодных глаз, с открытым удовольствием разглядывая омежку из-под полуопущенных ресниц... Скользит по его трогательной шее, по впадинке на ключицах, в углубление которых нырял языком, блестящей гладкой коже, по груди с потемневшими ореолами набухших сосков, которые он чуть ранее сосал, кусал и вылизывал, по засосам, что оставил на животе и боках. Он смотрит, больно сжимая в кулаке свой член, оттягивая момент оргазма...и упиваясь чувством сытости, плотно поглотившего его удовлетворения. И это чувство пульсирует похотью не в горячем паху, а у него в груди, где вместо сердца качает кровь по венам безрассудная любовь.

Чонгук кончает со сдавленным стоном, свободной рукой до синяков стискивая чужое колено, пачкая своей спермой внутреннюю часть бедра и промежность омежки. После чего ложится на него, смешивая запахи, склеиваясь кожа к коже, и жадно соединяет их губы в интимном поцелуе выжатой страсти.

Техена, уставшего и обессиленного после секса сразу клонит в сон, он зевает, в полудреме наблюдая за Чонгуком, что копошится в куче снятой ими одежды и, выудив из карманов джинс сигареты с зажигалкой, голым выходит за ширму. Минут через пятнадцать он возвращается освеженный, с мокрыми волосами и влажным полотенцем в руке. Ничуть не сковываясь из-за своей наготы, он проходит внутрь и садится рядом с Техеном, откидывая с него одеяло в сторону. Заботливо вытирает его тело и самолично натягивает на него трусы, чтобы дальше не соблазняться его округлой попкой. Он и не прочь продолжить до утра, но им рано выезжать, а ему рулить полдня. Мальчишка шепчет ему «Спасибо», слегка морщит сонную моську и осоловело хлопает ресницами, опять зевая. Чонгук, не удержавшись, целует его в кончик носа и укрывает одеялом.

— Спи, малыш.

И сам ложится рядом, собираясь заснуть, как Техен через пару минут подает глухой голос:

— Я должен тебе кое-что сказать... — он лежит на боку, лицом к окну, забрав из-под головы подушку и обняв ее обеими руками.

— М-м? — вопросительно мычит Чонгук, оборачиваясь в его сторону. Голос Техена звучит глубоко, словно тянется из-под толщи воды.

— Я говорил, что больше не люблю тебя... что ненавижу...

— Ага, — тон Чонгука выдает его крайнюю заинтересованность. Он чуть ближе подается к нему и костяшками пальцев гладит по позвоночнику.

— Я тогда беспомощно соврал... Хотел тебя обидеть. Подумал, если скажу тебе, что не люблю больше, ты обидишься и уйдешь, — он вздыхает, а Чонгука пронимает его искренностью.

— Ты всего лишь наивный ребенок, Техен... — лицо Чонгука проясняется, скрашиваясь улыбкой, он хватает его и тянет к себе, забирая в объятия.

— Я, на самом деле, никогда не переставал тебя любить... — признается Техен, жмурясь и пряча лицо в подушке, а потом, отпустив ее, разворачивается в кольце его рук и приникает к его груди, обнимая в ответ.

И Чонгук на этот раз ему верит, верит, что это не глупая первая влюбленность, которая легко проходит со временем... Это самая что ни на есть настоящая любовь. Техен его и вправду любит, вопреки всем увечьям, что он нанес его маленькому ранимому сердцу. Любит.

Чонгук думает, что мир явно сошел с ума, раз решил именно ему, такому подлецу, подарить это несоразмерно большое счастье. Он явно выиграл эту жизнь, по-другому не объяснить то, что сейчас с ним происходит. Ни одно счастье на свете не могло сравниться с тем, что испытывал человек, познавший взаимную любовь. Это был потолок, который не пробить. И Чонгук, который никогда в жизни не испытывал благодарности к жизни, часто воспринимая все плюшки от нее как закономерность, сейчас был благодарен. Не жизни, разумеется, на саму жизнь ему было плевать. Он был благодарен Техену, за его безграничную доброту, терпение, понимание и любовь к нему. Чонгук разве что не дышал им... Поражаясь себе, как глубоко он утонул в этом омеге.