ПЫЛАЮЩИЙ

Чонгук проснулся с блаженной улыбкой на губах, потянулся лениво и, напевая себе под нос, направился в ванную принимать прохладный душ. У него было отменное настроение впервые за очень длительное время. Ведь его личный источник света вернулся в школу, а скоро вернется и к нему. Вчера вечером он встречался с другом на Мёндоне, и пока они проходили рядом с киосками, где продаются японские и тайские закуски, запах еды на удивление показался ему чертовски аппетитным. В забегаловке, куда они заскочили, им накрыли сытный стол. Чонгук смаковал пищу, наслаждаясь заново обретенным вкусом еды — вкусом жизни. В нем кипела и бурлила энергия. Он чувствовал себя окрыленным и бессознательно счастливым, словно закинулся амфетамином, о чем, смерив его подозрительным взглядом, осведомился его друг из секции по боксу. Чонгук, краем рта улыбнувшись, отмахнулся от него. Его расширенные зрачки и такое воодушевление было эффектом Техена.

Чонгук почистил зубы, побрился, подмигнул своему привлекательному отражению в зеркале и, дальше мурлыча себе, пошел одеваться. Он не сомневался, что сегодня встретит его в школе. Техен верил ему и боялся, этого было достаточно, чтобы держать человека на привязи. Чонгук знал, что тот не посмеет ослушаться его. Наивный мальчик. Даже немного задело то, что он так легко купился на его дешевый блеф — смог допустить, что альфа, который ревнует его чуть ли не к воздуху, и вправду станет распространять их интимное видео. Которое он, к слову, удалил сразу же по раскрытию спора. Видео, за которое он себя презирал и ненавидел, считая себя бесчестной мразью. Однако малышу Техену совсем необязательно было знать правду. Его неведение несомненно было на руку Чонгуку, готовому любыми, даже низкими и гнусными методами, привязать к себе омегу.

***

Техен бездумно гладит рукава своей рубашки, что выудил в смятом виде из недр шкафа. Распрямляет складки и проходится утюгом по ткани, разглаживая ее, как вдруг замирает. Метка на загривке зудит и чешется. Техен приподнимает руку с горячим утюгом и думает: что будет, если прижечь метку? Раз ее не свести, то ведь можно изуродовать. Он сглатывает, когда приближает утюг к коже и держит его в непосредственной близости от шеи. Спина моментально взмокает. Техен прикрывает глаза, думает: это будет очень больно? Будет ли больнее того, что истязает его изнутри?.. Но стоит кончику утюга коснуться кожи, как он со вскриком роняет его на пол. Затем и сам садится на ковер рядом с кроватью. Времени мало, если будет еще возиться, опоздает на автобус и не успеет к началу первого урока.

«Ты слишком молод, чтобы позволить миру себя сломать» — подавленно напоминает себе свой же девиз Техен. Если бы он мог, он бы улыбнулся с иронией, а были бы силы, то посмеялся бы над собой. Когда-то он этими своими мыслями доверчиво делился с Чонгуком. Тот его выслушал, взял на заметку... и сломал.

Техен никак не смог внятно объяснить Яну, почему не может перевестись в другую школу. Он, бледный и расстроенный, сказал лишь, что он остается, попросив папу не вмешиваться в это дело, потому что Ян сразу понял — это Чонгук как-то сумел воздействовать на его решение. Омега порывался пойти поговорить с ним, выяснить, в чем дело, что этот урод хочет от мальчишки, который только сумел оправиться. Но Техен так сильно боялся того, что Чонгук может разозлиться и злопамятно потом отомстить Яну, или и вовсе показать ему их видео, что со слезами на глазах упросил папу не делать этого, пообещав, что с ним все будет нормально, он со всем справится.

В это тяжело верилось. Ян хотел настоять на своем и забрать его документы, но Техен так отчаянно и жалостливо просил, что Ян понял: этот ублюдок явно чем-то ему угрожает. Однако ничего невозможно было сделать. Сколько бы он Техена не уговаривал, успокаивал и говорил, что рядом, поддержит, не даст в обиду, заступится за него и ему не стоит так бояться Чонгука, напуганный мальчишка твердо решил никуда не переводиться. Яну ничего не оставалось кроме как обнять его и напомнить, что он рядом, Техен всегда может на него положиться.

В школу он плелся как на каторгу, с хмурым лицом и отвратительным настроением, готовясь к чему угодно, но никак не спокойному дню. Он думал, Чонгук будет доставать его и дергать за ниточки, открыто примеряя на нем образ игрушки, но за весь день альфа ни разу не объявился. Может, Техен и увидел бы его, заходи на большой перемене в столовую, но он из класса вообще не выбирался, без охоты общаясь с одноклассниками и пропуская мимо ушей особо щекотливые вопросы про их отношения с Чонгуком.

Он даже немного удивился, когда после последнего урока, с волнением выглянув в коридор, привычно ожидая увидеть альфу — ведь тот всегда заходил забирать его — не обнаружил того. Техен, все также осторожничая, последовал из школы во двор, все время оглядываясь по сторонам, пока не дошел до остановки. И только там напряжение потихонечку отпустило. Выдохнув, он сел на скамейку и, малость воспрянув духом, принялся свободно болтать ногами, как ребенок.

Неподалёку тормознувший у обочины белый внедорожник Техен заметил, но не обратил внимания. А Чонгук, терпеливо следивший за ним из машины, дождался пока мальчишка сядет в автобус, и поехал за ним.

Второй день прошел в школе идентично первому дню. И Техен, после занятий торопившийся на репетицию домой к Майку, по телефону заверил Яна, что с ним все хорошо, никто его не обижает, а самого Чонгука за эти два дня он даже не видел.

На следующий день на уроке физкультуры их вывели на стадион размяться. Футбольное поле было очерчено беговой дорожкой, и учитель собирался устроить классу соревнования по бегу.

Только поле было не пустым, драконы проходили командную тренировку. Чонгук, заметив приход 10а, бросил упражнения и, взяв себе передышку, присмотрелся, пытаясь выцепить из толпы Техена. Мальчишка, переодетый в спортивную форму ядовито-желтого цвета, как унылый цыпленок плелся позади всех. Уныло — потому что он недолюбливал спорт и ленился лишний раз напрягаться.

Губы Чонгука дернула улыбка, когда он, оглядывая его, сделал глоток и, внезапно словив на себе ответный взгляд омежки, закашлялся. Техен не сразу отвел от него глаза: спокойно разглядывал его, не нервничая, не торопясь перевести внимание или опустить голову. Но когда он все же это сделал, Чонгук огорченно понял — Техен больше на него не посмотрит.

Следующий час омежка лениво дурачился с одноклассниками, срывая занятие, а те и рады были поддаться игривому настроению Техена. Мальчишка их далеко не всегда радовал своим вниманием. Техен много по-ребячески капризничал, смешно гримасничал, упрямо отлынивая от упражнений, зарядку делал кое-как или по-своему, пропуская мимо ушей замечания тренера. На турнике повис две секунды, не попробовав даже подтянуться, прыгать на скакалке отказался, от соревнований по бегу тем более, обруч не вращал — у него ребра только зажили, в волейбол не сыграл — с пальцев фиксаторы недавно сняли, да и у него слабые сосуды в носу, попадет мяч в лицо, так жди сразу кровавый фонтан. Тренер выслушал его отговорки, устал делать ему замечания и, посмеявшись над очередной его выходкой, отпустил с урока. Вообще, их преподаватель по физкультуре хороший мужик. И Техена любит, как и остальные учителя. Одаренный ребенок, мозгастый, а такие всегда ленивы до спорта. Тренер понимал и на Техена особо не давил.

У Чонгука, не сводящего с него потемневшего взора, в груди возгорались одни пожары. Техен казался таким свободным, непринужденным и беззаботным, пока игрался в догонялки со своими одноклассниками. А Чонгук стискивал кулаки и агрессивно наблюдал за тем, как тот дурачился, убегая от одного из ребят, пытающегося в отместку за то, что тот облил его водой, бутылку ему за шиворот залить. 10а было весело, а Техену, так и не глянувшему в его сторону, никакого дела до него не было. Зато альфы из его класса, натолкнувшись на разъярённого свидетеля их веселья, сразу сбавили обороты, отходя от чужого омежки. Ревность душила Чонгука. Пространство сужалось до одной желтой точки с блестящими на солнце кудрями. Становилось до того паршиво, что хоть голыми руками вынимай из него душу. Внутри веяло невыносимой тоской по нему, а злость заволакивала разум. Будь его воля, он бы в асфальт закатал всех альф в периметре от омеги, чтобы никто не смел глазеть на него и улыбаться ему.

