ПЫЛАЮЩИЙ

Спа-центр «Evian», куда прибыли Чонгук с Намджуном субботним утром, находился на восемьдесят седьмом этаже лучшей гостиницы столицы «Signiel Seoul». Сначала поплавав в крытом бассейне, ребята взяли себе по спа-программе: Намджун, с двусмысленной ухмылкой помахав перед лицом Чонгука буклетом с кричащим названием «Оазис комфорта и блаженства», заправил полы своего халата, распрямил плечи и, вальяжно шлепая, последовал за симпатичным иностранцем-омегой, который должен был сделать ему испанский массаж, а Чонгук, провожая друга смеющимися глазами, выбрал себе «Путь самурая» с тайским массажем на татами.

Позже, разомлевшие и отдохнувшие, попивая коктейли, они расположились при уютном баре спа-центра в длинных креслах, напоминающих шезлонги.

— Что ты там высматриваешь? — Намджун, закончив набирать сообщение Чимину, оглянулся на Чонгука, что никак не мог оторваться от своего смартфона с тех пор, как они уселись.

Чонгук, наощупь подобрав со стеклянного столика свой высокий стакан, присосался к трубочке.

— В среду состоится концерт БТС в олимпийском, пытаюсь отыскать билеты. На официальном сайте все давно распродано. — Он отложил телефон и сел, вдев ноги в шлепанцы. Волосы были все еще влажными и, стянув с шеи полотенце, он принялся им лениво ерошить затылок, оглядывая светлый зал. Панорамные окна с потолка до пола были не зашторены, и дневной свет хорошо освещал помещение с приглушенно горящими лампами. Внутри играла ненавязчива томная мелодия, не нарушающая общий фон тишины и, на пару с успокаивающим запахом лаванды с ванилью от ароматизатора, голова начинала отдыхать. — Я написал тут кое-кому. Обещал пробить по своим каналам и достать мне билеты в вип-зону.

— Зачем тебе это? — слегка нахмурил брови Намджун, удивившись. Его телефон дзинькнул, и на экране высветилось сообщение от Чимина. Тот сейчас находился в районе Каннамгу, в двадцати минутах от них в торговом центре на шоппинге. В отеле имелось два элитных ресторана: корейский и французский, получившие звезду Мишлена, и на вопрос Намджуна, где ему им зарезервировать на поздний обед, Чимин выбрал французский, предупредив, что может немного опоздать к намеченному времени. Но ему это было даже на руку, поскольку не хотелось, чтобы Чонгук на выходе столкнулся с Чимином и узнал про их встречу.

— Я не для себя. Хочу сводить туда Техена. Я по-крупному оплошал перед ним, вот думаю теперь, как бы его порадовать и сгладить не самое приятное впечатление, — слишком сдержанно выразился он. Сгладить не вину — виноватым Чонгук себя не считал, хоть и понимал, что не должен был принуждать и брать его силой. Подарки делать на этот раз он не взялся, решив, что Техен воспримет это как подкуп и сильнее обидится. Чонгук неделю мозги ломал, размышляя, как бы приятно удивить мальчишку, и, наконец додумался. Техен обожал БТС, в особенности Ви, а тут начало их тура подвернулось так кстати. Еще бы суметь билеты достать. Он был уверен, что омежка будет в восторге от такого жеста.

Намджун насмешливо фыркнул:

— Вижу, дорогие швейцарские часики не возымели эффекта, или ты успел натворить дел после? — выгнул он бровь.

Чонгук ничего не ответил, но окатил его таким напряженным взглядом, что Намджун решил — ему лучше и не знать, что у них там снова произошло. То, что он мог услышать, могло ему не понравиться.

— Лучше расскажи, что там у тебя с сердцем. Хороним тебя или пока живешь? — усмехается Чонгук, ловко сменяя тему.

— Ну, как сказать, — Намджун, вытащив трубочку, допивает свой коктейль, затем, глядя на донышко стакана, признается, что результаты обследования далеки от позитивных. — На каникулах я съезжу с Сидом в Кёнги в частный оздоровительно-кардиологический центр. Должен пройти там лечение по сердечно-сосудистой программе. Врач обнадеживает, говорит, на данном этапе лечение поможет.

Чонгук, помрачнев, серьезнеет.

— А потом что?

Намджун не выглядит расстроенным, больше смирившимся. Он обреченно вздыхает:

— В будущем потребуется трансплантация.

Чонгук в смятении опускает голову меж расставленных ног, уставившись в пол. Когда он справлялся про его здоровье, совсем не ожидал, что ситуация с сердцем Намджуна окажется столь критичной. Молчит, обдумывая. Он не спрашивает, нельзя ли что-либо еще сделать, был бы способ, сделали бы.

— А Сида в Кёнги зачем тащишь с собой?

— Как зачем? — хмыкает Намджун. — Он не захотел своего мужчину одного отпускать. К тому же, там есть курортный островок Дэбудо, лечение лечением, но мы, по большей части, едем туда вдвоем провести каникулы.

Чонгук, дернув краем рта, качает головой. В этом был весь Намджун, ничто не могло отвлечь его от развлечений.

— Когда планируете возвращаться?

— Приедем к днюхе Хосока. Есть идеи, как и где будем праздновать?

Чонгуку приходит сообщение от того самого знакомого, что должен был достать ему билеты. Тот прислал фотографию вип-блока Б1 прямо напротив сцены, обозначив ряд и места, что смог достать. Чонгук, рассматривая карту сидений, задумчиво тянет:

— Пока ничего интересного. Время еще есть, придумаем, — через приложение перечислив четыре с лишним тысяч долларов за билеты, Чонгук смотрит на бармена и, зацепив его внимание, просит повторить им коктейли, после чего обратно ложится в кресло. — Ты смог разрешить вопрос с кражей экзаменационных тестов?

— Не смог, Сухван уперся, что это я сделал. В наказание взял и выпер меня из олимпиады, теперь я не смогу пройти отбор и в международную олимпиаду. Я уверен, что меня якудзы с этими тестами подставили. Юнги, блин, умудряется досаждать и с того света, — едко хмыкает он. — Но ничего, я еще посмеюсь с того, как их лелеемая школа крупно облажается на этих соревнованиях без моей кандидатуры.

— Что, если он все же не подох, — в раздумье озвучивает свои сомнения Чонгук. — Ариран с Виеном вернулись на занятия, а про состояние своего братца продолжают отмалчиваться.

Чонгук прощается с ним днем, сказав, что поедет по личным вопросам, а Намджун, не особо надеясь, что Чимин согласится с ним уединиться, все же снимает им номер и, переодевшись, спускается в ресторан дожидаться омегу, который, к слову, немного опоздал, как и предупреждал.

— Выглядишь великолепно, — Намджун, польстив, мог бы добавить «как всегда», но это прозвучало бы слишком неправдоподобно. У Чимина бывали отвратительные периоды настроения, что, конечно, отражалось и на его внешнем виде и самочувствии. Намджун поднялся с места и, с нежностью поцеловав его в обе щеки, помог снять пальто и пододвинул ему стул.

— Спасибо, — коротко улыбнулся Чимин, усевшись. Он оставил пакеты с купленными вещами рядом на полу.

— На такси приехал?

— Да. Машина у брата осталась.

Чимин взял просматривать меню, а Намджун, пригубив вина из своего бокала, залюбовался им. Красивый и слишком вызывающе привлекательный. Идеальная укладка волосок к волоску, тон кожи, полные губы, точеная, надменная линия челюсти и открытая чувственная шея, на которой висела тонкая, почти прозрачная цепочка с заметным камушком бриллианта, что он купил для него в Антверпене.

— Кухня от кутюр, — усмехается Чимин, изучая меню, затем, подняв глаза на официанта, просит: — Мне, пожалуйста, бургундскую говядину. И бокал розового вина на ваш выбор.

Официант с вежливой улыбкой удаляется, и Чимин меняется в лице, отворачиваясь к окну. От него веяло глухим раздражением, недовольством, природа которого крылась в его несчастье, но, невзирая на это, он находился в нездоровом, отдающем апатией спокойном расположении духа. Намджун, проницательно разглядывающий его, знал, что это ложное спокойствие — результат принимаемых им нейролептиков. Без них Чимин сидел бы перед ним напряженно взвинченным, а любые его действия сопровождались бы нервозностью.

— Как ты? — спрашивает Намджун с нажимом, давая понять, что отмахнуться не получится.

Чимин безразлично косится на стол и, взяв до блеска начищенный нож, крутит его в руках, ловя на металле отблески света, после чего кладет его обратно, потеряв интерес.

— Никак. Я сходил на прием к доктору Киму, из-за того, что Сокджин настаивал. И решил, что к черту эту когнитивно-поведенческую терапию. Почему я должен менять свои негативные мысли на позитивные, кто вообще решил, что позитивно мыслить — это правильно? На нас отовсюду льют тонну лжи, заставляя сомневаться в правильности своего мышления. Меня раздражает то, что нас постоянно пытаются вгонять в ложные рамки нормальности. Ходил бы я на прием к Зигмунду Фрейду, картина обстояла бы куда иначе, — Чимин двумя пальцами трет над правой бровью и фальшиво улыбается, показывая, что, всё, считает абсурдом. — Цель Фрейда состояла в том, чтобы помочь своим пациентам осмыслить и принять одну простую истину — «жизнь — это ад», что ад не где-то там после смерти, а здесь, на земле. Шопенгауэр своей пессимистичной философией и вовсе с ног на голову переворачивал «позитивное мышление», что так усердно пытаются нам впаять. Он считал, что нормальный базовый способ существования человека — это не беспрерывное счастье, время от времени прерывающееся на страдания, а наоборот, жизнь сама по себе — сплошное мучительное страдание и бесконечный траур, иногда разбавляющийся нашим хорошим настроением. Лучше не будет, утверждал он: «Сегодня плохо, а завтра будет хуже...».

Намджун внимательно выслушивает его речь, никак это не комментируя, и Чимин, по завершению монолога испытывая укол неловкости, говорит:

— Ты решишь, я стал круглым пессимистом, и будешь прав. Кажется, прозрев, невозможно им не стать.

— Тебя послушаешь, так жить расхочется. Ты тяжелый омега, Чимин, — без тени улыбки изрекает он, пристально в него всматриваясь.

Чимин не выдерживает, отводит глаза.

— Из-за этого ты полюбил его, а не меня? Потому что с ним всегда легко?

