ПЫЛАЮЩИЙ

Омеге, которого Чонгук снял на пару часов, он сразу не понравился. Опираясь на нажитый опыт, он уже мог легко распознавать таких проблемных клиентов. После таких альф, как этот, пребываешь в нерабочем состоянии как минимум три дня. И ладно, если бы только тело болело и в хлам растраханная дырка. Сколько против них не отращивай толстой кожи, такие альфы, не иначе как животные, жестоко имели не только тело, но и умудрялись больно и обидно задевать что-то личное внутри. После таких еще некоторое время приходилось себя по кусочкам собирать.

И теперь, послушно раздеваясь перед ним и опускаясь на колени под этот давящий тяжелый взгляд, омега мысленно молился, чтобы все обошлось малой кровью.

Последующие два часа Чонгук сосредоточенно таранил его зад, меняя одну унизительную позу на другую. Выворачивая ему руки, заставляя омегу прогибаться под собой так, словно тот был резиновым. Альфа ни разу не поцеловал его, такие клиенты не целуют, ни разу не погладил рукой, от таких и крупицы нежности или ласки не дождаться. С грубой силой овладевая им как куском мяса, тот мысленно находился рядом с совсем другим омегой.

Чонгук оставляет растерзанное тело в красных отметинах от того, что слишком жестко сжимал, стискивал, давил, и отходит голым к окну закурить. Закрыв глаза, омега просто пережидает наплыв боли. Кажется, он уже готов испустить дух от усталости. Но Чонгук передышку долго не дает, коротко зовет к себе, затем, потеряв терпение, ухватив его за волосы, грубо стаскивает с постели на пол и сует в рот полувялый член. Омега и рад бы отсосать, хотя челюсть с прошлого раза побаливает, лишь бы тот не лез снова в его порванную задницу, но Чонгука минет не впечатляет, и как только пенис наливается кровью и твердеет, он, вздернув его вверх, разворачивает к себе спиной и, припечатав к окну, трется о него пахом, раздражая этим полыхающую огнем кожу ягодиц — рука у Чонгука тяжелая, а когда он, перекинув омегу через свои колени, отходил шлепками, то сил не жалел. Окно приятно холодит разгоряченную кожу, и омега почти разочарованно скулит, когда альфа без промедлений сразу на всю длину заполняет его, задавая сильный темп. И чтобы не кричал, когда особенно глубоко начинает драть, Чонгук плотно прикрывает ладонью его рот.

Когда разрядка была близка, он вынул и, надавив на плечи, заставил его перед собой опуститься на колени и велел высунуть язык. Придерживая член у основания, Чонгук несколько раз небрежно ударил его по щеке сочащимся концом и спустил на лицо, размазав густую сперму по его опухшим губам. Взгляд его совсем потемнел, лицо приобрело суровое выражение. Нажав на челюсть большим пальцем, он раскрыл ему рот и затолкнул крупный член в глотку. Надавливая на затылок, Чонгук заставлял его давясь, пытаться взять глубже, что у омеги никак не получалось. Из его глаз покатились непроизвольные слезы. Он начал захлебываться. Чонгук убрал руку, и тот сразу выпустил изо рта плоть с тянущейся нитью слюны. Пока омега откашливался, пытаясь восстановить дыхание и подавить позыв рвоты, Чонгук, влепив ему пощечину, намотал на кулак его длинные волосы и, прижав липкое, мокрое лицо к своему потному лобку с влажными жесткими волосками, дернул ниже, приказывая вылизать ему яйца.

Немного позже, удовлетворенный, с еле заметной ухмылкой оглядев его, Чонгук исчез за дверью ванной.

Омега с трудом поднялся с колен, ватные ослабевшие ноги разъезжались в стороны. Вытерев с лица сперму и даже не поморщившись, он лег обратно. Надеясь, что после такого порева альфа наконец оставит его в покое.

Приняв душ Чонгук вернулся. Полотенце не было обмотано вокруг его крепких бедер, а висело на плече, краем которого он лениво ерошил свои мокрые волосы. Взгляд омеги опустился на его расслабленный пах, затем встретился с его спокойными глазами, которые сейчас смотрели в ответ бесстрастно. Он был сыт, теперь омега был ему неинтересен.

Одевшись, Чонгук убрал ключи с портмоне в задний карман джинс, подхватил пиджак и, забрав свой телефон, прямо у выхода обернулся к нему вполоборота:

— Я переплачу за тебя, можешь оставаться в номере до утра.

Омега, устало улыбнувшись, выдохнул:

— Спасибо, — он бы не смог сейчас в таком состоянии идти в клуб, дальше отрабатывать положенную смену.

Чонгук вышел на улицу и его сразу обдало морозом. Перебежав дорогу, он сел в свою машину и, заведя двигатель, включил печку, ежась от холода. В салоне ненавязчиво отдавало ароматом Техена. Запах был слабый, выветрился почти после того, как Чонгук отдал машину на мойку и поменял внутри кедровый ароматизатор. И если бы кто-то другой сел к нему, он бы не смог почуять запах омеги. Тот слабо мерещился только Чонгуку. Он слышал его, у него учащался пульс и внутри непередаваемо начинало тянуть от тоски.

И вот снова Чонгук прикрывает глаза, расслабляется на сидении, откидывая голову на подголовник, дышит глубоко, скучает по Техену, пытаясь ухватиться за этот тонкий любимый аромат, прочно осевший в легких. Старается сохранить его, не дать исчезнуть... И почему он это делает, почему целенаправленно себя мучает, сам не понимает.