— Чон, хватит прохлаждаться! — позвал его проницательный тренер, который легко смекнул — еще немного, и Чон из-за своей омеги полезет сейчас в драку с парнями из 10а.

— Иду, — сердито бросил тот, стянув с шеи полотенце. Чонгук швырнул его в спортивную сумку и присоединился к команде за комплексными тренировками. Где занимался как сумасшедший, намеренно истязая и выматывая себя сложными физическими нагрузками.

А Техен, наигравшись и устав от всеобщего внимания, отошел посидеть на скамейке рядом с Кингом. Кинг — их серый стадионный кот. Большой и толстенький, но еду никогда не клянчит, гордый, еще и страшный недотрога, не факт, что вообще даст притронуться к своей шерсти. Обычно величественно сидит, то на трибунах, то на скамейке для запасных, взирает на всех воинственно, а иногда и с презрением. Техен переглянулся с котом, а потом осторожно потрепал его за ушком, боясь, что тот сейчас цапнет его лапкой. Осмелев, он погладил его ладошкой и по голове. А Кинг что-то подозрительно добрый был, не возникал. Смотрел внимательно, даже отпустил ему разочек вялое «мяу». Видел куда больше и по-котячьему сочувствовал мальчику.

А уже внутри школы Чонгук, встретив по пути того альфу, что, как ему показалось, излишне липнул к Техену на физкультуре, плечом сшиб его, да так сильно, что того с силой припечатало в стену, выбивая дух. Чон угрожающе оскалился, нависнув над ним:

— Смотри куда прешь, чтобы потом тебе мозги не вышибли!

***

После школы они снова собираются у Майка отрепетировать их партию на фестивале. Позже перекусывают вместе с пивком, и поздно вечером, за неклеящейся беседой, Бао провожает Техена до остановки, где сажает в автобус. Ежась от холода и сунув руки в карманы узких джинс, он дожидается, пока тот двинется в путь, и почему-то еще несколько минут глядит вслед, до тех пор, пока синий автобус, заклеенный рекламными баннерами БТС, не исчезает за поворотом. Вроде бы, пора уже свыкнуться с мыслью, что этот омега никогда уже не будет его... Между ними шесть лет разницы, и еще на шесть световых лет мальчик непостижимо отдален от него. Он — его самая красивая несбыточная мечта.

По дороге, слушая в наушниках демоверсию их музыки, Техен листает фотографии на телефоне. Джон его щелкал на камеру, пока он играл на саксофоне, ему понравилась широкая футболка на нем с принтом Ван Гога, под которым шла надпись:

«Я уехал в провинцию, начал рисовать подсолнухи и пить вино, чтобы не сойти с ума от влюбленности в тебя, но ничего не помогло».

Выбрав одну удачную, он обрабатывает ее, хочет скинуть в инстаграм, но сам не замечает, как несколько раз вчитавшись в слова на своей же одежде, роняет слезу. Размазывает ее подушечкой пальца по своему изображению на экране — «...чтобы не сойти с ума от влюбленности в тебя, но ничего не помогло, Чонгук. Не помогает, от тебя нет спасения» — и, не став ничего публиковать, убирает телефон в карман.

Перед сном он по видео-звонку болтает с папой. За блеклой улыбкой усиленно изображая жизнедеятельность. Ян не то, чтобы верит, но Техен заверяет, что в школе у него все хорошо.

Утром, что стало уже привычным с тех пор, как его выписали из клиники, он просыпается абсолютно разбитым, пялится в потолок с минуту, пытаясь переосмыслить свое безрадостное существование и, прислушиваясь к лаю Тани, забежавшего к нему в спальню, через «не хочу» встает. По пути на учебу он напоминает себе, что сегодня пятница, а значит впереди два дня выходных, он успеет вдоволь выспаться и, может, даже сумеет немного отдохнуть от мыслей о Чонгуке.

И вроде даже проходит неплохой день, под конец недели у ребят в классе всегда бывает хорошее настроение, те много шумят, делятся планами на выходные, зовут и Техена сходить с ними покататься на льду на площади Соуль-кванджан, но у него в субботу плотная репетиция, а в воскресенье джаз-фестиваль. Техен благодарит их за предложение присоединиться к ним и вежливо отказывается.

В столовой он ест один, сразу после второго урока, чтобы не оставаться на большую перемену и ни с кем там не сталкиваться.

Но Чонгук сам находит его после уроков в коридоре, пока мальчишка медленно плетется к выходу за толпой учеников, торопящихся покинуть школу. Он ловит его сзади и бесцеремонно заключает в свои объятия, заставляя затормозить. Техен, застигнутый врасплох, испугано вздрагивает, выпуская из руки лямку рюкзака. Дыхание спирает, он не шевелится, слыша, как Чонгук шумно втягивает воздух у его затылка, по которому сразу вниз рассыпались мурашки. Сердцебиение альфы почему-то отдается у него внутри. Время тянется, коридор пустеет. Чонгук разворачивает его к себе и, ни секунды немедля, подхватив за талию, вжимает в себя, накрывая губы отчаянным поцелуем. И целует с такой грубой силой, сдавливая рукой затылок, что Техен стонет от боли, терпит и ждет, когда Чонгук, насытившись, отпустит. Он не вырывается, никаких попыток сопротивления не предпринимает. Надоумлен уже прежним опытом, альфу его жалкие трепыхания только распалят и раззадорят. Но и на поцелуй не отвечает, а Чонгук упорно толкается внутрь его рта влажным языком, тихо рычит, посасывает его губы, запускает пальцы в мягкие волосы, собирая их в кулак, и, дурея, сильнее стискивает в объятиях, чтобы хоть как-то суметь заткнуть этот сводящий с ума голод по нему.

С трудом оторвавшись от него, он жмурится, пытаясь обуздать эту неукротимую страсть. Заглядывает в... неожиданно спокойные, несколько даже безразличные глаза Техена, смотрящие сейчас с хорошо подавляемой раздражительностью — уж лучше бы тот ударил его. Чонгук отпускает его. Расстроенного вида не подает, но Техену удается поймать то, как на мгновение болезненно дрогнуло его лицо. Чонгук, сдержав эмоции, поднимает с пола рюкзак мальчика, но не торопится протягивать ему. Оценив вид за окном, где разворачивается снежная метель, он осевшим голосом говорит:

— Могу подвезти тебя до дома. Автобусы в такую погоду с задержкой ходят.

Техен, сначала растерявшись, а потом занервничав, молчит. Он спрашивает или утверждает? Если сейчас отказать, то Чонгук как обычно надавит? Вспомнит ему их видео и напомнит про шантаж? Что он вообще должен сейчас сказать, чтобы избежать очередной грязи с его стороны?

А Чонгук, решив вопрос за него, хватает за руку и ведет к выходу.

И на этот раз, расстроившись, подавленно сникает уже Техен. Свобода продлилась недолго. Внедорожник, куда сажает его Чонгук, мальчишка сразу узнает. Он несколько раз видел эту машину у своего дома. Получается, тот все это время следил за ним. Почему-то, это даже не удивляет.

Всю дорогу Техен сидит как на иголках, а Чонгук ни разу не предпринимает попытки заговорить с ним. Сосредоточенно ведёт, сбавив скорость из-за гололеда, хрустит шеей, сминает руль, курит на светофоре, морщится, когда фильтр тлеет и обжигает пальцы, стряхивает пепел и, сделав короткую затяжку, швыряет сигарету на дорогу... а Техену кажется, что все эти обычные движения его пропитаны глухим одиночеством. Он вдруг осознает — мысль эта всплывает сама по себе: Чонгук жесток в первую очередь к себе.

Когда они, подъехав к его дому, тормозят у лужайки, прежде чем выйти, Техен, решившись спрашивает:

— Если бы я отказался... ты бы все равно настоял?