— Давай не будем, — Намджуну этот разговор все больше перестает нравиться.

Чимин под столом, сложив ногу на ногу, начинает мыском туфли нервно дергать, вовсе не потому, что нервничает, — он сейчас благодаря, таблеткам спокоен как удав — а по привычке.

— Я слишком много думаю, Намджун, обо всем... Всё пытаюсь отыскать некую истину, конечную станцию, куда прибыв, наконец сумею остановиться. И весь этот рой из мыслей улетучится из моей заболевшей головы. Кажется, что с недавних пор мой разум исказился, меня не оставляет в покое состояние внутренней турбулентности, опасений и негатива из-за неопределенности будущего. Иногда я так много думаю, что мне кажется, я начинаю сходить с ума, то, до чего я додумываюсь, бывает пронизано ужасом... Потом я накидываюсь своих таблеток и ложусь спать. С утра пустую голову от подушки бывает не поднять. А уже сидя за завтраком мои мысли плавно заполняешь ты... И мысли о тебе всегда перекрывают все остальные. В нас нет второго такого сильного чувства, что может превзойти любовь... Любовь в ее чистом и первозданном виде. Может, лет через десять мои чувства к тебе пробьют срок годности. И тогда я, наконец, начну свободно дышать, начну жить, но не сейчас, нет, — безрадостно усмехается Чимин, возвращая на него взор. В его узких глазах плещется такая же сложная по составляющему, как его личность, любовь.

— Десять — слишком много, я надеюсь, это произойдет куда раньше, — Намджун натянуто улыбается. — А по поводу твоих поисков истины, не стоит относиться к жизни столь серьезно. Пора тебе перестать вглядываться в бездну, захочешь потом вернуться — пути назад не найдешь, — он меняет позу, чуть подаваясь вперед, и переходит на интимный тон: — Мы можем и дальше вести разговоры на глубокие темы, грузя друг друга, или же... — Намджун показывает свои обаятельные ямочки, — после обеда поднимемся в номер, что я снял для нас, и предадимся любовным утехам. И время мы проведем тогда куда лучше, чем сейчас. Выбор за тобой. Решать тебе.

Чимин бросает взгляд на свои наручные часы, прикидывая в уме, стоит соглашаться или нет, его настроение не располагало к сексу, да и на вечер была запланирована встреча с Джихуном и Сондалем, а секс с Намджуном всегда слишком выматывающий, как физически, так и морально. Но с другой стороны, он знает, что уже на следующей неделе Намджун уедет с Сидом, и у них долгое время не будет возможности увидеться. Он будет скучать, и это единственное, что заставляет его принять сейчас предложение альфы.

— Если только ненадолго.

***

Чонгук дважды сигналит Техену, и тот через минуту появляется на крыльце, идет к машине, низко сдвинув кепку на лоб, поверх которой был накинут еще капюшон толстовки.

— Привет, малыш. — Чонгук тянется поцеловать его, но Техен уходит, делая вид, что занят пристегиванием ремня. — Выглядишь усталым, — трогаясь с места, замечает он.

— Учитывая, что в школе мне приходится постоянно убегать от тебя, да, устал, — хмуро иронизирует мальчишка.

— Так ты специально меня избегал полторы недели, а я-то думаю, что за дела, — в шутливом тоне выражается Чонгук, веселея, у него, в отличие от омеги, отменное настроение.

— Сбегал, интересно почему, — в свою очередь выразительно хмыкает Техен, смотря в окно. — Ты не скажешь, куда мы едем? Я не люблю сюрпризы, Чонгук. — Мальчишка сидит рядом напряженный и не сказать, что дружелюбно настроенный. — А сюрпризы от тебя и вовсе не вызывают доверия, — тихонько бурчит он. Чонгук под вечер прислал ему сообщение, сказав, что приедет забрать его, и чтобы тот был готов к выходу, а куда они собрались, не уточнял.

— Не выдумывай, все любят сюрпризы. К тому же, этот тебе очень понравится, — довольный собой, озвучивает Чонгук, расслабленно руля.

— Вот пусть все и любят, а я не люблю, — нахохлился Техен, следя за дорогой и пытаясь понять, куда они едут.

— Как доедем, тогда и посмотрим, — насмешливо откликается Чонгук, боковым зрением покосившись на него.

Выбравшись из пробки, они проехали под мостом в сторону олимпийского. Со стороны стадиона в темнеющее небо били лучи от ярких прожекторов. Вся атмосфера вокруг была пропитана предвкушением долгожданного концерта, а очередь из арми выстроилась вплоть до ближайшего квартала.

— А если серьезно, где ты от меня прятался, я на переменах всю школу обшаривал?

Техен вздохнул:

— Отсыпался в лазарете.

И Чонгук, уже надоумленный прошлым разом, догадывался почему. Организм Техена так боролся с результатом пережитого стресса. Мальчишка много спал, вечно ходил сонным и вяло на все реагировал.

Въехав на открытую парковку, Чонгук, с трудом отыскав пустое место, тормозит. Техен, озираясь по сторонам, начинает нетерпеливо ерзать, а в его потеплевших карих глазах отражается блеск волнения. Решив больше не томить, Чонгук, вынув из кармана куртки билеты, протягивает ему.

— На блок «А» билетов я не смог найти, но блок «Б» тоже в непосредственной близости от сцены, сможешь вдоволь насладиться выступлением ребят, — и лениво улыбается, с удовольствием отмечая вспыхнувшую на лице мальчишки удивленную радость.

Техен, зажав в руке билеты, забывшись, кидается к нему, порывисто обнимая за шею, и Чонгук, осторожно окольцевав его за талию, прижимает к себе. И в эту секунду, когда Техен сам обнимает его, Чонгука кроет от сумасшедшего выброса эндорфинов, счастье оглушает, рвет вплоть до атомов, и ему всерьез кажется, что лучше уже невозможно, это потолок. А Техен, с быстро забившимся сердцем, опомнившись, сразу отлипает от него, обратно падая в свое кресло.

— Космос просто! Я так хотел на их концерт попасть, но билеты фанаты моментально раскупают, что уже на следующий день я не смог ничего по приемлемой цене отыскать. Свободными оставались слишком дорогие места. Правда. Спасибо тебе большое, Чонгук, — с придыханием выдыхает Техен, держа во вспотевших ладонях пропуски.

А того ударяет возбуждением от такого «Чон-гук». Губы растягиваются в бесконтрольном восторженном оскале.

— Пожалуйста, если ты рад, то я счастлив. Значит, сюрприз удался? — Чонгук доволен собой и позволяет себе не скромничать.

— Шутишь, еще как, БТС, они же во всем мире самые лучшие! — восклицает Техен и торопится вылезти из машины.

И пока они, крепко держась за руки, следуют ко входу для вип-гостей, Техен, переглянувшись с ним, сияет лучезарной улыбкой, от предвкушения весело подпрыгивая на месте. А Чонгук как завороженный следит за ним, и его берет бесконечное очарование омежкой. Казалось бы, куда больше влюбляться... но оказывается можно, любовь наполняет его, переливается через край, и Чонгук начинает понимать, что значит сходить с ума от этого всепоглощающего чувства.

Во время концерта на месте сидится одному Чонгуку, Техен, положив на свой стул кепку с курткой, стоит, прижавшись к железным перилам, которые служат ограждением, и вместе со всеми кричит, поет, танцует и просто от души веселится, наконец напоминая собой того самого подростка, коим он и является в свои шестнадцать лет. Чонгук любовно наблюдает за ним, не мешая. В зале девяносто тысяч человек, на сцене показывает мировое шоу лучший бойзбенд современности, зал разрывается от эмоций, от гомона закладывает уши, от спецэффектов мерцает в глазах, здесь царит сумасшедшая энергетика, но для Чонгука, что не сводит взгляда с кудрявой макушки Техена, никого и ничего кроме него не существует.

— Я ненадолго выйду наружу покурить, — кричит ему на ухо он, обхватив за талию, и чувствует, как сильно взмокла на омеге толстовка.

— Что? — не расслышав, громко произносит Техен, обернувшись на него, а Чонгук, пользуясь этим, сцепляет руки в замок на его пояснице, словив в объятия. Они встречаются горящими глазами, и мальчишка на сильных эмоциях привстав на цыпочки, крепко обнимает его за шею, прильнув к нему всем телом. Несколько мгновений они просто стоят, обнимаясь среди хаоса, чувствуя бешенное сердцебиение друг друга, под один из заводящих хитов БТС, затем Чонгук просто поворачивает к нему голову и, легонько столкнувшись с ним носами, утягивает его в упоительно пламенный поцелуй. Влажный и развязный. Чонгук сжимает Техена в объятиях, ощущая прокатывающуюся по горячему телу дрожь, дурея от его запаха, смешанного с потом. И продолжительно целует, вкладывая в поцелуй частичку своей одержимости им.

С трудом оторвавшись от его припухших губ, Чонгук скользит по его горящей скуле, тычется губами во влажный висок, и все еще держа руки на его талии, подхватив, в последний раз с силой вжимает в себя, чтобы прокричать на ухо:

— Черт тебя дери, Техен, я безумно тебя люблю!

А тот убирает руки с его плеч, опускается на пятки и одаривает его таким искренним взглядом, словно в нем все защитные барьеры разошлись, обнажив голую уязвимую душу.

Чонгук, оставив его и дальше веселиться, уходит покурить. И пока он дымит, усевшись на низкий подоконник у открытого окна в холле, концерт идет полным ходом. Чонгук прикуривает во второй раз, когда зал шумно взрывается, а по мониторам, что висят над кассами, показывают сначала на переднем плане счастливое и, в тоже время, растерянное лицо его Техена — Чонгук так и застывает с сигаретой, зажатой меж двух пальцев, не донеся ее до рта — а потом и самого Джей-Кея, что вышел на сцену для сольной композиции и, подойдя к краю сцены, выцепив в толпе именно его омежку, показал ему руками сердце.

Чонгук, ревниво скривившись, выкидывает сигарету, срываясь с места обратно в зал. «Ни на минуту мальчишку не оставишь одного! Среди девяноста тысяч людей сердце этот Джей-Кей решил, почему-то, показать именно его омеге!».

Когда он возвращается на трибуну и отыскивает Техена среди массы, что столпилась у перил, бросив свои сидячие места пустовать, тот, сразу кинувшись к нему, начинает взбудоражено щебетать, делясь только что пережитыми яркими впечатлениями, и Чонгук с кислой миной цедит:

— Я видел все по экрану в холле... — и в сторонку скрипя зубами, — уж лучше бы не видел.