Двумя днями ранее он, сидя на кухне, вытащил из кошелька все карточки с наличкой и, последний раз оглядев их счастливую фотографию, отбросил портмоне в угол, прямиком попадая в мусорное ведро, куда отправил и фенечку с магнитиком, подаренные Техеном. Несколько минут он просто гипнотизировал ведро, а потом, встав, забрал оттуда все вещи. Положил в выдвижной ящик своего письменного стола и запер на ключ. Если бы только можно было также избавиться от чувств к нему. Вырвать кровоточащее сердце из груди, засунуть в дальний уголок шкафа и на время забыть о нем. Пусть болит себе там, страдает и изнывает от тоски, ему то что, он теперь ходит без сердца и ничего не чувствует, вообще ни-че-го. Но с сердцем так невозможно было. И Чонгук повсюду носил Техена с собой, в себе. Думал о нем, когда смотрел на лица своих друзей, вполуха вслушиваясь в то, что они говорят, думал на занятиях, решая тесты, пока слушал речь учителя, даже кивал и понимал, о чем урок, это не мешало ему вспоминать при этом лицо Техена, когда тот смешно улыбался ему своей квадратной улыбкой, думал, пока ехал из школы в спортзал, прокручивая в голове интересные монологи мальчика, пока тот рисовал на запотевшем окне, а потом, внезапно оборвав себя на полуслове, удивленно спрашивал его «ты ведь слушаешь меня, да?». Чонгук всегда внимательно слушал. Думал, когда изнуренный спортом, поздно вечером возвращался в квартиру и вырубался от усталости, и даже ночью не находил от него покоя. Техен снился ему в самых разных снах, и чаще всего он по утрам разлеплял веки с бешено колотящимся сердцем из-за того, что было жарко, мокро, а в его постели снова не было Техена.

Чонгуку были знакомы ломки от наркоты, он переживал длительное мышечное напряжение во всем теле, терпел сильную интенсивную боль, но всегда знал, что это пройдет. За «хорошо отдохнуть» приходилось расплачиваться двухдневным страшным отходняком, когда хотелось умереть, и эти мысли воспринимались им вполне естественно. Но ломки по Техену не ограничивались сроком. Жизнь постепенно превращалась в ад. Беспрерывные мысли о нем сопровождались такой тупой тянущей внутри болью, что Чонгук сначала потерял вкус к еде — Намджун, в последний раз даже не выдержав его постоянно хмурого лица и часто: «Пресно, невозможно это есть», сам попробовал с его тарелки, непонимающе выдав: «Ты походу простудился. Еда отличная и вкус на месте» — а потом потерял и вкус к жизни.

Техен не был его миром, более того, для него не было там места, но без Техена теперь не хотелось жить.

Когда он набирает отца, то очень надеется, что тот не спит, хотя время позднее. Родной строгий голос отца в трубке звучит даже немного обеспокоенно. Они спокойно разговаривают, узнавая, как дела друг у друга, затем Чонгук многозначительно молчит, и когда отец, почувствовав неладное, справляется, на самом ли деле у него там всё в порядке, Чонгук устало врет — все нормально, и заявляет, что на некоторое время хотел бы сменить машину и, если тот не против, он вернет Порше и заберет Ленд Ровер. Отцу не нравится блеклый тон его голоса, он не спрашивает в чем дело, почему тот вдруг захотел поменять машину, не лезет в личное и говорит, что Чонгук может завтра после школы заехать к ним, а он прикажет своему водителю, подготовить для него внедорожник. Чонгук благодарит отца, но почему-то не торопится прощаться, снова с недосказанностью молчит. Отец чувствует его неоднозначное состояние и понимает всё без слов.

— Приходи завтра с вещами. Поживешь пару дней с нами. Папа о тебе позаботится, он недавно завершил слушание одного громкого дела, выдохся совсем, теперь вот дома, отдыхает с отключенным мобильником, — тон его смягчается, и Чонгук чувствует улыбку отца. — Проведете вместе время, — и чуть более требовательно: — Приезжай и оставайся.

Чонгук жмурится, когда в глаза бьет свет от фар проезжающей мимо тачки, трет переносицу, дышит и понимает, что шлейф запаха Техена исчез. Вдруг делается совсем одиноко.

— Да, отец, это, наверное, — Чонгук хрипло и тускло произносит, — хорошая идея.

***

Чимин вечером выходил пройтись по окрестностям. Погода была спокойной, в морозном воздухе кружились редкие снежинки, он сначала смотрел из окна кухни, пока пил с папой чай, а потом что-то его дернуло натянуть на себя пуховик и выйти погулять. Папа сказал, что они с отцом переживают за их испорченные отношения с братом, не понимают, что такого серьезного могло между ними проскочить, что Сокджин решил разделить их комнаты, выставив Чимина с вещами за дверь, и с тех пор они не промолвили друг другу ни слова. Он интересовался, когда уже они помирятся и не на долго ли затянулась их обида. Чимин вымыл свою чашку и поставил ее рядом с черной кружкой брата, которую сам ему дарил — если влить в нее кипяток, на ней появлялся рисунок двоих космонавтов. Он ответил папе, что Сокджину надо дать время, что тому сложно его простить сразу. Папа вздохнул и признался, что хоть Сокджин и просил его не говорить ему об этом, но он очень беспокоится за его нестабильное состояние.

— Ты заново взялся за свои таблетки, но в прошлый раз, когда ты внезапно решил от них отказаться, у тебя был синдром отмены. Как тяжело тебе тогда пришлось, я не желаю вспоминать. Я хочу думать, что ты знаешь, что делаешь. Пожалуйста, малыш, будь осторожен.

Чимин потер усталые глаза и виновато улыбнулся папе. Он тоже хотел думать, что он знает, что творит со своей жизнью.

Вернувшись домой после прогулки, он прямиком поднялся наверх. Постучался в комнату к брату и, не услышав ничего, зашел. Сокджин лежал на кровати, отвернувшись к стене, и с кем-то чатился по телефону. Он и виду не подал, когда Чимин подошел к нему, не оглянулся, не посмотрел, но печатать перестал. Чимин скинул тапочки и, вздохнув, забрался к нему на узкую кровать. Сокджин сразу отодвинулся, давая ему место, и Чимин, улегшись, обнял его сзади, поластившись к его широкой спине. Уткнулся холодным поцелуем ему меж лопаток. Безумно соскучился.