— Нет, не стал бы, — устало звучит в ответ. Чонгук врет, не оборачивается к нему, трижды барабанит пальцами по рулю.

Техен прерывисто выдыхает:

— Значит, я мог...

— Да, ты мог, — перебивают его.

Ему не верится. Наверное, это очередная манипулятивная игра, чтобы запутать его.

— Хорошо. Я пойду? — колеблясь.

— Иди, — все также не оборачиваясь к нему.

Техен, забрав рюкзак, тянется к ручке двери:

— Спасибо, что довез меня, — потому что воспитание превыше всего. Техен прирожденный аристократ. На грубость грубостью никогда не ответит. Не закатит истерик, до дешевых выяснений отношений не опустится. Ни одного оскорбления от него не услышишь, он всегда сдержан — самообладания не теряет. Техен остается собой — его маленьким благородным принцем. И по мере того, как растет к нему уважение, пропорционально растет презрение к себе.

— Езжай осторожнее, — произносит он как раньше. И это тоже добивает.

Чонгук кивает, ждет, пока мальчишка зайдет в дом, и лишь потом уезжает.

***

Перед выступлением, в гримерке Техен зовет Джона в сторонку и просит заклеить пластырем ему плечо. Будь середина недели, он бы перед приездом сюда заскочил в школьный медпункт, а так, у него некому было просить помощи. А вправленное плечо от нагрузки болело. Просить Майка или Бао о таком он бы не стал, Джон был единственным, кто не видел в нем омегу, и, тем не менее, по пояс раздеваться даже перед ним было не по себе. Хоть Джон и старался за процедурой не смущать его. Закончив, он положил ладони на его плечи и, мягко сжав, спросил, все ли с ним в порядке. Он не справлялся о самочувствии. Вопрос был о другом. Пластырем рваные душевные раны невозможно было заклеить. А Техен сильно изменился с тех пор, как вернулся в группу.

Зал был переполнен людьми, когда они вышли на сцену и заняли свои места под слепящий свет прожекторов. Техен почувствовал, что скучал по этим сильным эмоциям. Они начали исполнение с кавер-песни, что приготовили для разогрева. Публика оживилась, втянулась, их начали подбадривать и поддерживать криками и свистами. Закончив свою партию на саксофоне, он подошел ближе к краю сцены захватить бутылку воды, как один из прожекторов, гуляющих по залу, осветил того, от которого сердце в груди, пропустив удар, замерло. Чонгук пришел. Он был там. Стоял посередине площадки: видный, высокий, в черной рубашке, со спадающими на лоб смоляными волосами и угольными глазами, отражающими непроглядную тьму его порочной души.

Он отличался от всех своей опасной харизмой. Казалось, он возвышался над всеми внутри невидимого круга, куда не могли вступить другие. Его тяжелый, немигающий взгляд был направлен на одного Техена. Если бы Чонгук мог, он сжег бы всё вокруг, чтобы оставить их вдвоем наедине.

Пустота внутри стремительно заполнилась водой и пошла беспокойной рябью. Техен разволновался, весь вспотел и покрылся мурашками. И не за себя так страшно стало, а за ребят. Совсем не хотелось, чтобы те снова из-за него пострадали. Последнюю композицию он завершал по памяти, на автомате доигрывая свою партию. По окончании выступления во всем зале ненадолго зажегся свет, группа, держась за руки, поклонилась толпе. Техен судорожно рыскал по публике. Чонгука среди них уже не было. Он его не застал и за кулисами.

Никому не став про него ничего говорить, чтобы не тревожить, Техен переоделся и, отказавшись остаться с ребятами дослушивать исполнение других коллективов, вызвал себе такси и через задний выход выбрался на улицу. Боязливо оглядываясь вокруг, он уселся в машину. Всю дорогу его преследовало ощущение, что за ним следят. А уже дома, запершись на все замки, Техен стек по двери вниз и обнял себя руками. Он так устал. У него совсем не осталось сил. Если бы только можно было оставить себя Чонгуку и сбежать затем от самого себя... Техен бы обязательно убежал от них в иную реальность.

Ночью ему снились кошмары, где у него был один-единственный палач. Проснулся он поздним утром, весь в поту, парализованный от страха. Проспав к началу первого урока, он, торопливо собравшись, побежал на второй. А после звонка, когда он заглянул в свой шкафчик, нашел запихнутый туда букет с пионами и коробку шоколадных мармеладок, с открыткой:

«Ты вчера сиял на сцене ярче всех звезд мира. Такой красивый и такой особенный... Я ревную, малыш, дышу тобой и все еще эгоистично хочу тебя только для себя одного!»

Техен забирает цветы с коробкой, садится в углу за шкафчиками, подальше от чужих глаз, и, поедая конфеты, думает, что совсем запутался. Он окончательно перестал понимать Чонгука. Чего тот добивается, что он задумал? Такая ужасная неопределенность изводила, отбирая последние крупицы сил...

Когда он спускается в столовую взять себе чаю, то, не дойдя до конца коридора, видит, как оттуда, громко смеясь, выходит Хосок, а за ним Чимин и остальные. У них у всех отличное настроение, они шутят, кидаются словами, виснут друг на друге, и даже Чонгук широко улыбается, что-то показывая Намджуну в телефоне. Техен прячется за стеной, чтобы не пересекаться с ними, ждет, пока они уйдут, и только потом заходит в столовую. Берет себе чай, почему-то руки при этом подрагивают, садится за одиноким столиком и, когда пытается сделать глоток, то понимает, что комок, застрявший в горле, не проглотить. Слишком живы воспоминания о том страшном дне, что он пережил по вине этих людей, которых наивно считал за своих друзей.

Техен не видел Юнги в школе с тех пор, как вернулся, но слышал от якудз в классе, что тому не до учебы, у него серьезные проблемы с японскими якудзами, и Мин занят их решением.

Зато видит во вторник утром, не успев еще забежать внутрь школы.

Два черных Лексуса останавливаются у дороги, и из салона выходит сначала Юнги в темном костюме с тонким галстуком, сидящем на нем как влитой, в лакированных туфлях и с аккуратно уложенными волосами, максимально серьезный и собранный. За ним появляется и его отец в строгом пальто с шарфом.

Переговариваясь между собой, они проходят вперед, и Юнги, заметив идущего неподалеку от них Техена, коротко кивает ему в знак приветствия. Тот опешив, бегло озирается, думая, может позади него якудза какой, но он один, и получается, Мин здоровался с ним. Техен, разморозившись, сразу кланяется в ответ. Удивляясь тому, что Юнги вообще обратил на него внимание, будучи занятым разговором с отцом, который, к слову, выглядел довольно напряженным. Они заходят в здание, следуя в сторону кабинета директора, пока все вокруг, обомлев, провожают их взглядами. Ученики конечно позабыли о том, что Мин Юнги — главарь якудз, сын мультимиллионера, голубых кровей, потомок правящей династии Мин. А не просто гроза школы, наводящий ужас своей безжалостностью, неотесанный хулиган, с наполовину татуированным телом, разгуливающий в однотипных футболках с Лорном Мальво — психопатом, чью философию чтит. Омеги, что были втайне — потому что кишка тонка признаться главарю якудз в чувствах — влюблены в него, мечтательно повздыхали ему вслед. Такого Мин Юнги они видели в первый раз.

Полчаса пробыв внутри, семейство Мин вместе с Сухваном расселись по машинам и покинули владения школы. «Важные дела у семьи Минов» — подумали все.

На уроке классный руководитель поздравил их с предстоящим праздником и пожелал детям продуктивно провести рождественские каникулы. Все радовались не празднику, а каникулам, разумеется. Техен всеобщего веселья не разделял. После смерти папы они с отцом рождество больше не отмечали и каждый год, двадцать шестого декабря поминали папу, неся ему любимые цветы на кладбище. А после смерти отца Техен брал цветы и ходил туда уже один. На выходе у кладбища исправно делая пожертвования в ящики помощи для малоимущих из карманных денег, которые он специально для этого откладывал.