Тем временем Джей-Кей на сцене исполняет свою песню, сопровождая ее эротически откровенным танцем. Чонгук с каменным лицом таращится на то, как он берет высокие ноты, срывая пуговицы на своей рубашке.

— Это что за беспредел вообще?! Он же стриптиз показывает, кто ему этот номер поставил?! — ревниво возмущается над ухом омежки Чонгук. А Техен рядом и не замечает его, как и весь зал, он, затаив дыхание, загипнотизировано следит за отточенными движениями великолепного Джей-Кея.

Чонгук, не выдержав, по-хозяйски разворачивает Техена к себе и припечатывает в свою грудь.

— Не смотри так на него. Я ревную!

Техен тогда через плечо оборачивается взглянуть на сцену, где Джей-Кей под конец композиции во всю мощь разгулялся, и Чонгук, поддев его за подбородок, возвращает внимание на себя.

— Не разрешаю, не смотри! — ревнивыми глазами разве что не поедая краснощекого Техена, который, задрав голову, уставился на него лихорадочно светящимися зрачками, где пляшут смешинки.

Он в его руках не вырывался, а со спокойной самоотдачей обнимал в ответ, и Чонгук знал, что эта взаимность всего лишь иллюзия. Мальчик находился под воздействием сильных положительных эмоций, как если бы он принял экстази — они притупляли и страх перед ним, и воспоминания о причиненной им боли. Чонгук понимал, что уже завтра в школе Техен, как прежде, будет насторожено избегать с ним встречи, шугаясь его, оттого и хотелось, чтобы эта ночь продлилась вечно. Но концерт подходил к концу, БТС всем составом отыгрывали последнюю композицию, из пушек выстреливали конфетти, весь зал, надрывая голосовые связки, пел вместе с ними, размахивая горящими бомбочками... а они, им удалось остаться наедине в эпицентре хаоса. Словно в одночасье весь мир, вспыхнув, испарился, перестав быть материальным и только они... они были.

Когда Чонгук довез Техена домой, время уже переваливало за полночь. Эмоции спали, и тот всю дорогу, притихнув, молчал, под конец пути начав уже зевать и клевать носом.

— Спасибо за сегодняшний вечер, — поблагодарил он, отстегнув ремень безопасности.

Чонгук не дал ему выйти, когда тот потянулся к дверной ручке, задержав его за локоть. Воцарилась тишина. Техен недоумевал, в чем дело, а Чонгук изучающе вглядывался в его лицо.

— Печаль тебе к лицу, ангелочек, в печали ты робким образом красив, — в его темных глазах отразилось нечто напряженное, болезненное, — словно дотронься до тебя, и ты рассыплешься.

Техен сглотнул, он все еще плохо понимал, к чему ведет Чонгук, но оттого, как внимательно тот на него смотрел, становилось не по себе.

— А ты... ты хочешь, чтобы я рассыпался?

Отпустив его локоть, Чонгук подался вперед и костяшками пальцев ласково погладил его по щеке.

— В том то и дело, что нет. Ты красиво печалишься, но таким, каким ты был на концерте, я люблю тебя больше всего.

Техен наклонил голову, разрывая напряженный зрительный контакт, затем и вовсе отвернулся к окну. Свет от уличного фонаря, что возвышался рядом с его лужайкой, отражался тусклым огоньком в его дрожащих зрачках.

— Это каким?

— Счастливым, Техен, счастливым со мной.

***

Утром Техен, еле-еле отодрав себя от кровати, плетется в ванную, пока бодренький Тани пушистым комочком путается у него в ногах. Засыпая на ходу, он со вздохом принимается чистить зубы, и пока пялится на себя в зеркало, рассматривая заметный след от подушки на щеке и гнездо на голове, первой мыслью, что просачивается ему в мозг, становится — наверное, тем, у кого биполярное расстройство, невыносимо дается жить на этой земле. Во время маниакальной фазы их распирает от счастья, они переполнены энергией, жизнь бьет ключом, затем без переходов их швыряет в депрессивную стадию, и вот они на дне непроглядно темного колодца, и единственное, о чем способны думать, кроме своей ничтожности, это смерть. И так постоянно, от одной крайности к другой, без шансов остановиться и выдохнуть, и неудивительно, почему такой высокий процент самоубийств среди биполярников. Невыносимо жить то в раю, то в аду, тебя рано или поздно разорвет на части.

Умывшись и причесавшись, Техен возвращается в спальню и, взявшись заправлять постель, затормозив, рассматривает звездную ночь. Недавно он прочел статью, где говорилось о том, что причиной самоубийства Ван Гога могло послужить биполярное расстройство. Как и то, что гениальность его творчества крылась именно в этом его недуге.

К слову, Техен переживал сейчас схожее состояние падения. После внезапно пережитого вчера эмоционального подъема он испытывал тяжелое опустошение с примесью непонятной, тянущей в груди тоски. Что лишь в который раз доказывало — в этой жизни все переходящее, ничто не длится вечность.

По дороге в школу он размышлял об их сложных отношениях с Чонгуком, понимая, что он истощен и вымотан затянувшейся неопределенностью между ними. Они не вместе и не порознь, и он не знал, что с этим дальше делать. Связь с Чонгуком напоминала эмоционально жестокие американские горки, и Техен чувствовал себя таким потрепанным, что понимал: его так надолго не хватит. Он очень хотел сойти с этой горки, и чтобы его, наконец, отпустило. На календаре было тридцатое января, первого числа он вылетал с папой в Осло, где, пробыв день, следующим утром они планировали из центрального круизного порта на лайнере отправиться в плавание по скандинавским фьордам, и Техен хотел надеяться, что вдали от Чонгука ему удастся собрать мысли в кучу и разобраться в своих чувствах.

Ночью перед отъездом он остается у папы. И Чонгук в одиннадцать вечера, заехав к ним в комплекс, присылает ему сообщение, что ждет в машине у подъезда и просит его ненадолго спуститься, чтобы попрощаться перед отлетом.

Техену было боязно спускаться к нему вниз, в голову лезли всякие тревожные мысли, что, если он расхотел его отпускать и приехал, чтобы под предлогом прощания выкрасть его. С Чонгука бы такое сталось, от него все можно было ожидать. Тем не менее, не идти было нельзя. В подтверждение к своим опасениям, через пять минут мешканья, он получил второе сообщение с устрашающим текстом: «если сейчас же не спустишься ко мне, я сам поднимусь наверх и тебе ПРИДЕТСЯ выйти!».

Испытывать слишком короткое терпение альфы Техен не стал и, соврав Яну, который был занят работой за ноутбуком, что он по-быстрому сбегает в магазин за сладким, поверх пижамы нацепил на себя пуховик, вдел босые ноги в угги и вышел за дверь. Стоило ему забраться во внедорожник, как Чонгук, отъехав на сидении назад, схватил и перетащил его себе на колени. Опешивший от такого напора мальчишка не понял, как его затискали в объятиях. Чонгук шумно вдыхал в себя его аромат, то там, то тут жмякал руками, зарываясь лицом в его пижаму на животе. Техен изумленно смотрел, придерживая его за плечи. Чонгук вел себя с ним так, словно они не виделись минимум месяц, и он извелся, как соскучился по нему.

— Ч-что ты делаешь?

Чонгук, расцеловав ему живот поверх пижамы, наконец отцепился от него, и откинувшись на спинку кресла, поудобнее устроил на коленях маленькую тушку мальчика.

— Ты еще не уехал, а я уже начал тосковать по тебе.

Он приехал к нему после секции по боксу, приняв душ и переодевшись в спортивку, и теперь, с еще не до конца высохшими и вьющимися волосами, уверенный и расслабленный, казался по домашнему уютным. Изо рта у него тянул приятный запах мятного тик-така, что он кидал после того, как покурит, и Техен понял, раз Чонгук закинулся ими, то точно рассчитывает на поцелуй. Потому что, хоть он напрямую и не жаловался ему, Чонгук знал, что тому не нравится, когда он лезет к нему целоваться сразу после сигарет. Техен как-то говорил, что поцелуй тогда отдает пряной горечью.

— Я соврал папе, что вышел в магазин, если ты меня задержишь, он заподозрит неладное, — осторожно сказал Техен, опасливо поглядывая на него. Вроде не похищать приехал.

— Я не задержу, а твой папа пусть не убивается там, — с резкой интонацией. Чонгук Яна терпеть не мог.

Техен кивнул и вздохнул, рассеянно мазнув глазами по салону.

Следующие десять минут Чонгук методично выносил ему мозг перечнем запретов, которых омежка должен был придерживаться в поездке, потому что он, Чонгук, ревнует его к североевропейским альфам и вообще отпускает его туда, скрепя сердце за неимением возможности проконтролировать каждый его шаг. Техен безучастно слушал, на всё без разбора кивая, и ни на что не возражал, чтобы не спровоцировать ссору, мысленно радуясь тому, что хотя бы две недели получится свободно подышать вдали от давления Чонгука.

Окажись он единственным омегой, окруженным тысячами прекрасных альф, Техен бы все равно ни на кого не взглянул так, как смотрел на одного Чонгука. Он был его альфой, да, Техен не сам его выбрал, но Чонгук был тем, кого он тогда смог полюбить и захотеть, несмотря на то, что боялся. Никакие другие альфы его никогда не интересовали. Но доказывать Чонгуку свою верность не имело смысла. Чонгук боялся его потерять, и его эти опасения убеждениями омежки невозможно было развеять. Он обладал жестоким, собственническим сердцем, и ему необходимо было через контроль чувствовать свою власть над ним. Любить иначе он не умел. И Техен это понимал.

Затем Чонгук включил радио, убавив звук, и, как назло, там заиграла медленная, грустноватая, но, в тоже время, слишком личная композиция, под которую впору было страдать и отдаваться. У Чонгука, что продолжал удерживать его на своих коленях, изменился взгляд и дыхание, Техен напрягся, чувствуя, как у него учащается пульс. То, что он сейчас переживал, было слишком далеко оттого, что произошло на концерте. Не было уже той выносящей легкости, внутри не поднималась стая бабочек, а радость не глушила разум. Музыка продолжала играть, накаляя атмосферу между ними. И были чувства... их было слишком много, любого спектра.