— Пожалуйста, давай на пару минут побудем вместе как в старые времена.

Сокджин не двигается и молчит, и Чимин воспринимает это как согласие.

— Мне тебя очень не хватает, — признается Чимин, сильнее к нему прижимаясь, греясь об него. — Ты сейчас улыбнешься, но я только что с улицы, и во время ходьбы я дважды, забывшись, оборачивался, чтобы с тобой заговорить. Мы ведь, — голос оседает и звучит безнадежно грустно, — мы ведь не гуляем порознь. Всегда вместе.

Сокджин еле сдерживается, чтобы не развернуться и не сжать его в объятиях. Тоже безумно соскучился. Экран телефона гаснет, он сглатывает и, прочищая горло, спрашивает:

— Ты продолжаешь с ним спать? — «Пожалуйста, ответь нет, и я прямо сейчас повернусь к тебе, обниму и забуду все обиды. Мне никто кроме тебя не нужен».

Но Чимин, замерев, молчит, кажется, даже не дышит. Он не смеет больше врать. Хватит обманывать брата. Да, спит. Еще совсем недавно он согревал постель Намджуна. Сам не понял, как заехал в их район и оказался у темно-серого двухэтажного дома.

Остановил машину и долго не вылезал из нее, глядя на горящие окна во втором этаже. Отсюда спальню Намджуна не было видно, та выходила в сад. И Чимин просто смотрел на их здание, скрестив руки на руле и, положив на них подбородок, воображал себе взаимную любовь. А потом стало до того отвратительно печально, что он не выдержал, вышел из машины и набрал Намджуна, не решаясь сразу позвонить в дверь. Вдруг Сид сейчас у них. Ведь тот, кого он любит, любит не его.

Намджун вышел к нему сразу же, но со стороны гаража. В домашней одежде, в тапочках, такой уютный и теплый, с очками на глазах — точно был занят чтением. Чимин в нерешительности подошел к нему, сжимая руки в карманах дутой куртки. Остановился в двух метрах от него и также слабо улыбнулся. Взгляд у него нежный и такой больной, там и чувство вины за то, что пришел, и любовь, и щенячья тоска, и просьба не отталкивать. Столько разных эмоций, и все адресованы Намджуну. А тот действительно рад его увидеть, хоть и был застигнут врасплох и немного растерян его внезапным приходом. Намджун раскрыл руки, приглашая в свои большие объятия, и Чимин, не задумываясь, в два шага оказался прижат к нему. И стояли они так в обнимку минуты две, не дольше, хотя Чимин мечтал о вечности. Сознание затапливало счастьем...

Намджун забрал его домой. Домашние удивились столь поздним визитом Чимина, но решив, что у ребят свои тёрки, велели приготовить Чимину гостевую комнату на ночь, когда Намджун кинул им, что он останется переночевать у них.

Затем они поднялись в его комнату. Затянуто курили, стоя на балконе, бросали друг на друга проникновенные взгляды, где каждый видел в отражении зрачков себя, за долгими разговорами по душам, стараясь обходить неприятные обоим темы: больное сердце Намджуна, нездоровая привязанность с безответной любовью Чимина, и висящая над ними неопределенность будущего. А после... после Намджун запер дверь в свою спальню и вернулся к нему. Были долгие, ленивые поцелуи с поглаживаниями, тесные объятия, от которых бросало в жар, слишком много чувств, откровенная близость на голых эмоциях, Намджун, смотрящий на него бережно и с пониманием, пока брал его медленными, глубокими толчками, не выпуская из плена своих рук... И это было так правильно и естественно, снова оказаться в одной постели.

А поздним утром они вдвоем завтракали в саду у бассейна, под палящим зимним солнцем, накинув на себя теплый плед. Дедушка Намджуна уехал на кружок поэзии, куда записался от скуки, а родители были на работе. Дома помимо них находился только домработник.

Намджун поедал свои тосты, намазанные джемом, щурясь на яркий солнечный свет, и рассеянно улыбался Чимину, показывая свои ямочки, а Чимин пил свой моментально успевший остыть на морозе сладкий чай и курил свои ментоловые сигареты, расслабленно закинув ногу на ногу. Он наслаждался спокойной погодой, доносящимися с улицы звуками жизни и Намджуном, за которым просто наблюдать, пока он ест, доставляло безмятежное удовольствие. В этот момент душа его в край переполнялась нежностью и любовью, создавая иллюзию гармонии...

Еще после первого раза он пообещал ему, что не напишет больше, но потом сам не понял, как оказался у него во второй раз... и теперь совсем не был уверен, что это не повторится опять. Чимин чувствовал себя слабым. И любил он Намджуна больше, чем себя.

Затянувшееся молчание брата Сокджин расценивает правильно.

— Выметайся и больше не смей приходить ко мне, — звучит зло и отчаянно. Не удается скрыть обиду.

Чимин всего на пару секунд задерживается, пока глубже втягивает в себя запах брата, пытаясь забрать его себе и, поцеловав в плечо поверх футболки, встает. Пряча глаза, которые сейчас также застилают слезы обиды.

Сокджин не выдерживает. Сука, ведь ему тоже больно. Он разворачивается и, кинув на него эмоциональный взгляд, порывается что-то сказать, может остановить его, не дать уйти... но вместо этого бросает ему, когда Чимин, открыв дверь, сжимает ручку:

— Неужели ты не понимаешь, что ты так губишь себя?! Черт тебя дери, если с тобой, — Чимин, не поворачиваясь к нему, напряженно ждет, — если с тобой что-то случится... Я последую за тобой.