— По поверьям, если альфа, поставивший метку, умирает молодым, то в течение пяти лет его запах с омеги вместе с меткой медленно сходит, оставляя на коже лишь слабый след. — Югем сел поудобнее, привалившись спиной к стене и подогнув под себя одну ногу. — Хей, Ким, я для тебя вообще-то читаю, — оторвавшись от смартфона, он недовольно глянул на позади сидевшего Техена, что карандашом изрисовывал последнюю страницу своей тетради. Тот задрал голову, и на его лицо наползла слабая улыбка. Югем остался довольным и продолжил: — А вот это уже не самое приятное поверье. Глянь, тут говорится, что некоторые альфы и после смерти не оставляли в покое своего суженного, и, в итоге, омеги умирали вслед за ними при странных обстоятельствах. У меня аж мурашки пошли...

Техен улыбнулся уже шире, не отвлекаясь от своего занятия.

— Ты совсем дурак, Ким, зачем только согласился на метку, — вздохнул омега.

— Я не соглашался.

Югем, поняв, что к чему, взгрустнул, затем, полистав в телефоне школьные новости в группе, удивился:

— Слушай, вас в пятницу с Чоном целующимися видели, вы помирились с ним? А почему он тебя тогда с собой в Европу не взял? Странные у вас отношения, однако...

Техен замирает с карандашом в руке, давит грифелем в бумагу, ломая кончик:

— В Европу?

Югем недоумевает:

— Ну да. Подожди, так ты не знал про это? Чон сегодня вместе со своими друзьями укатил в Данию.

«— Спор ты честно выиграл. Как и договаривались, с нас твои расходы на поездку в Европу. Ты добился того, чего хотел. Теперь, надеюсь, с мальчишкой покончено?»

Значит, Чонгук все же уехал с ними в Европу... Техен в тот день мог умереть под машиной из-за их предательства, а они... неужели совсем не сожалеют, неужели совесть их вообще не трогает?! Цинизма и наглости Чонгуку не занимать. Техена поражала его беспощадность. Вчера он, значит, оставляет ему цветы с запиской, где говорит, что дышит им, а сегодня, как ни в чем не бывало, улетает отдыхать за деньги, выигранные за счет... Неужели Чонгук всегда был таким бездушным подонком?.. Любовь оказалась слишком слепа. Господи, какая невыносимая несправедливость!

Югем еще что-то бубнит, даже тормошит его за плечо, пытаясь добиться реакции, а у Техена от боли шумит в голове и колет в глазах. Он, бледный как мел, встает с места и выбирается из класса, несмотря на то, что его окликает преподаватель, после звонка на урок зашедший в кабинет. Запершись в кабинке туалета, он опускает крышку унитаза и, сев на нее, обхватывает руками голову. Боль пронзает сознание, тошнотой скручивая желудок... события того дня накрывают его разрушительной волной. Он не хотел думать о том, что пережил в баскетбольном зале, не желал ничего вспоминать, стараясь отодвинуть ужасающие картины того дня как можно дальше, пытался все забыть... вот почему никому и слова о произошедшем не вымолвил. Но теперь понимал, что если не вырвет эту боль из себя, то обида, подобно раковым клеткам, его разъест.

Вернувшись в класс, он забирает рюкзак с вещами и, извинившись за свое плохое самочувствие, уходит домой. Сам не понимает, как в тумане добирается до места и, на пороге сняв обувь и сбросив с себя сумку с курткой, идет в спальню. Не меняя одежду, он забирается в холодную кровать и, укрыв себя одеялом, трясется под ним, поджимая к себе колени. У него скачет температура, тело лихорадит, боль давит на затылок, пульсацией распространяясь по всем мозгам, Техен дышит через раз и даже думает вызвать скорую, но лицо орошают сначала беззвучные слезы, а затем его прорывает на задушенный рёв. И по мере того, как он надрывно рыдает, икая и всхлипывая, боль отступает...обессиленное сознание проваливается в беспамятное забвение.

На рождество он не вылезает из постели до полудня, температурит, шмыгает отекшим носом и понимает, что заболел.

«— Мы болеем только тогда, когда болит наша душа. Потому что нас обидели, а мы с этой обидой не справились, запихнули ее в дальний уголок души, побежав дальше по своим делам, а она там осталась, загнила, пустила ростки, и как итог заболело наше тело. Не молчи о своей обиде. Вырви наружу все то, что причиняет тебе боль, и дай себе выздороветь»

Техен вспоминает слова медбрата, что был к нему очень добр, и решает завтра на могиле родителей всё им рассказать. После чего, держась на ногах на одном честном слове, закидывается таблетками, пьет горячий травяной чай и едет отыгрывать с группой на праздничном мероприятии, что устраивало руководство музыкальной школы.

Утром следующего дня, еще не успев раскиснуть, он подбирает сопли и, тепло одевшись, вызывает себе такси до центрального кладбища.

А уже сидя на выступе рядом с могилой папы, ежится от противного моросящего снега с пронизывающим холодом, прячет замерзшие руки в карманы пальто, а нос в вязанный шарфик, обмотанный вокруг шеи, и тихо выбалтывает из себя всё, что Чонгук с ним сделал. Ничего не утаивает, плачет, удивляясь тому, откуда еще берутся слезы — казалось, позавчера всё выплакал. Но оказывается, боли в нем скопилось так много, что сколько не обличай в слезах, не удавалось утихомирить кровоточащую внутри обиду.

На выходе, когда он подходит к ящикам помощи сделать пожертвование, то замечает пожилого дедушку, одиноко сидящего на каменном парапете под елью. У Техена екает сердце от его бедного, совсем уж отчаявшегося вида. Передумав бросать деньги в ящик, он подбегает к старику, кланяется низко и, поздравив с рождеством, отдает ему всю сумму. Затем, стянув с шеи свой теплый шарфик, протягивает и его:

— Это подарок, дедушка, — мягко улыбается он, и глаза сверкают от накативших слез, потому что добродушное лицо дедушки трогательно озаряется искренней и благодарной улыбкой в ответ.

Пробыв на кладбище больше двух часов, Техен совсем промерз. У него снова высоко поднялась температура, лихорадило так, что зуб на зуб не попадал. Тем не менее, когда он садится на выходе в вовремя подвернувшееся такси, то, нырнув в теплый пригретый салон автомобиля, чувствует большое облегчение. С души словно спала глыба льда, отчего стало значительно легче... Техен рукавом пальто протирает запотевшее окно и, глянув в него, продолжает улыбаться себе той особенной квадратной улыбкой, отражающей его внутренний свет, мысленно обещая родителям, что с ним все будет хорошо, он найдет в себе силы выстоять перед трудностями жизни. Мир не состоит из одного зла, а люди не делятся на Чонгука с Юнги, и в школе этой учиться осталось не вечно, к тому же, у Чонгука следующий класс будет выпускным. Он наберется терпения и со всем справится.

Техен всё заметил: Чонгук снял его фенечку с запястья, поменял портмоне, сменил Порше, где омежка доверчиво отдавался ему... Альфа не был похож на того, кто хотя бы немного раскаивается в содеянном. Он вовсе не сожалел. Чонгук пытался вычеркнуть его из своей жизни. Пытался, но видимо еще не до конца наигрался, раз принялся добивать его шантажом.

А дальше... Чонгук ведь говорил, что Техен для него всего лишь игрушка, значит, как наиграется, оставит его в покое. Все равно большего зла, чем метка, он уже не мог ему причинить. С этой меткой он обрек его на пожизненное одиночество, но и это было не страшно — вряд ли после того, как Чонгук с ним обошелся и какую тяжелую психологическую травму ему нанес, Техен смог бы и захотел в будущем дать шанс другому альфе.

А так... у него есть Ян, его любимый щеночек Ентан, он получит образование, заведет новых друзей, начнет работать. Скопив денег, купит себе скромненькую машину, продолжит заниматься музыкой и выступать, слетает на карнавал в Рио-де-Жанейро, может, даже выставку своих фотографий потом откроет. Когда-нибудь он разлюбит Чонгука, хоть и никогда не сумеет его забыть. Он будет жить полноценной жизнью, будет совершать много добра и радоваться каждой мелочи. Он не заболеет депрессией, не уйдет из жизни, как это сделал его родной папа. С ним все будет в порядке, ведь для него уже наступал конец света, а он его пережил.