Когда Чонгук начал его целовать, Техена одернуло тем самым безотчетным страхом, что он испытал две недели назад у него в постели... и, если бы сейчас он питал только один страх, было бы куда легче, потому что страх потом притупился и исчез бы. Но помимо него были другие чувства, и среди них очень ярко выделялась душевная боль, она и сделала поцелуй соленым на вкус. Чонгук вроде потом сцеловывал его слезы со щек, терпеливо и успокаивающе гладил, сзади засунув руку под пуховик, и все тихо шептал, что любит, что все будет хорошо, что когда Техен вернется из поездки, между ними все наладится, ведь он даст им шанс — ему, шанс все исправить... а музыка все играла и играла, больно задевая за невидимые струны души.

Чуть позже, когда губы от непрерывных поцелуев покраснели и распухли, а песня сменилась на более нейтральную, Техен сумел успокоиться. Приведя себя в порядок, они вылезли из машины и отправились в магазин накупить ему сладостей.

Поежившись от холода, мальчишка запахнул полы своего широкого пуховика, затем, покопавшись в кульке, что оттягивал запястье, засунул в рот чупа-чупс. Чонгук неторопливо шел рядом, спрятав руки в карманы спортивных брюк. Во дворе, кроме них, не было ни души, только морозная тишина, а над их головами необъятное черное небо, где не разглядеть звезд. У подъезда Чонгук долго не мог выпустить его из объятий, не желая никуда отпускать...

***

Техен улетел, а за ним следом второго числа уехал и Намджун. С Хосоком и двойняшками они не обговаривали, как проведут каникулы, не построив совместных планов, и Чонгук, поговорив с папой, собрал свои вещи и поехал пожить в родительский дом.

Там дни шли особенно медленно, или это Чонгуку так казалось из-за того, что он пребывал в перманентном состояние боли. Он не знал, как это работает, как вообще это задумано вселенной, но уже на пятый день от тоски по Техену готов был лезть на стены, не находя себе места. Чонгук ежедневно напоминал себе, что потерпеть осталось меньше двух недель, что мальчишка скоро вернется, и он больше никогда никуда его от себя не отпустит... И вообще, не уезжай Техен из города и не встречайся они две недели, он бы скучал по нему с меньшим рвением. Ведь его тогда успокаивала бы мысль, что он может в любой момент прыгнуть в машину и умчаться к нему. И не надо было даже вызывать Техена, можно было просто поглазеть на него через окно (что он много раз и делал), и уже на душе немного бы отпустило. Но из-за того, что омежка сейчас находился так далеко, и его было не достать, тоска по нему многократно усугублялась.

Помимо этого, его терзали смутные тревожные мысли, вроде — а что, если мальчишка, на волне полученных новых эмоций от путешествия, забудет его? Что, если дикие фьорды, красота которых до глубины души поражала и способна была на корню изменить мировоззрение человека, излечат израненное сердечко мальчика, вытеснив оттуда все оставшиеся отголоски чувств к нему... И Техен уже вернется другим, чужим. Вернется тем, кому он, Чонгук, совсем не будет нужен. А Чонгук очень хотел быть ему нужным. Он прекрасно видел, понимал, как тяжело мальчишке, и не хотел, чтобы все снова между ними вылилось в насилие. Не хотелось делать Техену больно, но Чонгук давал себе отчет в том, что, если тот после приезда не захочет с ним отношений, он не смирится с этим раскладом, еще больше ожесточится и, как итог, сломает мальчика.

Перед сном он читал — и даже сумел, наконец, дочитать «Сто лет одиночества», в те ночи ему практически не снились сны, а если и снились, он их на утро не помнил — или же долго разглядывал фотографии Техена, засыпая в раздумьях о нем, о них, и в такие ночи ему непременно снился омега в беспокойно муторных, а на рассвете и липких снах. По утрам он переживал тяжелое пробуждение, затем в течение дня чувствовал тупую фантомную боль в районе сердца, скучая по нему. Так протекали дни...

Наверное, такое чувствовали те, кто нехотя расстался с любимым, но при этом вроде бы и не до конца они расстались, все еще живой оставалась призрачная надежда, что опять смогут сойтись... эта надежда временами обострялась, вознося до небес, а порой совсем стихала, вгоняя в боль.

Но это было то, что Чонгук, строя кирпичное лицо, втихаря ото всех переживал внутри себя, на деле его жизнь кипела и шла своим чередом. Он исправно посещал секции по боксу, ходил на плавание, в зал тягать железо, успел с друзьями сходить развеяться в новый открывшийся клуб в молодежном районе Хондэ, один раз собрались у Хосока за пивком с чипсами порубиться в приставку, еще в один из вечеров, набрав команду, сходили погонять в футбол, где Сокджину не понравилось, как один из ребят подкаты делал — в итоге завязалась стычка, матч закончился дракой, а на следующий день Чонгук вместе с родителями выбрался в дачный домик, куда отец вызвал их семейных друзей на барбекю. В общем, жизнь его не стояла на месте, это он стоял, повязнув по горло в стоических водах.

В одном из таких мучительно медленных дней он встретился с ребятами, они условились сходить в ресторан с кино-кабинками, перекусить вместе и посмотреть «Довод» Нолана, премьеру которого пропустили в кинотеатре. А после фильма за едой еще добрый час обсуждали согласованность и причинно-следственную связь. Благо, благодаря двойняшкам Хосок с Чонгуком были в танке.

— Почему все предрешено и не имеет смысла намыливаться в прошлое, поясню через парадокс дедушки. — Сокджин отодвигает свою тарелку, затем, взяв салфетку, рвет ее на маленькие частицы, создавая из них замкнутый круг. — Вот ты, Хоби, родился, создал машину времени, переместился в прошлое, убил своего деда до того, как он успел жениться, следовательно, твой отец не рождается, а раз нет твоего отца, нет и тебя. А раз ты не родился, значит ты не вырос, не создал машину времени, не попал в прошлое, не убил своего деда. Твой дед жив, отец рождается, рождаешься и ты... круг замыкается. Отвечая на вопрос, так все же кто первым появился на свет — курица или яйцо, — он стреляет глазами в сторону Чимина, и тот вместо него легко завершает мысль, словно ими движет один мозг на двоих:

— С философско-научной точки зрения они появились в пространственно-временном континууме одновременно. Круг не разорвать. Начало-конец-начало. Вселенная - это устойчивая система, ее не сломать, не обмануть. Наша жизнь — это, считай, что один долгий день сурка. Из этого дня не выбраться. После смерти круг замыкается, и мы переживаем свой жизненный цикл бесконечное количество раз, не имея ни малейших шансов что-либо в ней изменить или предотвратить. То, что происходило в Доводе — это самоисполняющееся пророчество.

Тут уже вклинивается Чонгук, приведя пример из Матрицы, которую несколько раз пересматривал и хорошо помнил:

— В Матрице была такая сцена: Нео приходит к провидцу, и тот ему говорит, мол, не беспокойся за разбитую вазу. Нео, крутясь, осматривается вокруг и при этом нечаянно задевает локтем вазу, та падает и разбивается. Но он бы ее не сломал, если бы провидец не сказал про вазу, и тот не стал бы суетиться. Провидец знал, что произойдет в будущем, но инициатором того события выступил сам же. Если мы и могли бы отправиться в прошлое, то всё, что мы в итоге сделали бы там, привело бы нас к тому настоящему, в котором мы сейчас живем.

— Получается, свободы воли действительно нет. Вернувшись в прошлое, мы не изменяем будущее, а лишь послушно запускаем цепочку событий, что уже произошли в будущем, — понимает Хосок, открывая себе баночку пива поверх спрайта, что он прикончил.

— Да и будь возможно путешествие во времени, встретившись с самим собой, ты, как в сериале Тьма, не сможешь поболтать и раздать себе советов. При взаимодействии с собой произойдет аннигиляция. Ты мгновенно схлопнешься со вспышкой света из-за суперсимметрии частиц, — говорит Чимин, доев и поудобнее растекшись на кожаном диване рядом с Чонгуком, который вроде бы и прислушивался к ним, но и одновременно зависал в телефоне. Чимин не успел подглядеть, с кем он там переписывался, что лицо его сделалось по суровому мрачным, ибо, словив его любопытный взгляд, Чонгук свернул окно.

— Но это не единственные теории развития событий с машиной времени, есть еще вариант с многомировой интерпретацией Дойча. В этом варианте последуешь ты в прошлое и, допустим, убьешь Гитлера, чтобы предотвратить вторую мировую, для сохранения принципа причинности будет не важно. Потому что вселенная, где фюрер не пришел к власти, станет уже не нашим. Это событие развернется в параллельной вселенной, а мы все останемся, как прежде, жить в мире после второй мировой. И если этот теоретический исход с машиной времени верен, выходит, все титанические усилия хронопутешественников приведут лишь к образованию еще одной параллельной вселенной, никак не связанной с нашей, нам то от этого не будет ни тепло, ни холодно. Так что, как не крути, во всех вариантах получается, что машина времени — весьма бессмысленное приобретение, и крута она только в научно-фантастических фильмах на подобие Довода, — усмехается Сокджин, чокаясь с Хосоком своим пивком.

Дальше разговор перетек на маячащий впереди день рождения, и Хосок сказал, что за организацию праздника взялся его брат, который в последнее время был подозрительно сговорчив с ним, а значит, все будет чинно с размахом.

— Точно в Соллаль (празднование корейского Нового года. Длится три дня), повесив детишек на меня, планирует с муженьком куда-нибудь вдвоем укатить. Вот и старается задобрить, — разулыбался Хосок. Вообще-то, он души не чаял в своих племянниках, всячески балуя их и потакая капризам, но вот с самим братом у него с детства общение не заладилось, и отношения у них всегда оставались натянутыми.

Техен сейчас находился в Гейрангер-фьорде, по маршруту у них шел Олесунн, а через два дня их лайнер должен был пришвартоваться в порту Рейкьявика. Чонгук еще за просмотром фильма посматривал авиабилеты. Прямых рейсов в Исландию не было, но с пересадкой в Амстердаме, как оптимальный вариант можно было долететь за двадцать с половиной часов, затем на машине два часа добираться до порта Скарфабакки, и вот он уже на причале поджидал бы мальчишку. И плевать на девятичасовую разницу и тяжелый трансферный перелет, после которого еще сутки в себя приходить. Только Техен, обещавший исправно отписываться ему и теперь доводящий его до белого каления своими ломкими сухими ответами, вряд ли будет счастлив внезапно встретить его в Исландии.