***

Отец Хосока, который был крайне недоволен тем, что его оторвали от работы, вызвав на серьезный разговор в школу, ясно дал понять Мин Сухвану — не потерпит, чтобы его горячо любимого сына несправедливо обижали. Несправедливо, поскольку он отказывался верить ложным слухам о возможной связи Хосока с тренером по теннису. Хосок дома жизнью клялся, что не то, чтобы приставать к тренеру-омеге, он даже краем глаза на него не глазел в том контексте. Тот своего сына хорошо знал, понимал, когда он врет, а когда говорит правду. Из-за этого в кабинет директора мистер Чон зашел агрессивно настроенным, говорил коротко и по делу, не признавая пустых жалоб в сторону своего драгоценного сына, пассивно угрожая и намекая на то, что школе не нужны будут проблемы с их уважаемой и почитаемой в высшем обществе семьей. Мин Сухван всё прекрасно понял и, не став затягивать с конфликтом, отмёл вопрос с отчислением Чон Хосока из школы.

Ребята после уроков из-за того, что погода была теплой и ясной, выбрались посидеть в парке рядом с их учебным заведением.

Хосок в приподнятом настроении, вместе с Намджуном уткнувшись в телефон, сидел за краем стола и показывал тому один спецвыпуск туристического ютуб-блоггера, пока Сокджин, сидящий отдельно от них, выпивая свой горячий латте, смотрел им авиабилеты и трансфер меж городами. Вообще-то, организатором их тура в Европу решился выступить Сид, взяв на себя всю ответственность за их поездку в целом — ему всегда было интересно и нравилось заниматься такими делами, а если он и брался что-то делать, то брался за это основательно — и теперь, переписываясь с ним в их общем чате, Сокджин только кидал ему разные варианты, советуясь по деталям. Даты поездки были уже определены, двадцать четвёртого декабря они улетали в Копенгаген, новый год встречали на горнолыжном курорте Санкт-Мориц в Швейцарии, а второго января вылетали из Цюриха обратно в Корею.

Заметно прихрамывая на одну ногу, из-за деревьев, хмурый и побитый, появился и Чонгук. Сморщил лицо, скользнув недовольными глазами по сидевшим, и вальяжно развалился на скамейке. Прислонился спиной к каменной стене и развел широко ноги перекинув одну через скамейку.

Ребята его вид уже перестали комментировать. Чонгук начал участвовать на каких-то подпольных боях без правил. По его словам, он так выпускал пар. На самом же деле, чтобы заглушить душевную боль. И теперь, если и приходил на занятия, то только в побитом состоянии.

Только на этих боях часто ставки делались не на жизнь, а на смерть. Спарринг не завершался, пока один из противников не падал замертво. И о том, что на одном из таких жестоких боев Чонгук стал убийцей, знал только Намджун. Эти подпольные поединки крышевались высоко уполномоченными должностными лицами, и полиция такие смерти обходила стороной. Дела по ним даже не открывались. Всё решалось тихо и аккуратно, не привлекая лишнего внимания. Чонгук о случившемся мог и не рассказывать Намджуну, но поведал. И Намджуна поразил его сухой равнодуший голос, когда он, неспешно выпивая свое соджу, описывал ему бой.

Его противник был старше, крупнее и больше в массе. Но Чонгука не впечатлила суровая внешность и агрессивная развязность в поведении соперника. Он знал, это часто всего лишь маска. Которая легко спала с первыми пропущенными точными ударами в бок. Такие не всегда умеют сильно бить и не обладают скоростью с хорошей поставленной техникой, из-за чего и стараются напугать соперника на ринге своим устрашающим видом и оскорбительными выражениями. Но Чонгук не велся на провокации, сохранял хладнокровие, не поддаваясь эмоциям и держал уверенную координацию тела. Наверное, больше всего Чонгука разозлил сам факт того, что на него мало кто поставил ставку на этом поединке. Он не любил, когда его недооценивали. И в разгар спарринга Чонгук, сконцентрировавшись, жаждал одного — уничтожить своего оппонента и этим унизить тех, кто смел в нем сомневаться. Когда он пропускал размазанные удары в лицо и в голову, то сам целенаправленно острыми ударами бил в солнечное сплетение и печень. Потому что знал: удары в голову оглушают, шокируют, дезориентируют, и если продолжение боя после такого часто бывает вопросом силы воли, то после сильного удара в корпус, особенно тем, у кого слабый пресс, боец может просто физически быть не способен биться дальше. Боль пронзает и затмевает всё сознание, а невозможность нормально вдохнуть делает бессмысленным продолжение схватки: человека, который разучился дышать, уже даже не надо бывает бить. Когда альфа начал хрипеть и отступать, бездумно махаясь руками, Чонгук прижал его к канатам и сначала безотчётно избил, а затем, пользуясь запрещенным приемом тайского бокса, нанес один единственный мощный удар кулаком по голове, проломив ему кости черепа, что вызвало кровоизлияние и последующую смерть.

Намджун, бледнея, слушал его. Убил и убил. Чонгук сам тоже мог умереть, получи сильный удар в висок, затылок или макушку, но ведь выжил. Потому что был сильнее, умнее, коварнее. Потому что не собирался умирать молодым, пока не возьмет от жизни всего, чего хочет получить. Намджуна поражало другое — то, насколько Чонгук злым и жестоким мог быть.

Чимин присоединился к ним чуть позже, так как задержался на занятиях по фехтованию. Бросил свою спортивную сумку рядом на землю и, расстегнув свою дутую куртку, подсел к Чонгуку, который тотчас заграбастал его в свои объятия. Стянул с него капюшон толстовки и принюхался к его еще не совсем высохшим после душа волосам. От него свежо и приятно пахло ароматом цветочного шампуня.

Сокджин, оторвав от смартфона глаза, удивленно воззрился на них. Чимин практически лежал в объятиях Чонгука, прислонившись к нему спиной и вытянув ноги на скамейку. Он хрустел пачкой снеков, один кусочек отправляя себе в рот, другой передавая Чонгуку, пока тот лениво перебирал его волосы, иногда прижимаясь к ним носом. Чонгук всегда был очень восприимчив к запахам. И Сокджину вспоминается картина из клуба, когда тот бесцеремонно обидел бедного омегу, велев ему пересесть после того, как принюхался к нему. Сокджин усмехается своим мыслям, смотря на этих двоих. Видеть их такими дружными было большой редкостью. Обычно те всегда находили причину между собой пособачиться, и если у Чонгука было хорошее настроение, то он мог отмахнуться от Чимина, замяв спор, если же был не в духе, конфликт разрастался, и в итоге они заканчивали взаимным посыланием друг друга в дальние дали, обещая больше никогда не общаться. Это «никогда», в их случае, длилось от силы два-три дня.