Ну а если после двадцати он внезапно подхватит какую-нибудь смертельную болячку, и ему, уже не по своей воле, рано придется распрощаться с жизнью, то, умирая, он все равно не будет грустить и ни о чем сожалеть... Это жизнь, в ней всякое случается, с ней невозможно бороться, реальность не оправдывает ожиданий, течение жизни ведет каждого по предначертанному ему руслу, человек не строит свою судьбу. Единственное, что ему остается, это, абстрагируясь от внешней боли, принимать свою жизнь такой, какая она есть, за невозможностью изменить то, что нам не поддается, как учил тому Ницше.

Техен разрисовал заново запотевшее от его горячего дыхания стекло и, достав телефон, на волне накатившего воодушевления, набрал Яну большое сообщение, в котором написал, что любит его и ценит всё, что тот для него делает.

***

Восьмичасовая разница в поясах, изнурительный перелет в четырнадцать с половиной часов с пересадкой в Хельсинки, выжали из ребят все соки. И как только они прибыли в свой отель в Копенгагене, оставив багаж внизу беллбою, сразу разбрелись по номерам, отсыпаться до ужина.

Комнаты у всех находились на одном этаже, и Чонгук, что следовал рядом с Чимином позади Намджуна с Сидом, держащихся за руки, заметил, как скисло лицо Чимина. Он лишь на минуту попытался представить себе, каково это, когда ты вот так по пятам ходишь за любимым, а он перед самым твоим носом запирается в номере с другим, с тем, кого предпочел тебе, и ты наверняка знаешь, чем они там собираются заняться — это же Намджун, у него член всегда в рабочем состоянии, и плевать, что уставший в хлам. Чонгук представил, и у него глаза моментально кровью налились. Случись такое с ним, он сначала размозжил бы голову тому сучаре, что посмел сунуться к его омеге, а потом разорвал бы на куски и самого Техена.

Мда, у Чимина ситуация обстояла конечно несколько иначе, но...

— Надумаешь его убить, намекни, я помогу, — хлопнул он по плечу Чимина, подмигнув ему.

Намджун, услышав, обернулся к ним, заинтересованно изогнув бровь.

Чимин, глянув на Чонгука, с лукавым прищуром усмехнулся, а затем, опустив голову, коротко рассмеялся.

Ужинали они в лучшем ресторане мира — в «НОМА». Столик там Сид забронировал им еще когда взяли билеты в Копенгаген. Хотя обычно, чтобы суметь там пообедать или поужинать, берут резервацию сильно загодя, иногда даже за три месяца. А если гость в указанное время не приходил, с его счета снимались сто евро штрафных.

В просторном тихом зале с кирпичными стенами, оформленном в нордическом стиле, среди темной мебели и звериных шкур, они заняли стол на шестерых. И в течение трех часов персонал двадцать раз подменял им креативные блюда, пропуская их через этакое интерактивное гастрономическое шоу. Ребята вкусно наелись, напились вина, оживились, от души разболтались, пошутили, посмеялись и, заплатив с человека свыше четыреста пятьдесят евро, отправились поглазеть на город со смотровой площадки при башне Ратуша.

Лифта там не было, и на сто пятиметровую башню нужно было переться пешком. Чонгук, легко взбегая по ступенькам вверх, подумал, что будь с ним сейчас его неповоротливый медвежонок, он бы, услышав про триста ступенек, лениво послал бы и башню, и его — Чонгука, куда подальше. Но Чонгук бы не отступил и дотащил бы его наверх на спине. Мысли о Техене отзывались любовью в душе, отмечаясь пьяной замысловатой улыбкой на губах.

Наглядевшись на город сверху, веселые и охмелевшие, они решили пройтись по Строгет — самой длинной и старой пешеходной улице Европы. Только там жизнь била ключом сутки напролет. Намджун с Сидом, отыскав поблизости открытый выставочный центр, забежали туда осмотреться, условившись с остальными после этого вместе собраться в баре. Хосок с Сокджином задержались на голубиной площади с огромной новогодней ёлкой, послушать уличных музыкантов, а Чонгук с Чимином под звон рождественских колоколов, доносившихся со старинной церкви неподалеку, поплелись дальше по оживленным узким улочкам. Нагулявшись, они вышли на дорогу, вдоль которой кишели кафе, ресторанчики, лавки всех сортов, и Чимин, с трудом отыскав свободный столик в одном из них, уселся с экскурсионными буклетами, а Чонгук пошел брать им кофе.

Он заказал им обоим по макиато, а когда бариста с фломастером в руках спросил имена, Чонгука заклинило в воспоминаниях.

Техен рядом с ним оглядывается и с деланной серьезностью заявляет:

— Пишите, Ренуар, — скользит по нему задумчивым взглядом и невозмутимо выдает, — а моего друга — Мартин.

Чонгук, кашлянув, давится смехом.

Чуть позже он ставит перед Чимином на стол бумажный стаканчик, где размашистым почерком выведено Ренуар. Поставив свой с «Мартином» рядом, щелкает их на камеру и скидывает Техену в инстаграме на личку с пометкой: «скучаю...». Ждет, когда появится «просмотрено», и, не дождавшись, выключает телефон. Настроение съезжает вниз. Чимин выпивает свое макиато, жмурится от крепкого вкуса и сует ему под нос буклет с каким-то научным музеем современной техники.

— Сходим завтра в «Экспериментариум»? Там разрешают свободно исследовать научные экспонаты и самостоятельно проводить химические опыты в лаборатории. Должно быть весело.

На третий день своего пребывания в Копенгагене они собирают чемоданы и с утра едут на центральный вокзал, откуда на поезде-пароме направляются в Гамбург. Путь занимает пять часов, и ребята во всю развлекаются, играя в карты и словесные игры.

Перекусив на улице вкусными хот-догами с немецкими сосисками, они решают забежать в Гамбургскую темницу — музей ужасов, что разместился в мрачных катакомбах, пощекотать себе нервы. Насмотревшись там жутких театрализованных представлений при ужасающем антураже, Намджун нервно шутит про свое больное сердце и просит убраться отсюда, если друзья, конечно, не жаждут его преждевременной кончины.

Вернувшись в отель, они отдыхают и, переодевшись, отправляются в портовый район Санкт-Паули, распробовать на вкус богемную жизнь Гамбурга.

Улица Репербан, получившая фривольную славу, напоминала собой квартал красных фонарей в Амстердаме. О чем и гласило неофициальное название места «Греховная миля» с легальными публичными домами, эротическими шоу-кабаре, увеселительными заведениями и лучшими ночными клубами. Расположившись в одном из таких заведений, они пропускают по коктейлю, накуриваются конопли и разомлев, оценивают ослепительное шоу-кабаре «Крейзи Хорс» в исполнении практически голых, сексуальных омег-танцоров, показывающих чувственное завораживающее зрелище с профессиональной хореографией. Раздразненные соблазнительными танцами, им хочется к шлюхам, хорошенько так потрахаться. В борделе Хосок с Сокджином снимают себе взрослого омегу, решив натянуть его в два члена. Чонгук же подбирает себе двоих молоденьких: один светловолосый, другой с каштановыми кудрями, решив, что, когда будет поочередно ебать их в коленно-локтевой, те со спины вполне смогут сойти за Техена, который ни на минуту не желал покидать его мысли. А Намджун, пожелав им отхватить венерический букет, ведёт Сида с Чимином в клуб, развлекаться дальше.

Двадцать восьмого декабря вечерним рейсом они улетают в Брюссель. Отель, в котором они останавливаются, находился в самом центре города и был красиво украшен новогодней атрибутикой. Ребята были уставшие, а морозная погода со снегом не способствовала гуляниям снаружи, из-за чего они располагаются в уютном ресторанчике с искусственным камином и живой фортепианной музыкой при роскошном вестибюле отеля. На мягких уютных диванчиках с чашкой горячего бельгийского шоколада от знаменитого кондитера отеля, парни за разговорами засиживаются до поздней ночи.