Но стоило Чонгуку вспомнить его переписку с Бао, где на десять сообщений этого клоуна омежка отвечал одним коротким, он понимал, что Техен обходится с ним также, и это обижало, приводя его в злость. Он пускался в ревнивую паранойю — что, если тот на лайнере успел с каким-нибудь любителем Эдварда Мунка сойтись. И теперь со сладким акцентом щебечет с ним на английском. Скромный распрекрасный корейский мальчик для них же экзотическая экзотика, разумеется, его будут клеить, и плевать, что омега помеченный, раз альфа отпустил его одного в путешествие, так значит и переживать не стоит. Чонгук своими мыслями только хуже себе делал.

— Ты куда? — Чимин задержал его за запястье, когда тот поднялся, окатив подозрительным взглядом.

Чонгук и так был раздражен, а тут еще Чимин как ищейка докопался до него.

— Отлить. Хочешь сходить со мной, подержать? — с грубым смешком, а глаза при этом предупреждающе холодно сверкают: «лучше тебе сейчас ко мне не лезть».

Хосок с Сокджином, прекратив болтовню, замолкают, обращая на них внимание.

Не став обострять конфликт, Чимин закидывает ногу на ногу и, разглядывая свой прозрачный маникюр, желчно ухмыляется:

— Как-нибудь в другой раз... милый.

— Ловлю на слове, детка. — Чонгук смягчает выражение лица, двинувшись к двери.

— Они что, флиртуют так? — это Хосок опешил, вздернув брови.

Сокджин прыскает, смотря на скривившегося от услышанного брата.

— Нет, это у них так взаимная неприязнь проявляется.

Чонгук отходит в дальний конец коридора и, глянув на циферблат, набирает Техену, прикидывая в уме точное время в Норвегии. Учитывая семичасовую разницу между ними, там сейчас должно быть обеденное время.

Техен берет сразу же, с жалобами на то, что тот испортил ему видео, поскольку прямо сейчас он снимал стаю прожорливых чаек, одна из которых здорово напугала его, нахально выхватив из руки бублик, когда он его откусывал.

— Я честно чуть не поседел, — голос в трубке улыбается. И Чонгук, вслушиваясь, воочию представляет себе эту очаровательную квадратную улыбку. В нем уже не так остро горит отчитывать Техена. Зато по мере того, как льется из динамика его низкий баритон, возгорается совсем другого характера желание. «Хочу тебя» — Чонгук глотает, не став озвучивать. И все-таки ругается за то, что тот практически игнорирует его сообщения, подкрепляя свое недовольство угрозой:

— Я серьезно только что искал билеты на завтрашний рейс, хотел вылететь за тобой в Рейкьявик и перехватить тебя в порту.

Техен, сначала обомлев от услышанного, молчит, и из-за того, что он находится на палубе, тишину заполняет завывание морского ветра и мерный гул моторов. Затем, злясь, ворчит на его крайнюю навязчивость, упрекая в том, что тому совсем неизвестно понятие личного пространства, напоминает, что если тот прилетит, сам же нарушит данное ему обещание, и просит не нервировать его.

Как итог они ссорятся, потому что чихать Чонгук хотел на какое-то там личное пространство. Техен тогда грозится блокнуть его, а по приезде домой и вовсе перестать с ним разговаривать.

— Только попробуй, — опасно хмыкает Чонгук.

И Техену уже пробовать не хочется, он осекается, и его воинственный пыл мигом испаряется.

— Я на обед собирался, ты мне весь аппетит отогнал, — несвязно бормочет мальчишка. На фоне раздаются его шаги, а гул ветра постепенно утихает. Оба прислушиваются к дыханию друг друга, и есть в этом нечто такое мучительное, что по живому теребит за чувства.

У Чонгука голос на линии звучит уже насмешливо, с возбужденной хрипотцой:

— Аппетит твой украла эта борзая чайка, а не я.

Техен невольно улыбается, крепче прижимает телефон к уху.

— Я соскучился, мышонок, — облизывается, выдыхая, — не представляешь, как сильно.

И получает ответ, который совсем не ожидал, то, что окрылило, забурлив внутри любовью.

— Я тоже... Чонгук.

***

На праздничных выходных отец двойняшек предложил ребятам составить ему компанию на рыбалке. И теперь все, — за исключением Хосока, который, узнав, что рыбачить собираются с пяти до девяти утра, сразу отказался, решив, что куда лучше будет отоспаться до часу дня, а затем племянников выгуливать, — ребята, собравшись на порту Инчхона в четыре утра, когда еще глаз невозможно было продрать, водрузились в большой рыбацкий катер, который вполне сошел бы за простенький корабль, и отплыли в море. В непроницаемую тьму, где полоса горизонта, размыв границу между небом и морем, слилась в одно черное полотно.

Чимин под нарастающий гул двигателя сразу пошел внутрь спать, сказав, что не в силе держать глаза открытыми, а к рыбалке присоединится на заре. И пока катер на гребне волны уносил их подальше от берега, Чонгук с Сокджином налили себе из термоса крепкого чая и присоединились к остальным мужчинам: капитан лодки, отец двойняшек и его хороший друг.

Через час мотор заглох, оставив их спокойно дрейфовать на месте клева, и мужчины принялись настраивать свои удочки.

Чимин вылез к ним в семь, продирая опухшие глаза, ничего не понимающий спросонья и жалующийся на собачий холод. Ему всучили в руку стаканчик горячего кофе и сказали пока подышать воздухом, все равно улов не щедро давался, и его отец развлекал парней всякими занимательными историями, чтобы те не засыпали от скуки.

— Это что за драконьи рыбехи? Мы точно не отравимся? — поинтересовался Чимин опустившись на корточки перед ведром, где подпрыгивали все еще живые рыбки. Рядом в двух других ведрах он узнал осьминога и горбылей. Значит, на обед у них будет пропаренный осьминог и сашими из горбыля, вкуснотище. Благо, все это добро не ему надо было разделывать.

— Морской ерш. У них только шипы с плавниками ядовиты, зато мясо считается деликатесом, — Чонгук, мельком глянув на него, отвернулся, начав закручивать леску. Что-то тяжелое ловилось, и он надеялся, что это не окажется спутанным сгустком водорослей. Вообще-то, рыбалка его не интересовала, но ему принципиально важно было преуспеть во всем, за что он брался. И раз уж они приехали на рыбалку, Чонгук хотел сделать хороший улов.

Чимин, фыркнув, встал. Сварил себе пачку рамена на завтрак и прошел на корму катера допивать свой кофе и поглазеть на восход. На горизонте постепенно расползалась лиловым едва различимая полоса. Лёгкий ветерок разносил соленый запах, трепал его высветленные в блонд волосы и морозил лицо. До него доносились отрывки разговоров со смехом, он не прислушивался к ним... на душе противно тянуло.

Чонгук присоединился к нему покурить, когда солнце наполовину выкатилось, озарив небо багровыми всполохами. Теперь рассветы напоминали ему Техена тем ранним утром в Мукхо.

"— Тебе никогда не становилось больно, когда ты видел нечто по-настоящему пронзительно красивое?"

Чонгука пронимало, оттого и хотелось курить.

— Как там у тебя с Намджуном? — он первым нарушает молчание.

Чимин стоит, опершись задом на позади стоящий стол, задумчиво дымит своими тонкими ментоловыми сигаретами, непрерывно глядя на впереди разрастающийся ад.

— А у тебя с Техеном? Ты всем нам соврал, — встречным вопросом бьет прямо в цель. Затем, повернувшись к нему, Чимин напряженно всматривается в его профиль.

Чонгук не теряет невозмутимости, курит как ни в чем не бывало и жестковато щурится вдаль.

— Если бы тебе выпала возможность переболеть Намджуном, прямо по щелчку, раз — и нет к нему больше никаких чувств, — он выдыхает клочки дыма с паром и, обернувшись к нему, не мигая сканирует его глазами, — ты бы воспользовался этим шансом? Стер бы свою... любовь, — такой интонацией, что Чимину делается не по себе. Не выдержав и растерявшись перед его тяжелым взглядом, Чимин отворачивается. Кашлянув, он шмыгает носом и, долго не раздумывая, выплевывает:

— Нет.

Чонгук кивает.

— Вот и я нет. Я люблю этого мальчика. Ты, — Чонгук глубоко затягивается, втягивая скулы, и прокуренным голосом продолжает, — не хочешь, чтобы это проходило. Я тоже не хочу.

Докуривают они в угрюмой тишине, каждый думая о своем. А потом глаза Чимина становятся влажными и пустыми, его прорывает:

— "Всё проходит", но ведь в этом совсем нет жизни. Юнги считает... считал, что боль — это хорошо. Говорил, заставляет чувствовать себя живым в моменты, когда, казалось бы, ты уже мертв. Это знаешь, как... вот ты живешь себе живешь, а потом раз, и не понял, как уже начал существовать. И ты больше не живой, — он моргает, и по щеке скатывается слеза. — Когда то, что я чувствую к нему, доводит меня до ручки, я весь внутренне сжимаюсь и всей своей раненной душой хочу, чтобы прошло. Очень хочется, чтобы наконец полегчало, хочется разучиться чувствовать... но потом, позже, когда я его вижу, все мое естество тянется к нему, а мое сердце бьется где-то в горле, я осознаю, что я не хочу, чтобы это проходило... Чонгук. Я люблю его любить... Я ненавижу его любить. И тону в этом без шансов на спасение. — Чимин раздраженно смахивает с глаз слезы и промаргивается, отгоняя то, что, на самом деле, уже давно клокочет внутри и, лучше бы сейчас отпустить себя, разрыдаться на сильном плече Чонгука, тот приобнимет и даст выплакаться, но Чимин сглатывает этот комок, дышит глубоко, пытается успокоиться. — Сам тону и брата за собой на дно тяну...

Чонгук смотрит с глубоким пониманием, когда не просто поняли, что ты хотел сказать, а когда на собственной шкуре прочувствовали все сказанное. Когда имели идентичный опыт. Точно на такое же дно Чонгук за собой тянул Техена.

— Вы с Сокджином так и не наладили отношения?