То, что они так сидели, не понравилось только Намджуну, у которого сразу взыграла глупая ревность.

— Вам так удобно? Чимин? — сведя брови на переносице и исподлобья на них глядя.

Сокджин со стуком уронил телефон на стол, агрессивно поворачиваясь к своему бесстыжему хёну, который просто выводил его из себя своей наглостью.

— А тебе-то, блять, что с этого?! Раз сидят, значит удобно!

— У тебя только спросить забыл, — не менее агрессивно кинул ему Намджун.

Чимин слегка приподнялся и, обернувшись на Чонгука, покачал головой.

— Заткнулись оба. Без вас разберемся, как нам сидеть, — хмуро отрезал тот.

Потерев ладонями замерзшие ушки, Чимин, обратно натянув на себя капюшон, откинулся спиной на грудь Чонгука.

Хосок свернул экран с ютубом, допил свою газировку, и когда затянулась напряженная тишина, невозмутимо спросил:

— Кто-то знает, как там поживает Техен и когда он вернется в школу?

На лицо Чонгука легла тень. Что происходило с мальчишкой, среди них знал только он. Конечно, следить за его перемещениями было бы легче, прими Техен его подарок. В новом смартфоне, что он ему покупал, уже было установлено приложение со слежкой. А так пришлось после того, как мальчика выписали из больницы, в первый день подкараулить их. Чонгук узнал, что Ян привез его в свою квартиру, а затем, подкупив консьержа, получал уже информацию от него. Само собой, консьерж не мог знать, куда Ян повез мальчика вместе с двумя сумками с вещами, но сразу сообщил ему о том, что они уехали, а уже позже Ян вернулся домой один.

С тех пор Чонгук незаметно следил за Яном, чтобы выяснить новое местонахождение Техена, поскольку сам омега категорически отказался выдавать ему его место, пригрозив полицией, если тот еще раз посмеет его побеспокоить. Чонгук Яну грубить в ответ не стал, смерил его тяжелым взглядом и, скрипнув зубами, удалился. А уже через два дня, проследив за ним после работы, узнал про то, что Техена поместили в психиатрическую клинику.

— Его бездарный опекун запек его в дурку на время. Видите ли, не смог, сука, позаботиться о нем пару дней. Будь у Техена живы родители, разве они с ним так бы обошлись, — досадливо пожаловался Чонгук. Словно это не они довели мальчика до такого состояния. И во всем был виноват один бедный Ян.

Сокджин с постным лицом метнул на него взгляд:

— Как он сейчас? Ты ходил его там навещать?

Чонгук вспомнил, как заезжал к нему в клинику рано утром и, припарковав внедорожник у обочины, курил, как заметил медленно идущего со стороны парка Техена, закутавшегося в шерстяной шарф, в великоватом ему пальто поверх пижамы и с угги на ногах. Он уже мог свободно передвигаться. Да и выглядел лучше. Вид у него был спокойный и какой-то даже умиротворенный. Чонгук проследил за тем, как тот скрылся за дверями здания и, выбросив сигарету, уехал.

— Ходил пару раз посмотреть на него со стороны. Но подходить и заговаривать с ним не стал. Мне показалось, если я выйду к нему, то только хуже ему сделаю. Не хотелось его тревожить в таком состоянии. Я и в тот раз, когда он лежал в больнице, специально наведался к нему ночью — думал, будет спать и ничего не узнает о моем визите. Техену нужно дать время на восстановление...

— А что потом? Ты ведь понимаешь, что не должно быть ничего потом... — Чимин, заволновавшись, привстал и сел ровно, развернувшись к нему. Он очень хотел надеяться, что после случившегося Чонгук одумается и оставит мальчишку в покое.

А потом... потом Чонгук вернет Техена себе. Добровольно или силой, уже неважно. Он надеялся, пока они не видятся, хотя бы немного подзабудет омежку, остынет к нему, и одержимость им ослабнет, давая ему возможность свободно дышать... но дни капали один за другим, а Чонгук без Техена все задыхался. Жизнь без него напоминала бесконечный одинокий ад. И он не собирался так мучиться и дальше. Техен ему жизненно был необходим.

Чонгуку, разумеется, не понравились ни слова Чимина, ни его тревожный, понимающий взгляд.

Делиться дальнейшими планами со своими друзьями, испортившими ему счастливые отношения, он точно больше не собирался. Чонгук подцепил свой рюкзак и, бросив им сухое «до вечера», ушел.

Вечером они собирались с ребятами в шумном английском баре в Итхэвоне, посмотреть живую трансляцию матча Ливерпуль — Манчестер Сити, за кружками разливного ирландского пива. На такие чисто альфа-посиделки Сокджин Чимина никогда не брал. А Чимину больно-то надо, еще уши завянут от мата — в таких заведениях омег вообще не водилось, и альфы, не сдерживаясь, смачно и пошло ругались за просмотром игры. А Чимина раздражал этот туповатый футбольный сленг. Сами альфы порой тоже раздражали, вынуждая снисходительно смотреть на них с высоты своих феминистических суждений. Ребята тогда злились на проявление такого открытого снобизма по отношению к себе и начинали сразу подтрунивать над ним. А Чимин обижался, высокомерно фыркал и гордо удалялся, припоминая им, что у него и без них друзей хватает.

***

У Яна выдался незапланированный выходной, и он решил посвятить этот день целиком Техену, надеясь суметь хоть как-то оживить его угрюмое настроение.

В элитный салон красоты, куда они первым делом с утра пришли, сначала приняли на стрижку Яна, попросив Техена подождать на удобном диванчике за чашкой любезно предоставленного ему чая, пока мастер по окраске освободится. У Техена сильно отросли темные корни, и ему нужно было обновить цвет волос.