А ночью, пока Хосок храпит на соседней кровати, видя свой десятый сон, Чонгук, отсвечивая синим светом экрана, проверяет инстаграм. На странице у группы этот китайский клоун опубликовал их короткое видео с выступления в музыкальной школе. Чонгук, по сто раз пересматривая этот ролик, гладит пальцем кадры с Техеном и все больше мрачнеет. С этими отросшими кудряшками мальчишка смотрелся донельзя трогательным и милым... Если бы Чонгук не считал себя брутальным самцом, он бы не стал грубо протирать увлажненные глаза, и дал бы волю эмоциям. Но вместо этого, отбросив телефон в сторону, он с силой сдавливает в объятиях несчастную подушку, отчаянно желая сейчас стискивать в руках самого омежку. В такие минуты ему самому становилось страшно оттого, насколько безнадежно он погряз в своей удушающей любви к Техену.

Чонгук не стал лезть в комментарии под постом, зная, что они приведут его в ярость. Но обещал разобраться с группой сразу по приезде. Хватит с мальчишки этой мнимой свободы. Того времени на «оправиться», что он ему великодушно предоставил, оказалось вполне достаточно. Техен пришел в себя, вернулся к своей жизни, и пора было теперь возвращаться к нему.

На следующий день, на заранее арендованном форд эксплорере, они едут разведывать Антверпен, который был куда интереснее самой столицы.

Они проходятся по известному тоннелю святой Анны, пролегающей по дну реки Шельда, и наведываются в исторический замок Стена. Где замечательный гид-омега, заценив женевер с травяным ликером в руках Хосока, зловещим голосом ведает ему легенду, указывая на памятник великана Длинного Ваппера, о том, что его призрак по сей день преследует пьяниц на улицах города, и многим потом снится в ночных кошмарах, лишая их покоя. Хоби слушает очаровательного омегу, вытаращив на него глаза. И стоит Чимину внезапно рявкнуть у его уха «Бу!», Хосок аж подскочив, чудом не роняет свои бутылки на каменное покрытие.

— Да я же не для себя. Это подарок отцу. Купил тут, в сувенирной, — стушевавшись, рассеянно мямлит он, чем вызывает всеобщий смех. После чего, сняв с плеча рюкзак, прячет флаконы внутрь.

Завершив свой культурный туризм, они посещают авеню Луизы и бульвар Ватерлоо с мировыми домами мод, специально для того, чтобы приобрести одежду класса люкс от таких именитых брендов, как Martin Margiela, Xavier Delcour и Oliver Theyskens.

В бриллиантовый квартал Намджун с Сидом и Чонгуком ходят втроем, оставив машину Сокджину и договорившись с ним, чтобы тот позже вместе с остальными заехал забрать их. В итоге, побывав в нескольких ювелирных бутиках, Чонгук берет папе сережки, а Намджун подбирает изделия с бриллиантами всем своим омегам: дедушке, папе, Сиду и тайком еще Чимину, решив вручить ему подарок после нового года.

В Брюссель они возвращаются к вечеру и, поужинав вместе, сразу идут спать. В полвосьмого утра им предстоял вылет в Цюрих, где они не планировали задерживаться, и вечерним поездом должны были прибыть в Санкт-Мориц и пробыть там до конца каникул.

Экскурсию в ЦЕРН (Европейская организация по ядерным исследованиям, крупнейшая в мире лаборатория физики высоких энергий) и, собственно, посмотреть на сам большой адронный коллайдер, хотели только двойняшки. Поскольку мечтали в будущем получить стажировку в Германии на втором БАК-е, что строился и должен был открыться в 2022 году, целью которого предстояло получить кварк (фундаментальная частица) в свободном состоянии, а не в связанном, что, конечно, помогло бы ученым хотя бы ненамного приблизиться к разгадке суперструн.

К тому же, никто из ребят не желал три часа ехать в машине до Церна, что находился неподалеку от Женевы, и еще столько же возвращаться назад, надеясь успеть на вечерний поезд. Это было бы слишком изнурительно. Только двойняшкам жизненно необходимо было посетить экспозицию «Вселенная частиц», и решив, что отоспаться и отдохнуть они успеют в Санкт-Морице, арендовав себе машину с шофером, они поехали на свою заранее зарезервированную экскурсию.

Остальные помахали им рукой и понадеялись, что эта поездка растопит лед между ними и помирит братьев. Затем, перекусив и выпив двойную дозу кофе, чтобы глаза не слипались, они вчетвером направились в крупнейший музей изобразительного искусства Кунстхаус, где были выставлены работы таких мастеров как Пикассо, Моне, Поль Сезанна, Рубенса и Ван Гога. Чонгука искусство вообще ни разу не волновало, и в картинах он ничего не смыслил. И, стоя перед автопортретом с перевязанным ухом Ван Гога, думал он только о Техене... о том, что, в отличие от него, нахождение тут мальчишке понравилось бы. Он, наверное, был бы по-настоящему рад посмотреть на картины своего любимого художника. Где, интересно, находился сейчас Техен, дома или с папой? А может, снова репетировал с этими болванами из своей группы, или пошел погулять с Тани, прихватив свой фотоаппарат... Завтра ведь новый год, как и с кем он будет отмечать? Тоска отравляла ему кровь... Зря он вообще согласился на эти каникулы. Находиться так далеко от своей любви и ничего не знать о его положении было невыносимо. Такое неведение казалось Чонгуку, помешанному на тотальном контроле, верной пыткой.

В полдень ему пришло сообщение от магазина Omega, где он заказывал эксклюзивные часы для Техена с инициалами его имени внутри циферблата и узким изящным ремешком из кожи аллигатора, который смотрелся бы весьма утонченно на тонком запястье мальчишки.

Оставив ребят, Чонгук поехал их забирать. Заказывал он эти часы еще в Сеуле: на тот момент Намджун находился рядом с ним и, проявив излишнюю любопытность, выпытал у него, кому он собрался покупать такие часы, ведь они совсем не подходили под стиль папы Чонгука. Тот промолчал, но учитывая, что его друг помешался на одном маленьком омежке, нетрудно было догадаться, кому.

— Заказывай без инициалов имени, — бросил он, потеряв интерес и усевшись ровнее.

— Почему? — повернул голову к нему Чонгук.

— Часы эти слишком дорогие, а Техену на образование нужны будут деньги. Помнится мне, он собирается поступать в университет Ёнсе, который входит в тройку самых престижных высших учебных заведений страны. Даже если, допустим, от родителей ему что-то там осталось, дополнительные деньги все равно не будут лишними. А с именем часы трудно будет продать. Если и сумеет, то сильно продешевит. Это непрактично. Раз решил ему делать такой щедрый подарок, делай с умом, — хмыкнул он.

Чонгук совета не послушался, поскольку подарок он не дарил с мыслью, что Техен от него позже избавится. Ни Намджун, ни другие не верили в долгосрочную перспективу их отношений, собственно, поэтому и затеяли тему со спором. А у Чонгука если и были какие-то там сомнения насчет Техена, они мигом рассеялись, стоило мальчишке оказаться в больнице. Мысль о том, чтобы его потерять, была равноценна смерти. Он не собирался оставлять Техена ни через семестр, ни через пять лет. Техену не нужно было продавать его подарки — расходы на его образование он и так собирался взять на себя.

К вечернему экспрессу Чимин с Сокджином успевают минута к минуте, падают от усталости, но уверяют, что это того стоило. Экскурсия произвела на них сильное впечатление.

Живописный маршрут из Цюриха в старейший курорт мира Санкт-Мориц, располагающийся в долине Энгадин вдоль озера на склоне гор и представляющий собой скопление люксовых гостиниц для богачей и знаменитостей, пролегал через заснеженный горный ландшафт, с красивейшими ущельями и старинными арочными мостами. Обзор из панорамных окон открывался великолепный, ощущение, что они очутились внутри зимней сказки накануне нового года и ехали сейчас не в пятизвездочный отель «Suvretta House» в альпийском регионе верхнего Энгадина, а домой к Санта-Клаусу в Лапландию.

Поздравить с новым годом Техена Чонгук звонит в четыре дня, учтя восьмичасовую разницу во времени с Кореей.

Техен берет не сразу, Чонгук ждет, стискивая у уха корпус телефона. Волнуется, в ожидании услышать его низкий успокаивающий голос. Когда в динамиках наконец слышится тихое, немного удивленное «ало», Чонгука пробирает непрошенными мурашками. Радость бьет в голову, опьяняя. Все-таки ответил.