— Вроде помирились, общаемся, — Чимин всхлипнул и, выудив из кармана смятую салфетку, вытер сопли, — но не так, как прежде. Он не прощает меня, хоть и напрямую не говорит мне об этом. Я всё вижу, чувствую... из-за моей лжи мы отдалились. Мне его порой так невыносимо не хватает. Я скучаю по нему, но не знаю, как восстановить наши близкие отношения. Он ведь мой двойник, половинка моей души. Никто мне не может стать ближе, чем он, как и ему кто-то ближе, чем я. Сокджину от этого тоже плохо... — Чимин тяжко вздыхает. Чонгук подтаскивает его к себе и обнимает, пряча его на своей широкой груди. Сразу становится теплее и надежнее.

— Я бы поговорил с ним. Но он терпеть не может, когда мы лезем в ваши братские терки.

— И не надо. Это лишь все усложнит.

Чонгук, сев на стол, сажает Чимина спиной к себе меж своих широко разведенных ног и, распахнув дутую куртку, прижимает замерзшего омегу к себе и запахивает куртку обратно. Теплое дыхание Чонгука щекочет Чимину затылок, и тому уже не так сильно хочется реветь, болит, да... но как-то уже обреченно, оттого и терпимо.

— Ладно я, у меня это уже несколько лет... а ты чего, ты Техена пару месяцев как знаешь, и уже безнадежно вляпался, что даже не хочешь, чтобы... проходило?

Чонгук усмехается, трется кончиком холодного носа о его загривок, пуская по его коже табун мурашек.

— И это говоришь мне ты, будущий физик? Ничего, что время для всех относительно? Да и какие месяцы, я пропал еще тогда, в пятницу вечером на выезде в Йосу, когда знакомились.

— Я тебя не понимаю, если ты сразу на него запал, к чему было тогда устраивать этот жестокий цирк, который чуть не стоил Техену жизни? Я ведь ходил к нему в больницу, говорил с ним... Чонгук, он, — Чимин запнулся, прежде чем выговорить, — он находился в страшном состоянии. Раз ты его так сильно любишь, зачем ты мучал бедного мальчика?

Волны раскачивали катер, и вместе с ним размеренно раскачивались они, сидя на столе. Солнце полностью взошло и теперь красным шаром ярко палило. Позади послышался радостный возглас Сокджина, сумевшего поймать огромного окуня.

— Я хотел его бросить. Думал, поболит и пройдет. Как выяснилось, я ужасно заблуждался. Тот месяц, пока он лечился и отсутствовал, я пытался без него прожить. Как думаешь, почему я сменил Порше? Меня везде преследовал его запах. Забыть его оказалось невозможным. Я не справлялся со своими чувствами к нему и каждый сраный день варился в гребаном аду. И нет, Чимин, я не собираюсь и дальше страдать в ломках по нему, — в тоне сквозит раздражение. — Я люблю Техена и не собираюсь больше отказываться от него. Я добьюсь его, чего бы мне это не стоило, — с твердой решительностью. Раз Чонгук что-то вбил себе в голову, он непременно это сделает. Чимин в этом не сомневался.

Он ерзает в его объятиях, и Чонгук крепче стискивает в руках его тело. Чимин, отстранив голову, оглядывается на него, встречаясь с понимающими и в то же время насмешливыми глазами. Чонгуку удается его смутить. Он одним взглядом спокойно напоминает ему, что тот сейчас уютно устроился греться в объятиях альфы, а не просто друга детства.

Чимин в смятении отворачивается, хоть и старается не выдавать своей взволнованности. Чонгук — красивый мужчина с пугающей харизмой, им очень тяжело не впечатлиться, от него всегда веет силой, то спокойной, когда он вот такой вдумчивый и внимательный, то агрессивно разрушительной, когда он способен бывает убить. Чонгук — хищник, но не из той породы, которого можно будет приручить или задобрить, такого по шерсти не погладишь, такому палец в рот не клади, он тебе руку по локоть откусит. Он непредсказуемо опасный зверь, и предугадать, что движет противоречиями Чонгука, давалось невозможным. Нарваться на одержимую любовь такого мужчины — не то, о чем хотелось бы мечтать. И Чимину было жалко Техена. Потому что такие подонки, как Чонгук, глотали таких невинных мальчиков, не прожевывая.

— Ты-то добьешься своего, а как же Техен, он тебя хочет? Сомневаюсь, что да. Тем более, после всего говна, что ты ему сделал.

— Со временем простит, и ему захочется, — без колебаний отрезает Чонгук. — Я для него самый лучший вариант. Я, и никто больше. За мной он всегда будет как за каменной стеной. Я подарю ему сказочную жизнь, у него будет всё, чего он пожелает, ему даже дважды просить не придется. А у меня будет он. И пока он не будет мне сопротивляться, а Техен разумный мальчик, понимает, что лучше против того, кто тебя объективно сильнее, не переть, будет меньше боли и слез. Я окружу его любовью. Да я, блять, готов ради него горы сворачивать, или что там еще делают влюбленные кретины, — усмехается он.

Чимин тоже усмехается, скептически, откидывая голову назад, ему на плечо.

— Ты для этого добродушного мальчика самый лучший вариант? Серьезно? Кто так решил, ты? — его это горько веселит, и он даже коротко смеется. — Ты задушишь его своей любовью, и сказка легко превратится в кошмар. Чонгук, ты чрезмерно ревнив и страшный собственник, думаешь рядом с тобой он сможет жить как в раю? Это с перечнем-то твоих требований? Ты уже сделал его несчастным.

— Вполне можно. Привыкнет. Счастливым я его тоже делал, — толстокожесть Чонгука не пробить. — У него все равно нет выбора. Или я, или снова я.

— Ты конченный мерзавец, — в сердцах произносит Чимин, чем вызывает у Чонгука улыбку.

— Радуйся, что я твой друг, а то бы уже плавал за бортом, — грозится он. Затем, посерьезнев, продолжает: — Если не я, так кто? Вышел бы замуж за какого-нибудь чмошника со средним достатком. И какую убогую жизнь тот подарил бы ему? Оба пахали бы с утра до ночи, чтобы прокормиться, жили бы от выходного к выходному, секс по расписанию дважды в месяц. Про отпуска с работы и говорить бессмысленно. В государственных учреждениях в лучшем случае за год разгуляешься на десять дней, в частных фирмах отгул составляет всего четыре-пять дней, и самый оптимальный вариант, если повезет устроиться на работу в иностранную компанию, две недели. И какая серая жизнь представится тогда Техену? У него же тонкая творческая натура, и он сам пассивной природы. Он тебе не из тех наглых проворных омег, которые везде прорвутся и всё преуспеют. Да ему лень бывает лишний раз напрячься. На любой работе с жестким графиком Техен быстро зачахнет. Он не устойчив к стрессу и чуть что — в спячку впадает как мишка. А что будет, если он еще и в коллектив гиен попадет, его, такого доброго и доверчивого, сразу сожрут. А со мной его ждет сытая обеспеченная жизнь в защите и комфорте. И за жизнь, которую я готов ему предоставить, я требую не так уж много.

— Ты забираешь взамен его свободу. Это не мало! — Чимин, привстав, обескураженно оглядывается на него.

— За всё в этой жизни приходится платить. Ничто не дается просто так, — Чонгук бесстрастно хмыкает, исподлобья на него глядя.

— Ты мыслишь слишком цинично и расчетливо. Тут даже и не пахнет любовью.

— Я прагматик, а не романтик, — ставит точку в их разговоре Чонгук и скидывает его со стола, сам слезая следом. Они и так надолго задержались, пора было вернуться к рыбалке.

***

Чонгук Техену звонит в десять утра, сразу после пробуждения, еще продолжая смаковать остатки откровенно-чувственного сна.

Техен говорит, что днем они сошли на сушу в Бергене, и сейчас он с папой разгуливает по открытой ярмарке. Рассказывает, что вчера в Согнефьорде он увидел Северное сияние, и что это было настолько невообразимо красиво, что он расклеился и заплакал. Признается, что ему понравилось у ледников подкармливать морских котиков, и что они милые создания, не то, что чайки.

— У тебя голос хмельной, — отмечает Чонгук, прерывая его не совсем разборчивый словесный поток.

— А? — запнулся Техен. — Меня в одном из ларьков сидром угостили.

Чонгук привстает, садясь на кровати, и потирает ладонью лицо, отгоняя сон.

— Не ври, для сидра твой голос слишком поплывший.

Техен молчит пару секунд и честно признается.

— Я медового вина сейчас выпил. Тут, рядом с сувенирной, магазин-кафе, где предлагают дегустировать алкогольные напитки с коричневым сыром Брюнуст. У него сладковатый вкус, пробовал такой? Пигли бы, наверное, оценил, надо будет привезти для него.

— И много ты выпил? — голос Чонгука становится тверже.

— La-gom, — коряво произносит Техен, улыбаясь. Чонгук не видит, но чувствует. — Это на шведском. Означает, не слишком много, не слишком мало, а так, чтобы в самый раз.

— Я бы сейчас показал тебе в самый раз, но тебе, малыш, повезло, что ты далеко, — хрипловато усмехается Чонгук, представляя себе шальные глаза мальчишки, его зардевшиеся щеки, губы, что, то и дело дразнятся в улыбке. Техену удавалось сочетать в себе невинную сексуальность. — Ян с тобой? Куда он вообще смотрит?

— А... папа? Он со мной пил.

— Вот знал, что тебя с ним нельзя никуда отпускать, — бухтит Чонгук, вставая и следуя к комоду. Хочется в душ.

— Ч-что? Я не расслышал. Медовое вино та-акое вкусное, Чонгук.

— Пьяный ты медвежонок. Больше не пей. Попробовал и хватит. — Чонгук прижимает телефон к уху плечом и, достав себе полотенце, замирает. — Слышишь меня, пить больше нельзя. Узнаю — и тебе попадет.

— Слышу, слышу... Пить нельзя. Но я ведь еще не успел попробовать аквавита.

(Норвежская водка, которая производится путем перегонки спирта из картофеля, а затем настаивается на пряностях и специях. Считается национальным напитком.)

— Техен! — грозно. — Прифигел малыш такое пить, тебя же моментально вырубит, там не меньше сорока градусов!

Техен на линии копошился и не торопился отвечать, на фоне слышались разные голоса.

— Вя, так пахнет тмином, как это пьют...

— Сейчас же положил на место. С тебя сегодня достаточно алкоголя. Выходи из магазина, — убедительно рявкнул на него Чонгук.

— Тут на фьордах знаешь какой суровый климат, мне сказали — пей, согреешься.