На стеклянном столе перед ним лежали несколько модных бьюти-журналов, а поверх них маленькая потрепанная книга, явно много раз зачитанная. Видимо, кто-то из посетителей забыл, и она так и осталась тут лежать. Техен, отпив из горячей чашки, взял ее посмотреть. Это была «Триумфальная арка» Ремарка.

В последнее время книги ему были совсем неинтересны, у него не хватало на них терпения. Когда он оставался в клинике, то от скуки брался что-нибудь почитать, но обычно, не дочитав, забывал о ней. Также происходило и с фильмами. Его хватало в лучшем случае на пятнадцать минут просмотра, затем экран выключался. Он пробовал поиграть в свои любимые игры, но и они начинали раздражать. Его пару дней как выписали из клиники, и он вернулся к себе домой, откуда заставлял себя выходить раз в день только ради Тани, которого нужно было выгуливать. Неинтересными стали не только книги, фильмы, игры, прогулки, неинтересным было и вынуждать себя с этой страшной апатией вставать по утрам и заставлять себя умываться, готовить еду и забывать потом покушать — неинтересной стала сама жизнь. Словно Чонгук пробрался внутрь него и выключил там свет, а Техен, оставшийся один в кромешной тьме, теперь не мог отыскать ту самую панель с выключателем, чтобы спасти себя от обуявшей его черноты.

Книга была старого выпуска, с пожелтевшими страницами и, бездумно пролистывая ее, он наугад вчитывался в текст, как вдруг наткнулся на кусочек:

«— Я был невероятно несчастен.

— И долго?

— С неделю.

— Не так уж долго.

— Это целая вечность, если ты по-настоящему несчастен. Я был настолько несчастен — весь, полностью — что через неделю мое горе иссякло. Несчастны были мои волосы, мое тело, моя кровать, даже моя одежда. Я был до того переполнен горя, что весь мир перестал для меня существовать. А когда ничего больше не существует, несчастье перестает быть несчастьем. Ведь нет ничего, с чем можно его сравнить. И остается одна опустошенность. А потом все проходит и постепенно оживаешь.»

Техен захлопнул книгу и, опустив голову, закрыл руками лицо. От наплыва эмоций грудь сдавливала фантомная боль. Ему было плохо, но одного простого слова «плохо» было слишком мало, чтобы описать всю глубину той беспощадной боли, в которую он падал, как в колодец без дна.

Щебечущий над ним парикмахер, рассмотрев его волосы, предложил вернуть мальчишке естественный цвет волос и сделать ему легкую завивку. Ведь кудряшка Техен ну точно произведет фурор милого очарования.

Яну идея понравилась, а сам Техен лишь пожал плечами.

Позже мастер, лохматя его мягкие каштановые локоны, рассыпался ему в комплиментах, оставшись довольным проделанной работой. Только безразличное лицо мальчишки ничего не выражало, глядя на обновлённого себя в зеркале. Жаль, внутри себя нельзя было также легко произвести изменения.

Пообедать Ян привел их в хороший ресторан, где за вяло текущей беседой пытался его разговорить. Техен уже не молчал, не уходил в себя как прежде, но и общался с большой неохотой, словно ему тяжело давалось поддерживать тему. Он был несчастен, и несчастны были в первую очередь его убитые мысли, с которыми он не желал ни с кем делиться.

После обеда они поехали в Инчхон, погулять по экологическому парку Сорэ. Ветряные мельницы, деревянный мост, прогулочные дорожки, водно-болотные угодья, большие соляные поля, магазины, беседки, места отдыха с прокатом велосипедов — вид на Сорэ напоминал далекие Нидерланды. Это было одним из любимых мест Яна в Корее. И теперь, купив им в ларьке по стаканчику горячего глинтвейна, они медленными шагами направлялись в сторону мельниц, окутанных густым туманом. Из-за географической особенности парк обычно покрывала мгла, придавая мистической атмосферы месту, куда сами корейцы не часто приезжали отдыхать.

Они стояли на мостике, рассматривая неподалеку возвышающиеся мельницы, пока грели ладони о бумажные стаканчики, с которых тянулся пар с ароматом корицы.

— После смерти Гынcока мы с тобой вместе никуда не выезжали. Ты был маленьким, а я всегда плохо ладил с детьми, не знал, как вообще с ними строить общение, но теперь, когда ты подрос, Техен, я думаю, мы можем поработать над нашими отношениями и улучшить их. Папа и сын из нас, наверное, уже не выйдет, но мы можем попробовать стать хорошими друзьями. Как думаешь? Еще когда я учился на первом курсе в университете в Осло, мне попадались рекламные буклеты туров по нашим норвежским фьордам. Я очень хотел поехать в этот тур, всё думал, вот закончу семестр и съезжу, откладывал на лето, а летом потом без продыха работал, копил деньги, время от времени я даже забывал о своей этой мечте. Затем где-то да встречался мне рекламный щит с фотографиями Фьордов, и я заново загорался желанием поехать туда. Но мне всё не удавалось это сделать, порой обстоятельства не позволяли, а чаще я сам находил какие-то нелепые отговорки, чтобы отбросить свою мечту на потом. Годы шли, я много и неустанно работал, словно в работе заключался весь смысл моей жизни, после переехал в Корею, построил себе тут жизнь, и сам не понял, как разучился мечтать. Недавно у стоматолога по телевизору в приемной я увидел передачу о тех живописных местах, — Ян как-то обидно вздохнул, выпил глинтвейна, давая себе время, и продолжил: — И знаешь, что вдруг я осознал? То, что с тех пор, как впервые мне в руки попался тот буклет, я ни о чем таком больше не мечтал. Я мог испытывать удовлетворение и радость, приобретя какие-то вещи, которые мне хотелось заиметь, но чтобы снова о чем-то вот так мечтать... нет. И вот, что я теперь хочу предложить: у тебя ведь в феврале будут каникулы, а я последние два года не брал отпуска, мне тоже следовало бы остановиться и отдохнуть, так давай я куплю нам этот тур, и мы вдвоем съездим посмотреть норвежские фьорды? Воплощать в жизнь мечты не должно быть поздно, ведь так? — и улыбнулся по-доброму, глядя на профиль Техена, чуть ли не засовывающего кончик покрасневшего и замерзшего носика в стаканчик.