Он сглатывает, собственный голос, когда он начинает говорить, глубокий и хриплый:

— С новым годом, ангелочек. Как отпраздновал вечер?

На том конце линии воцарилось молчание, а на фоне были слышны голоса и приглушенная музыка. Значит, не дома.

Чонгук жадно прислушивается к дыханию Техена, сильнее сжимает телефон, мечтает оказаться рядом.

— Где ты?

— На праздничном ужине, организованном предприятием, в котором работает папа. Ян и меня с собой взял. — Техен спокойно ждет, не бросает трубку.

— Понятно, — Чонгук прикусывает губу, черты лица заостряются. Хочется о многом расспросить, он жаждет устроить ему допрос, но вместо этого у него с придыханием вырывается: — Как ты?

Растерявшись, Техен медлит, возится там, не знает, что на это ответить. Последующее: «хорошо» звучит совсем тихо и неуверенно.

— Техен...

— Чонгук, я пойду? Меня папа зовет, — голос ломается. А у Чонгука первичная радость сменяется пронимающей болью.

Не став отмечать новый год в гостинице, хотя отель тоже предлагал интересную праздничную программу, ребята вечером собираются и едут в одну из достопримечательностей города, в казино Ст. Мориц, где проходит тематическая вечеринка.

Ровно в двенадцать, с бокалами шампанского, под бой курантов они выходят на улицу, посмотреть на красочный салют над озером, который позже сменяется уникальным шоу из ста беспилотников-квадрокоптеров, которые, находясь в воздухе, генерируют трехмерные изображения в изменяющихся цветах и форматах. От красоты и масштаба дух захватывает. Ребята, источая яркие улыбки, обнимаются, хлопают друг друга по плечам, поздравляют. Глядя высоко на звездное небо, каждый мысленно загадывает себе желание. Чонгук загадывает Техена.

***

Японские якудзы предоставляли Юнги для продажи только чистый, высококачественный товар в виде природных опиатов. Никакой низкосортной синтетики. А все природные наркотические средства опийной группы приводили к быстрому возникновению сильнейшей психической и физической зависимости, очень трудно поддаваясь лечению. И если такой дорогой товар якудзы еще неплохо сплавляли в фешенебельных клубах, то в школе толкать такое было крайне затруднительно. Богатенькие детки, смотрящие на руки своих родителей, во-первых, понимали, что опиаты их разорят, во-вторых, те, у кого имелись мозги, не желали обрести не поддающуюся лечению зависимость, спустив в сортир всю свою жизнь. Таким образом, заиметь хорошую выручку из опиатов не получалось. Чтобы сделать деньги, нужна была синтетика амфетаминной группы и психоделические препараты галлюциногенной.

Договариваться иначе японцы категорически отказывались. У них был вес, статус, тяжесть которого давила. О производстве и продаже синтетической наркоты и речи не могло идти. Юнги выслушал японцев, на словах согласился с ними и сделал всё по-своему, рискуя лишиться головы. Он отыскал двоих конченных дельцов, занимающихся оптовым сбытом низкосортного говна, что готовили у себя же в подвале. И, тайком заключив с ними сделку, начал в школе распространение синтетических таблеток наряду с опиатами. И все шло у него как по маслу, никто ничего не знал и ни о чем не догадывался. Все думали, что весь товар, как прежде, исходит от японцев. Пока Минсук чуть не загнулся в школе, переборщив с дозой, а Чонгук со своими ухищренными мозгами, сопоставив пару деталей, не прочухал неладное, начав под него копать. Он помнил эту замысловатую мимикрию на лице у Чона с опасной искоркой в глазах. До Юнги доносились слухи, он подозревал, что его враг задумал сделать. Чон пытался раздобыть имена его дельцов и позаботиться о том, чтобы эта информация долетела до япошек.

У него были серьезные проблемы, и Юнги торопливо заметал следы, оборвав свою последнюю сделку и уничтожив весь синтетический сбыт. Если японцы прознают о его махинациях, Мина вместе с его дружками, что были замешаны в этом деле, показательно казнят. В их мире любые предательства карались смертью.

Когда голова немного прояснилась от проблем, а дела более-менее устаканились, он поехал в особняк к родителям, провести время с сыном. В конце марта Тэджуну исполнялся годик, и пока единственное слово, что он мог выговаривать при виде своего отца, это было Ю-ни. В этот момент черты лица у якудзы сразу смягчались, а губы скрашивала короткая улыбка.

— Юн-Ги, — упорно исправлял он сына, а Тэджун, обнажая два зубика внизу как у зайчика, смеялся, повторяя свое. Мин тогда показательно хмурился сыну и, подняв его на руки, целовал в лобик.

Про Ким Техена он тоже помнил. Единственный омега, на которого ему не было плевать. Поэтому, после того, как он вдоволь провел время вместе с сыном и отпраздновал новый год в кругу семьи — не став расстраивать своего папу — Юнги водрузил на свой старенький пикап всё, что нужно было для самостоятельного кемпинга, и поехал домой к Белоснежке поздним утром первого января. Целительный отдых в горах, как он считал, нужен был не только ему, но и мальчишке, чье ментальное здоровье потрепалось.

И не сказать, что явно разбуженный им зевающий омежка рад был его видеть. Пораженный, он стоял перед ним, ежась от продувающего холода, в тапочках и пижаме, недоумевая, якудзу он видит во сне или в реальности.

А Юнги, оглядев его, наморщил лоб и, отодвинув в сторону, зашел внутрь как к себе домой. Точь-в-точь, как это делал Чонгук.

Хлопнув за ним дверью, Техен недовольный развернулся к нему. Ему, наверное, пора было переезжать на Марс, чтобы заиметь себе личное пространство, поскольку уже казалось — даже если он убежит от них на остров Пасхи, эти двое альф достанут его и там.

Техен потер кулаком глаза и мрачно уставился, ворчливо протянув:

— Что на этот раз?

Юнги неторопливо осмотрелся вокруг и, приподняв уголки рта в ухмылке, погладил его растрепанные кудри, велев собираться, и чтобы без возражений и поскорее.

Расслабленно привалившись спиной к сидению и придерживая руль одной рукой, Юнги уверенно гонял на скорости, безбожно игнорируя и нарушая все дорожные правила. И в этом они с Чонгуком уже сильно отличались.

Техен, ухватившись обеими руками за свой ремень безопасности, пытался ровнее усидеть на месте, когда его на поворотах бросало из стороны в сторону... и не сказать, что ему это не нравилось. Адреналин бодрил, веселил и дарил ощущение свободы.

— Тебя, наверное, в аэропорту не выпустят из страны, если решишь уехать.

Юнги изогнул бровь со шрамом, глянув на него боковым зрением.

Мальчишка, провожая взглядом машину дорожного патруля, повел плечом и зажал улыбку.

— Ты постоянно нарушаешь закон и не похож на того, кто станет платить штрафные.

Оставив машину на равнине неподалеку от горной реки и укрыв кузов защитным чехлом, чтобы туда не лезли любопытные бурые мишки в поисках еды, Юнги закидывал на плечо охотничье ружье, и они вместе отправлялись гулять по горной местности. И шли в абсолютной тишине, потому что якудза общение не любил, а на попытки разговорить себя глухо реагировал. Техен и не дергал его, молча тащился следом по белым сугробам. Когда потихонечку начинало темнеть, они возвращались к машине, и Юнги сам ставил палатку, поскольку: «отойди, ты только мешаешься, Белоснежка».

Техен пожимал плечами и плелся к костру, усаживался на складной стульчик, укрывался одеялом и разглядывал зимний закат в горах. Здесь на природе, в тишине и морозе, подальше от цивилизации, он и вправду постепенно исцелялся. Закончив возиться с палаткой, якудза присоединялся к нему. Техен подогревал им консервы на костре и они приступали к пище.

— Юнги, — Техен вынул изо рта ложку и облизался, собираясь заговорить.

Тот в ответ, прожевывая еду, вопросительно замычал.

— Ты бы меня не спас, упади я в эту ледяную реку?

— Тебя — спас. Других — вряд ли.