— Соврали. Скандинавы аквавит охлажденным подают.

— А..

— Техен, я начинаю уже злиться!

— По-онял, — тянет он и икает. — Н-не буду больше, ты только не злись. Лучше скажи, что тебе привезти отсюда?

— Себя привези медвежонок. Мне нужен только ты.

***

Вечером того же дня его позвал поучаствовать в спарринге один из тех, кто числился организатором подпольных боев. И что-то дернуло Чонгука сходить, хотя он за последний месяц ни разу не выступал в боях без правил. Но то ли настроение было тяжелым, то ли еще что-то, он согласился пойти.

Ему сразу не понравился партнер по рингу. Слишком по-личному агрессивно он его буравил, разминая кулаки в бинтах. Оказалось, неспроста. Стоило пропустить первый точный удар в живот, Чонгук понял, что-то тут неладно. От внутренних разрывов его спас железно натренированный пресс, зато когда удар пришелся в лицо, и левая скула сразу залилась кровью, он догадался, что под бинтами надет кастет.

— Юнги передал привет, сказал, чтобы не расслаблялся, — ухмыльнулся соперник и, содрав бинт с запястья, показал татуировку якудзы.

Значит, Мин Юнги жив. Дальше бой превратился в сущую мясорубку. Чонгук бился без тормозов, а из ринга их потом выводили поочередно, таща за подмышки, поскольку ноги еле держали.

Следующие два дня он отлеживался у себя в квартире, так как родителям в таком состоянии, когда на его разбитое лицо страшно было смотреть, он не мог показаться. А на третье утро Чонгук привел себя в божеский вид, вырядился красавчиком и, надев черные очки, скрывающие его изуродованный гематомой глаз, поехал встречать Техена в аэропорт Инчхон, по дороге захватив для него букет душистых цветов.

Ян, на выходе заметив его, смерил своими льдистыми глазами, выражая ему всю свою неприязнь, и, попрощавшись с Техеном, сев в такси, уехал.

Чонгук, сделав короткую затяжку, отшвырнул сигарету, поправил у виска металлическую дужку и, подхватив букет, двинулся в сторону мальчишки, что шел к нему, катя за собой чемодан. И дойдя до него, Чонгук крепко обняв, закружил его:

— Я очень скучал, больше никуда тебя не отпущу!

— Ты, главное, сейчас отпусти, а то у меня ребра треснут, — улыбчиво пожаловался Техен, пытаясь выбраться из тесных объятий. Чонгук выпустил его, но только чтобы, накрыв ладонями зардевшееся лицо, засосать в страстный поцелуй.

Оторвавшись от губ, тяжело дыша, он продолжал бездумно поглаживать большими пальцами его щеки, касаясь кончиком своего носа его, жмурился от счастья, с придыханием выдыхая в чужие губы:

— Прямо сейчас меня сносит от переполняющей любви к тебе. Это очень сильно, Техен. Не представляешь насколько...

Техен не представлял. Перспектива быть объектом столь тяжелых чувств пугала.

Положив руки поверх его, он мягко сжал их и отстранил от себя Чонгука, вглядываясь в его лицо с непроницаемо черными очками. Ему шло. Даже будучи побитым, он сохранял эту уверенность в своей привлекательности.

— Что случилось? Ты подрался? — последовало взволнованно.

Чонгук прочел в его глазах искреннее беспокойство, и понимание того, что Техен после всего, что было, все еще может переживать за него, сладкой болью отозвалось в его почерневшей душе. Уголки губ сами поползли наверх. Он снял очки, целиком показывая изуродованную кровоподтеками левую часть лица, куда он больше всего пропускал удары, и задумчиво почесал костяшкой указательного пальца над бровью:

— Так, влез в одну передрягу. Поехали? — Рассказывать ему о подпольных боях он, разумеется, не собирался. Техен забрал букет, что положил поверх багажа, когда они обнимались, а Чонгук подхватил его чемодан.

А уже в машине, пока Чонгук, заводя мотор, развернувшись назад смотрел, как бы аккуратно выехать, не задевая позади впритык припаркованную к нему тачку, Техен, озадаченно закусив губу, обозрел его лицо:

— Это... это, наверное, очень больно...

Чонгук, выехав, оглянулся на него и, спокойно улыбнувшись, потрепал Техена по волосам. У мальчишки был уставший и изможденный вид.

— Нормально. А вот тебе стоит отдохнуть. Доедем домой, примешь душ и ляжешь спать.

— Да, я из-за долгого перелета вообще никакой, еле соображаю.

— Как ты смог уговорить Яна отпустить тебя со мной? Не сказать, что он от меня в восторге.

— Папа ничего не знает о том, что произошло между нами. Я ему ничего не рассказывал. — Техен зевнул и откинул гудящую голову на подголовник. Ужасно хотелось спать. — А там, в Норвегии, я сказал ему, что мы помирились с тобой, и ты заедешь забрать меня из аэропорта. Он ничего на это не ответил. Из-за того, что Ян мне не родной, он сторонится вмешиваться в мои решения. Это не в его характере. Но он против тебя, и он прав, Чонгук. Я не мирился с тобой сам. Это ты заставил меня уступить, не оставив мне выбора.

— Сам не сам — какая разница? Главное помирились, и всё между нами теперь наладится, — повелительным тоном заключил Чонгук и, взяв его руку, требовательно поцеловал в запястье.

Разница была большой. Хорошее не оттесняло плохое, счастливые моменты не стирали чудовищные обиды. Техен всё прекрасно помнил, воспоминания пережитой боли всё еще были живы. И он не знал, сумеет ли он когда-нибудь по-настоящему простить Чонгука и отпустить этот груз, что осел внутри.

— Тебе ведь понравилось путешествовать, в следующий раз полетим вдвоем. Выберешь, в каких странах хочешь побывать, я всё организую.

— Подкупаешь меня?

— Пытаюсь, — усмехнулся Чонгук. — С тобой это сложно сделать.

Когда они добрались до дома, Техен, забрав свой рюкзак с заднего сидения, замялся, не торопясь выходить. Он привез подарки ему, но не решался их отдавать. Слишком ярким пятном в памяти выжжен был тот момент, когда Чонгук, отмахнувшись от его первого презента, ударил его. Каждый раз, когда он вспоминал тот случай, щека вспыхивала фантомной болью. Ему теперь казалось, что из-за пережитой травмы он больше никогда не решится что-либо лично вручать Чонгуку. И осознание этого его уставшее изнурённое сознание пронзило такой грустью, что Техен весь сжался, с трудом сдержав навернувшиеся на глаза слезы.

Чонгук, обратив на него внимание, нахмурился, заметив, что мальчишка расстроенно сник.

— В чем дело?

Отогнав воспоминания, Техен тяжко вздохнул:

— Ничего. Все в порядке. Я просто привез тебе пару вещей оттуда, но, если честно, не знаю теперь, как их тебе дать, потому что... — он повторно вздохнул и когда поднял на него глаза, в них отразился отголосок не зажившей обиды. — Потому что после прошлого раза во мне остался страх. Я знаю, что ты сейчас не поступишь со мной также, но... Это тяжело, Чонгук.

— Не поступлю, Техен. Я больше никогда с тобой так не поступлю, ангелочек, — он притянул его к себе и, приобняв, поцеловал в макушку. — Прости, прости меня... Я много раз делал тебе больно, знаю, но клянусь тебе родителями, ни разу я не упивался твоей болью, я не садист, Техен, я не преследую цели мучить тебя. Я тоже устал от этой неразберихи между нами, думаешь, я не страдаю? Раз я злой, то у меня нет сердца? Просто сдайся мне и доверься. Я всё исправлю.

Довериться было сложно, уж точно не после того, как он спас его от хулиганов, чтобы потом привезти к себе, напоить, накормить и хладнокровно изнасиловать. Техен не верил ему и был без понятия, сколько потребуется времени, чтобы восстановить хотя бы часть доверия. Но было то, что оставалось неизменным, то, что не проходило, то, что бессознательно продолжало кровоточить внутри — это любовь к Чонгуку. Она давила поверх обид, перекрикивала голос разума и рвалась впереди всего. То, что по итогу и заставило сдаться.

Когда Чонгук отстранился от него, Техен бережно погладил его по скуле:

— Пожалуйста, больше не влезай в драки. На тебя больно смотреть.

Такое невозможно было обещать с его вспыльчивым и агрессивным темпераментом, из-за этого Чонгук, явив обаятельный оскал, перевел тему:

— Выкладывай, что ты там мне привез, мышонок.

Техен вытащил из рюкзака подарочный пакет:

— Это свитер из натуральной шерсти с аутентичными орнаментами. В Норвегии такое носить очень модно. Я взял темно-синего цвета, тебе очень подойдет. — Техен засиял квадратной улыбкой, дарить подарки приносило не меньше радости, чем получать их. И пока Чонгук, распаковав, разглядывал крутой свитер, мальчишка протянул ему маленькую коробку:

— Это подвеска, амулет Ороборо, а внутри змеиного кольца приделан наконечник копья Одина. Такого амулета нет, их по отдельности продают, это мне там на заказ сделали, из-за того, что я хотел тебе и то, и другое подарить.

Чонгуку нравились викинги. Он шарил в скандинавской мифологии также хорошо, как и в древнегреческой, но Техен выглядел таким воодушевленным, что захотелось послушать, как он сам интерпретирует свой подарок.

— Гунгнир (копье) считается знаком власти, защиты и авторитета. Убережет тебя от врагов. Кольцо Ороборо является символом вечности, цикличности времени и вроде непрерывного движения. Мастер поведал, что амулет этот оберегает от опасностей и хорошо помогает в достижении намеченных целей. Он еще что-то там говорил, но я, извини, не всё запомнил. Ты рассказывал мне, что у тебя есть много больших амбиций насчет будущего, я учел это, когда выбирал для тебя амулет. Вот. Надеюсь, он принесет тебе удачу в достижении целей.

— Главная цель моей жизни, это ты, любовь моя. Спасибо за подарки. — Чонгук, склонившись к нему, запечатлел поцелуй на его губах.

— Тебе они правда понравились? — Техен взирал на него, распахнув блестящие глаза, готовый уловить любую промелькнувшую эмоцию на его лице. Он сейчас был до того робким и чувствительным, что даже незаметная тень, мелькнувшая в глазах Чонгука, способна была его ранить в самое больное — в незажившую обиду.