Техен задрал голову и впервые после выписки из больницы коротко улыбнулся ему. Не натянуто и грустно, а искренне, со слабой надеждой. В бесцветных глазах у него промелькнула даже тень заинтересованности, порадовавшая Яна.

Техен кивнул, соглашаясь, и, поставив стаканчик на перила, вдруг обнял Яна. Через этот по-детскому отчаянный порыв выражая ему свою любовь, привязанность и бесконечную благодарность.

— Папа, спасибо, что ты есть, — «спасибо, что не бросил меня ни тогда, ни сейчас».

На следующий день он, соскребя остатки своей воли, заставил себя поговорить с ребятами и поехать домой к Майку. Двадцать второго числа группа должна была выступить на джаз-фестивале с тремя композициями: одна своя и две — каверы на известные хиты; а двадцать пятого играть на рождественском празднике в музыкальной школе. На репетиции и подготовку у них оставалось совсем мало времени, но ребята были очень рады известию, что Техен возвращается в группу, и с Чонгуком у него теперь всё покончено.

Вечером субботы, разобрав сделанные им снимки на фотоаппарате, Техен выложил в инстаграм черно-белое изображение ветряных мельниц, окутанных туманом, никак не став это под постом комментировать. У него были кучу красивых снимков, снятых в Мукхо, но он, роняя непроизвольные слезы на монитор с фотографией курящего Чонгука на башне маяка, трясущимися пальцами стер их все. Если бы только можно было также стереть воспоминания, связанные с ним...

Чонгук, который ежедневно сталкерил его профиль, надеясь хоть какое-то обновление от него увидеть, когда зашел проверить ленту, и у него выскочила публикация от Vantae, адреналин моментально ударил ему в голову, а сердце зашлось в судорожном ритме — эта была и непонятная радость, и горечь с тоской. А потом еще и иррациональная злость. За что? За то, что Техен поехал в Инчхон? За то, что омежка выбирался погулять? За то, что мальчик вернулся к жизни и целый день не валяется на диване, страдая по нему? А может, ему вообще уже не больно? И наивная влюбленность к нему тоже прошла? Получается, он один тут невыносимо страдает по нему, места себе не находит и каждый день проживает с ненавистью? Он, в конце концов, из-за него стал убийцей...

Когда первые эмоции схлынули, Чонгук понял, что у него приступ глупой бессмысленной паранойи. Он не может знать, каково мальчишке, судя по одному чёрно-белому снимку, который вообще ни о чем не говорит. Рациональности понять это и успокоиться хватило, но вот от осевшего внутри противного осадка он не сумел избавиться.

***

Утром понедельника Ян вместе с Техеном заявился в школу, чтобы забрать его документы. В новом учебном заведении Техен к занятиям должен был приступать после новогодних праздников, начиная с пятого января. Тут доучиться до начала рождественских каникул оставалось совсем ничего, но Ян не хотел более ждать, зная, кто мальчика в этой школе дожидается.

Очевидно, появление Ким Техена не осталось незамеченным, и о том, что он пришел в класс попрощаться с одноклассниками, моментально растрепали в общей группе в фейсбуке, чтобы уж наверняка новость об этом долетела до Чона. Вообще, школьные слухи о них ходили самые разные, мнения разнились, хотя подавляющая часть считала, что раз Техен теперь носит его метку, то и ни о каком разрыве между ними и речи не может идти. Чонгук его никуда от себя не отпустит.

Ян задержался на разговор с его классным руководителем в учительской, а Техен направился к своему шкафчику собирать вещи, где в коридоре его догнали. На плечо легла тяжелая ладонь, чуть сжала, и его сразу прижали к своему боку, нетерпеливо прохрипев в ухо:

— Пойдем поговорим.

Чонгук заводит пораженно затихшего омежку в туалет и запирает за ними дверь, в следующую секунду разворачиваясь и обнимая его со спины. Он не обвивает его рукой поперек груди, чтобы не давить на только сросшиеся ребра и этим нечаянно не причинить боли, а прижимает раскрытую ладонь к его животу и сам льнет к нему сзади. Жмурит глаза, уткнувшись носом в изгиб шеи, и просто дышит его запахом, ведя носом к загривку, где красовалась метка. Чонгука волной накрывает небывалое наслаждение. Дьявол, как же невыносимо сильно он скучал. Чуть рассудка не лишился от тоски по нему. Всё его естество сейчас тянется и клокочет от любви к Техену. Возбуждение скачет, ударяя в голову, страсть обуревает, пронизывая всё тело током. Чонгук хочет его и готов прямо сейчас, сдернув с него штаны, овладеть им.

Техен, замерев, ждет. Терпит, пока тот сам отпустит. Прислушивается к собственным чувствам и понимает, что не испытывает прежнего трепета. Разве что слабо. Волнуется только и немного боится. Бабочек внутри него Чонгук лично сжег. Нет ни учащенного пульса, ни всплеска эмоций. Техену очень хочется убедить себя, что он полностью охладел к нему, что боли по нему было так много, что все остальные чувства перегорели и притупились. Но когда сухие и горячие губы Чонгука очерчивают кожу, прижимаясь в поцелуе, и задерживаются так на пару секунд, как он это делал много раз прежде, Техен с разочарованием осознает — внутри все еще что-то, да слабо подает признаки жизни к нему.

Ему надоедает ждать и, сделав безуспешную попытку освободиться, он, подавляя в голосе дрожь, хотя не планировал вообще рот открывать и удостаивать Чонгука хоть малейшим вниманием, произносит:

— Что тебе на этот раз от меня нужно?