— Но сегодня, когда я шлепнулся в глубокий сугроб и барахтался, пытаясь вылезти, ты не протянул мне руку и не помог.

— Это другое.

— Почему?

— Потому. Я тебя так закаляю, — заговорщически усмехнулся Юнги.

Опешив, Техен замолк, а потом, почесав себя за висок, пробубнил с улыбкой:

— Странные, однако, у тебя методы.

Юнги такой: он не отдаст тебе плед, если заметит, что тебе холодно, не позовет покушать и своей порцией не поделится, поскользнёшься, упадешь — он даже не обернется, и нытье слушать не станет. А захочешь сам ему в чем-то помочь, пожалеешь.

Когда якудза, не заметив пустошь, наступил ногой и провалился в снег, то Техен, сразу подбежав к нему, подал руку, а тот окинул его неоднозначным взглядом, отчего сделалось неуютно, и, схватившись за нее большим пальцем, нажал на болевую точку на кисти. Мальчишка от неожиданной боли вскрикнул, а Юнги, дернув его на себя, перевернулся вместе с ним, оказываясь сверху.

В его узких и жестких глазах не отражалось плотоядного желания, что напугало бы мальчишку, но там в лихорадочно блестящих зрачках отсвечивала уже знакомая нежность. Техен знал этот взгляд, так противоречиво якудза смотрел только на него.

— Усвой урок — никогда не подавать руку помощи тому, кто не помог тебе. Твоей добропорядочностью расчетливо воспользуются, а тебя самого посчитают за дурака. Спасибо тебе никто не скажет, маленький.

У Юнги безбашенность с непредсказуемостью сочетается с флегматичным и хладнокровным характером. Он отчужденный и сухой, от него разит морозом похлеще, чем зимой в горах. И неудивительно, почему у него нет друзей и отношений с омегами. Кажется, что якудза совсем не умеет любить. Он ни в ком не нуждается, а свое одиночество воспринимает как данность.

Юнги ловко вскакивает на ноги, стряхивает с себя снег и смеряет его, лежачего на земле, невозмутимым взглядом, прежде чем пойти дальше.

А Техен и не обидчивый. Ну, может, совсем немного. Он не торопится вставать, упрямо лежит и таращится на слепящее яркое солнце, улыбается себе, начинает махать руками и ногами, собирая возле себя снег, делает фигуру ангела, что потом запечатлевает на свой телефон.

Затем, догнав якудзу, фыркает ему в спину:

— Козел!

— Где? — замедлив шаги, Юнги через плечо, на котором висит ружье, кидает на него насмешливый взгляд.

— Мне показалось, что я увидел горного козла, прямо за тобой, — Техен сдувает с глаз челку, — вон там, — и тычет пальцем куда-то на вершину.

— Там ничего нет, — Юнги сдерживает смех.

— Ну конечно, козел ведь ты, — неразборчиво бурчит он и, обогнав его, двигается вперед.

Ночью они лежат под открытым небом на надувном коврике и разглядывают созвездия на небе. Космос Юнги не интересен, звездное небо его не впечатляет. Его не трогает эта романтика вселенной, зато оказывается, что он любит животный мир и изучает жизнь зверей. Занимательные истории про которых даже снисходит рассказать.

Техен слушает с интересом и думает, что если бы не вражда, Юнги с Чонгуком могли бы стать хорошими друзьями. Ведь они из одной хищной породы, у них схожие ценности, но разный склад ума, темперамент и направления интересов. Зато оба замкнутые и серьезные ребята, могли бы сойтись и поладить на этом. Уж наглости, жестокости и коварства обоим было не занимать.

В палатке они спят вместе в разных спальных мешках. Техен не знает, но Юнги, проснувшись на заре, с томлением созерцает его безмятежное лицо, заостряет внимание на губах, касается пальцами разметавшихся по подушке волос, проникается естественной красотой мальчика, втягивает в себя его запах и давится злостью. Проклятая метка отрезвляет, напоминая, кому теперь этот омега принадлежит.

Сам ведь виноват, заигрался в свои садистские игры, слишком долго загонял свою лакомую добычу и затянул с трапезой. А другой хищник оказался умнее и хитрее него, засек удобный момент и прямо из-под носа увел его жертву. Жизнь не предполагала ждать... действовать нужно было сразу, чтобы не упускать свое. Юнги свою Белоснежку упустил, и с этим надо было с достоинством смириться. Он не собирался делать из беззащитного мальчишки разменную монету в их с Чонгуком войне. Тем более, Техен все еще отказывался этого ублюдка предавать и вступать в клан якудз. Мальчик твердо стоял на своем, не изменяя своим принципам. Юнги это злило, хотелось выбить из него эту доброту, но, с другой стороны, невозможно было отрицать того, что он восхищался им. Техен нравился ему именно таким...

***

Чонгук из аэропорта вместе с вещами прямиком отправился домой к родителям, поздравить их с новым годом и отдать подарки, что привез для них. Голова из-за долгого перелета и разницы во времени трещала по швам, и после семейного ужина у него не осталось сил поехать к себе. Он поднялся на верхний этаж, в коридоре лишь на пару секунд задержавшись у дверей комнаты, которая когда-то относилась брату — теперь ее обустроили как спальню для гостей — и направился в свою. Это было странно, но дома, где хранились их детские воспоминания, ностальгия по Хэвону била сильнее, чем в квартире брата, где каждая вещь принадлежала ему.

Утром, отоспавшийся и отдохнувший, в прекрасном расположении духа, он позавтракал с родителями, переоделся, специально прихорошился и вместе с пакетами, напевая себе под нос, пружинистой походкой последовал в гараж.

На заднем сидении покоилось в чехле новое коллекционное пальто от бельгийского дизайнера, что он привез для Техена, элитная коробка шоколада с миндалем, часы — его главный подарок, и ошейник из натуральной кожи для Тани. Чонгук завел машину и, достав пачку сигарет из бардачка, зажал одну в зубах, трогаясь с места. В мыслях он прокручивал сладкую речь, что собирался обаятельно толкнуть Техену. Ему уже однажды удалось завоевать сердце мальчишки, значит завоюет снова. Излишняя уверенность в себе не оставляла места сомнениям.

Но его самонадеянным мыслям не суждено было исполниться.

Ему не открыли дверь. Чонгук сначала нахмурился, а затем начал раздражаться. Он оставил пакеты на крыльце и, вынув из кармана телефон, набрал номер Техена.

— Сейчас мы узнаем, где тебя носит посреди дня, — проскрежетал он в трубку, слушая гудки, как со стороны дороги послышался визг покрышек по асфальту. Кто-то подъехал и, не сбавляя скорости, резко тормознул у лужайки. Чонгук прокатил желваки по скулам, убирая мобильник от уха. Сжал кулаки и медленно развернулся к дороге.

На покрытую снегом лужайку вступил сначала Юнги, а за ним и Техен.

Чонгук спустился с крыльца и оглядел их. На них была походная одежда. А его мальчишка, бодрый и свежий, с порозовевшими щеками, ни разу не был похож на того, кого удерживали рядом в плену.

Ему показалось, что сердце, зашедшее в обезумевшем ритме, в прямом смысле слова сейчас разорвется, не выдержав напряжения. Глаза заволокло багровой пеленой.

Юнги в ответ вскинул на него свои насмешливо холодные глаза, и на лице у него расползлась улыбка джокера. Не надо было ничего говорить. Удачно сложившаяся картина, что предстала Чонгуку, говорила сама за себя. Правда как всегда была далека от истины.

 « — Говоришь, Техен твой... хорошо. Зачем тебе вдруг понадобился мой мальчишка, я не знаю... но я подожду. Техен рано или поздно сам вернется ко мне. И тогда-а... — ухмылка на лице якудзы сменяется уже знакомой в их семье ледяной невозмутимостью»

«Техен предал его! Предал, примкнув к якудзам...» — бьется в сознании, прежде чем его целиком затапливает неконтролируемый гнев.

— Маленькая шлюха! — сквозь зубы цедит Чонгук, раненным зверем глядя на ошарашенного мальчишку. Затем, сильнее вдавив ногти в ладони, он переводит бешенные глаза на своего врага, намереваясь его убить.