— Правда. А знаешь, что я оценил больше всего? — Взгляд Чонгука пылал от любви.

— Что?

— Твое чуткое внимание, Техен. Ради твоего внимания я на все готов.

Техен лукаво покосился на него и выудил из рюкзака еще одну небольшую коробку.

— О-о, ты явно решил сегодня задарить меня подарками, — Чонгук звонко засмеялся с его шкодливого выражения лица.

А тот достал красиво отделанную статуэтку Локи и установил ее на панель приборов.

— Клевая, да? Она с магнитом.

Чонгук прыснул, давя смех:

— Специально решил меня так поддразнить? Забыл, что я в стане Тони Старка?

Техен продолжал шкодливо улыбаться:

— Подумал, тебе больше подходит быть в рядах фанов коварного и изворотливого Локи. Ты же плохиш, как ты вообще можешь любить железного человека? Нет, честно, чего ты смеешься, — и сам тоже не выдержал, заразившись задорным смехом Чонгука, который потирал рукой челюсть, жалуясь на боль, но не мог остановиться из-за пробравшего его приступа.

Правильно говорят, что утробный грудной смех способен вылечить любые невзгоды. Юмор спасал. Нервное напряжение полностью спало, и когда, отсмеявшись, Техен вытер из уголков глаз выступившие слезы, он почувствовал, как ему значительно полегчало на душе.

Чонгук помог ему занести багаж домой, и пока тщательно проверял комнаты — мало ли, за две недели что могло произойти, воров везде хватало — Техен, несмотря на валящую с ног усталость, захватив подарок, купленный для дедушки Пака, побежал забирать у него Тани с Пигли, по которым ужасно соскучился.

***

На следующий день, отдохнувший, в приподнятом настроении, Техен с утра выгулял своего щенка, провел дома уборку, позавтракал и расположился в гостиной. Он везде одернул шторы, пропуская внутрь побольше солнечного света, притащил свой ноутбук с фотоаппаратом, налил себе чаю и сел у журнального столика. Ему удалось сделать отличные фотографии во фьордах, и теперь он хотел продать их в издания, заинтересованные в приобретении таких снимков. Это было не так-то легко сделать, но Техен имел уже подобный опыт и знал популярные фотостоки и несколько весомых интернет площадок, где можно было отыскать потенциального клиента.

Помимо этого, еще в самолете его озарило идеей открыть свой личный канал на ютубе и выставлять туда свои музыкальные ролики. Чонгук ведь был против именно его медийности. А он мог бы снимать себя на камеру, поставив штатив таким образом, чтобы верхняя часть лица не попадала в объектив. Это могло бы даже стать его фишкой. Загадочный саксофонист, скрывающий свою личность. Мысль о том, чтобы начать вести свой канал, так ему понравилась, что он еще тогда решил — как вернется домой, обязательно этим займется. Музыка его всегда вдохновляла, и он горел желанием вернуться к ней. И вот теперь, закончив возиться с фотографиями, несколько из которых он залил в инстаграм, зарекомендовывая себя как фотографа, Техен принялся за свой саксофон, на котором больше месяца не играл.

В середине дня позвонил Чонгук, в своей наглой манере провести допрос, узнать, где он и чем занимается, справиться о его самочувствии и уверенно пофлиртовать через трубку, источая искры любви.

Ближе к вечеру начал накрапывать мелкий дождь, который позже перешел в снег. Техен, лежа на диване, смотрел медленное авторское кино начинающего китайского режиссера с нелинейным повествованием, и по мере того, как на экране главный герой — взрослый мужчина — молчаливо вглядывался вдаль на заснеженные рисовые поля, его под аккомпанемент пронзительно печальной музыки уносило в тяжелое детство, проведенное в отдаленной деревне.

Кадры в его глазах переплетались с собственными детскими воспоминаниями, связанными с их домом в деревне в Кочхане.

Папа с ними никогда не бывал в Тэгу. Каждое лето они ехали туда пожить вдвоем с отцом. Ферму отец после смерти дедушек сразу продал, а вот дом в память о них оставил. По соседству с ними жил дядя Ёнсу, с которым его отец вместе проучился в школе и отслужил в армии. Тот дальше учиться не стал, остался в деревне, помогать родителям с ведением скота, женился, завел четырех детей и был вполне доволен жизнью. С отцом они дружбу никогда не прерывали. Двое старших его детей, омега с альфой, были примерно одного возраста с Техеном. И те дни, что летом они проводили в деревне, Техен подружившись с ними, практически не вылезал из их дома.

Деревенские мальчишки были добры и простодушны. По вечерам они любили, вместе залазив на сеновал, пялиться в звездное небо, и много по наивному мечтать. Днем, еще когда солнце беспощадно жарило, они гоняли по капустным и рисовым полям, затем голышом купались в прохладном пруду с утятами. А когда ссорились по мелочи, маленький альфа грозился пугливому Техену натравить на него гусей с индюками, от которых потом омежка, сверкая пятками, с визгом убегал. По ночам, несмотря на то, что отец ругался, домой спать с собой Техен притаскивал маленького козленка, неуклюже прижимая его к своей груди и клятвенно заверяя, что они вместе с Донхёном помыли и причесали его. Техен обожал козленка, а перед отъездом слезливо умолял дядю Ёнсу не резать его, когда тот подрастет.

После смерти отца Техен в деревне не бывал. Ян работал без отпусков, и у него не находилось времени поехать в Кочхан вместе с ним, а ему самому хоть и очень хотелось туда, но было страшно выбираться в дальний путь одному.

Теперь он уже не был тем маленьким мальчиком. Пережитое этой зимой перевернуло весь его внутренний мир, заставив против воли повзрослеть. Сейчас Техен не боялся собрать вещи и самостоятельно поехать пожить в Тэгу.

До окончания школьных каникул еще оставалась целая неделя, и перспектива провести все это время дома вызвала грусть. На него нахлынуло странное одиночество, от которого захотелось сбежать.

На экране ноутбука ползли титры, осадок от фильма остался неоднозначно тяжелый, за окном падал снег, нагнетая тоску, а внутри веяло ностальгией по проведенному в деревне времени.

Завернувшись в плед и свернувшись калачиком, он потерянно пялился на улицу, титры шли, и музыка продолжала играть... Хоть они и заключили шаткое перемирие с Чонгуком, но что, собственно, от этого изменилось? Техен не знал, что должен чувствовать, как себя с ним вести и как вообще перестать его бояться. Все слишком запуталось.

В конце концов, он решился. Ему хотелось сбежать от себя... но сбегал он от дома. Посмотрев себе билет на скоростной поезд до Тэгу на завтра, он позвонил папе предупредить, что уезжает и остаток каникул проведет в деревне. Тому эта внезапная новость не понравилась, но Ян, списав это на подростковую импульсивность, не стал выступать против. Лишь попросил быть осторожным в пути, постоянно поддерживать с ним связь, а в деревне не ночевать дома одному и лучше оставаться у семьи Ёнсу.

Чонгука Техен набрал уже утром, в такси, по дороге на железнодорожный вокзал, с колотящимся от волнения сердцем, поглядывая на тявкающего Тани, что сидел рядом с ним в переноске.

Чонгук ожидаемо разозлился, однако больше, чем неожиданная новость об отъезде, его выбило из колеи то, что Техен опять нашел повод отдалиться от него. Ссориться не хотелось, но...

— Ты не можешь самолично принимать такое решение! Что значит, тебе захотелось?! Сейчас же возвращайся домой, я тебя никуда не отпускал! — прошипел он в трубку. Чонгук находился не один, с ним были люди, было шумно, и на кого-то из них он там рявкнул «заткнись».

— Чонгук, послушай... — на это было очень трудно сейчас вот так вот решиться, но Техен, перебарывая внутренние страхи перед ним, давал им шанс. — Хочешь... хочешь, поехали со мной? Будет интересно, правда. Не сердись. Я... я подожду тебя на вокзале.

Чонгук молчал, из динамиков доносилось его взбешенное дыхание. Он ненавидел неподчинение, терпеть не мог, когда кто-то шел против его слова, и когда он терял контроль над ситуацией.

— Я не могу сейчас никуда поехать! Завтра у Хосока день рождения, я должен быть в городе. — И даже если не это, он бы все равно не поехал. Чонгук никому не собирался позволять таким образом помыкать собой. Если Техен взаправду хотел отправиться в Тэгу вдвоем, он бы заранее посоветовался с ним, а не предлагал ему в последнюю минуту.

— А-а... — Техен сглотнул, на линии повисла зябкая тишина, которая стремительно заполнилась обидой. И на этот раз обида была двухсторонняя. Чонгук не выбирал между ним и друзьями, но его отказ от поездки с ним, Техен воспринял именно так. Хотя, когда эмоции бы улеглись, спокойно пораздумав, он бы понял, что это вовсе не так, что ситуация сейчас другая, но сейчас... сейчас говорили только задетые чувства. Что насчет Чонгука, в его раздражение примешивалась горечь от понимания того, что из них двоих любит только он один, что Техен совсем не привязан к нему, он не дышит им, не скучает также, не жаждет постоянно быть рядом, что... некая холодность в Техене, его отчужденность, которая могла бы сойти за свободолюбие, всегда будет стоять между ними невидимой стеной, что Чонгук как любил, так и продолжит любить его словно на расстоянии. Потому что он, Чонгук, понятный, прочно стабильный и приземленный, а Техен... он неземной мальчишка, который, только прилетев из заграницы, может вот так вот, ни с того ни с сего, сорваться в другой город, и тебе никогда не понять, что им движет, что творится у него в мыслях и на душе.

— Скажи такси, пусть разворачивает, у меня сейчас дела, вечером зайду к тебе, поговорим, — безапелляционным тоном изрек Чонгук, желая завершить спор.

Когда Техен отвечал, голос его дрожал, ему стоило немало усилий, наступив на горло своему страху, произнести:

— Я поеду в Тэгу. А тебе с друзьями хорошо повеселиться, — и, дав отбой, он оборвал связь.

Чонгук, не двигаясь, с минуту стоял с каменным лицом, до побеления костяшек стискивая корпус телефона, где раздавались гудки. Ему было тяжело, сердце жгла обида, казалось унизительным постоянно бегать за причудливым омегой и вымаливать любовь с послушанием... но он не собирался сдаваться. Если единственный способ удержать Техена при себе — это проявление грубой силы, так тому и быть. Он может любить и за двоих.