Чонгук пресекает его попытки сопротивления, теснее жмется к нему и, жаром ладони обжигая его живот, а дыханием — заалевшее ухо, доведенный до предела, говорит:

— Слышал, школу ты решил поменять. Выкинь из головы эту идею. Думаешь, так просто от меня избавиться? — Чонгук соблазнительно хрипло смеется, прихватывая зубами кончик его уха, и придерживает рукой за горло, чтобы тот не вырывался. — Не в этой жизни, мышонок. Я тебе метку не для того ставил.

Техен сглатывает. Страх внутри начинает нарастать.

— Отпусти меня, — не требует, а тихо просит, чтобы еще больше не провоцировать его.

Чонгук спокойно раскрывает объятия, делая шаг назад, и Техен сразу отходит от него на безопасное расстояние.

— Я не останусь.

— Останешься. Это в твоих же интересах, — слишком уверенно ухмыляется Чонгук. Проходит к раковинам и, облокотившись на них, достает сигареты. Расслабленно закуривает, выпуская в сторону сизый дым. Он не торопится продолжать, пока с удовольствием разглядывает омежку, пробегаясь по нему будоражащим взглядом, поедая его слишком яркими, полыхающими огнем глазами. Казалось, он все это время и не жил без него, существовал только, но теперь, когда объект его пылкой любви стоял перед ним и был настолько близок, что протяни руку — и коснешься тела, его заново наполняла жизнь, и, между тем, весь мир опять приобретал азартные краски.

А Техен, прислонившись к стене, одергивает на себе жакет, смахивает со лба волосы и взирает на него в ответ внимательно и упрямо. И с этой новой прической он еще более красивый, такой завораживающе красивый, что дух захватывает... и ревность берет.

Чонгук сглатывает вязкую слюну, затягивается рвано, сердито, жестко щурится и, не жалея, выдыхает вместе с дымом:

— Если ты уйдешь, я разошлю наше с тобой видео твоей новой школе. Пусть новоиспеченные одноклассники оценят то, как я натягивал твою узкую задницу на свой член в своей машине. Напомню тебе, мы не в Америке живем, а в консервативной Корее. Я обеспечу тебе хорошую репутацию. И сделаю это, не моргнув глазом. Как думаешь, тебя после этого оставят там? Какой школе сдался скандальный ученик-омега с меткой, чье порно не видел разве что ленивый? Боюсь, тебя оттуда сразу же вместе с вещами выставят вон. А директор Мин точно не станет восстанавливать тебя обратно. Хочешь лишить себя образования? Уверен, что это того стоит?

Мальчишка, пунцовый от стыда, хотя этому ублюдку должно было быть стыдно, а не ему, оглушенный услышанным, стекает по стенке вниз. По щеке скатывается одинокая шокированная слеза. Тогда в больнице, когда Чонгук приходил к нему, Техену казалось, что больнее ему уже невозможно будет сделать, что тот ранить сильнее больше не сможет... Но браво Чонгуку, он не переставал жестоко удивлять, всё расширяя границы.

А ведь Юнги убедительно предлагал ему отомстить Чону за него, конечно, взамен на то, чтобы Белоснежка согласился вступить в их клан, став одним из якудз, а Техен отказался. У него ангельский ген и слишком добрая душа, он не умеет и не хочет учиться отвечать злом на зло, ведь несмотря на подлое и низкое предательство со стороны любимого человека, он все равно никогда бы не пожелал Чонгуку ничего плохого. Он был выше этого. И уподобляться им не собирался.

— Теперь ты будешь постоянно меня этим видео шантажировать? — абсолютно убито, невидяще глядя перед собой блестящими от непролитых слез глазами.

— Думаешь, это мой единственный рычаг давления на тебя? Не будь этого видео, я не смог бы на тебя надавить? От меня нет свободы, малыш, раз ты этого еще не понял. Ты мой, — с невозмутимой уверенностью. — И уйдешь ты от меня, если только я тебе это разрешу, — «Не разрешу. Никогда».

Техен выразительно молчит, беззащитно зажимается, обнимая себя за живот, и все также в прострации смотрит мимо него.

— Считаешь меня подонком? — Чонгук скользит по нему открытым взглядом, выпускает дым из ноздрей и тушит окурок, кивая самому себе.

Техен медленно поднимает на него больные глаза, в которых отражается одна усталость. Ведь разочарованию давно места не осталось.

— Правильно считаешь, — безрадостно усмехается Чонгук. Отталкивается от раковины и подходит к нему. Нагибается и, схватив его за плечи, ставит на ноги. Не обнимает, но стоит очень близко, почти касаясь его тела своим. Не убирает ладони с плеч, медленно и успокаивающе гладит. Техен отворачивает от него голову, пялится потухшими глазами в сторону. И почему-то ждет, что Чонгук сделает больно, на этот раз физически. Но тот лишь вблизи рассматривает его лицо с мокрыми трепещущими ресницами, дышит его запахом и, почти ласково убрав с его лба ниспадающие на него локоны, целует в шрам, шершавыми губами скользит к виску, шумно сглатывает, ведя носом по его коже, и прижимается долгим поцелуем к его скуле, под ладонями ощущая, как Техен мелко вздрагивает и дрожит в уже несдерживаемом плаче.

— Ну всё, всё прошло уже. Не стоит так расстраиваться, — Чонгук большими пальцами стирает с его щек обидные слезы. — Это не стоит того, чтобы ты так грустил. Я не трону тебя. Завтра приходи на урок, и мысли о смене школы выбрось из своей красивой и умной головы. Никому ничего я не собираюсь показывать. — Техен осторожно вскидывает на него глаза, а там отголоски робкой, еле заметной надежды, но не успевает он, всхлипнув, облегченно вздохнуть, как Чонгук последующими словами лениво добивает, ясно давая понять, что он у него отныне на коротком поводке. — Если, конечно, ты будешь меня слушаться.

***

Кудрявый медвежонок