ПЫЛАЮЩИЙ

Еле досидев до конца занятий, Чонгук на перемене поднялся в корпус, где учились средние классы. Подождал в коридоре, поглядывая на кабинет, откуда высыпались ученики 10а, и, не обнаружив среди них Техена, нахмурившись, он подцепил одного из его одноклассников и спросил, где, собственно, сам мальчишка.

Оказалось, Техен после того инцидента в зале и вовсе не возвращался в класс. Ушел, оставив все вещи в школе.

Это заставило Чонгука здорово напрячься. На улице был минус один градус, и шел противный моросящий снежный дождь. Получалось, тот ушел в одном свитере.

«Безмозглый придурок. Надеюсь, у него хватило ума сесть в такси. Черт, сука. Теперь, блять, переживай за него. Не дай бог с тобой что-то случилось, Техен...» — Чонгук нервничал, оттого и злился, торопливо набирая номер мальчика, который оказался недоступен.

Забрав его куртку с рюкзаком, он поехал прямиком домой к Техену, по дороге молясь (правда, это было больше похоже с его стороны на угрозу), чтобы омежка нашелся дома живым и невредимым. Но сколько бы Чонгук не колотил кулаком в дверь, ему никто не открыл. Сначала он допустил, что Техен может быть внутри, и просто где-то прячется от него, не желая видеться с ним, что было вполне естественным после того, как он с ним поступил, но, обойдя дом по периметру и приглядевшись во все окна, Чонгук понял, что дома никого нет. Он готов был зарычать от досады, пока с участившимся от страха пульсом снова и снова звонил Техену, вслушиваясь в проклятое: «номер абонента вне зоны доступа».

«Ничего. Я доберусь до тебя и прибью за отключенный мобильник!». На нервах впопыхах выкурив сигарету под крыльцом дома, он усердно раздавил окурок подошвой кроссовок и, вернувшись в машину, направился в квартал с новым жилым комплексом, неподалеку от Каннамгу, где оставался опекун омежки — квартиры там стоили прилично дорого, но учитывая, кем работал Ян, тот, видимо, мог себе это позволить — предположив, что скорее всего тогда, Техен будет вместе с папой. Мальчику ведь некуда было больше податься.

Адрес Яна Чонгук знал из приложения, откуда следил за перемещениями Техена, вот только мигавшая точка показывала лишь здание. Номер квартиры с этажом требовалось разузнать самому. Уверенно наврав с три короба консьержу и дав ему чаевые за любезно предоставленную информацию, Чонгук вызвал лифт, на ходу продумывая очередную ложь, что он собирался наплести Техену, дабы объяснить свое появление на пороге квартиры его папы, адрес которого, по идее, он не должен был знать.

Но и тут он встретился с наглухо запертой дверью, в которую бесполезно было стучаться. Чонгук на взводе кулаком врезал в железную поверхность и смачно выругался на любопытного дебила — пообещав ему шею свернуть, если тот не отвернется — что уставился на него, проходя по коридору к своему жилью.

Прождав Яна в подъезде полтора часа, мысленно матеря всё на чем свет стоит, Чонгук, злой как черт, уехал к себе. Из одноклассников Техена тоже никто ничего не знал, мальчик им не писал и не звонил, чтобы узнать, забрал ли кто-то его вещи. А мысль о том, что омежка может оказаться в больнице, была той, которую Чонгук, внутренне цепенея от ужаса, не хотел допускать. Все, что угодно, пусть хоть тот утешается рядом с якудзами или будет с этими недоумками из его музыкальной группы, только бы с ним все было в порядке. Чонгук был уверен, что он не переживет, если с Техеном что-то случится.

Абсолютно разбитым встретив мрачное, как и его взвинченное настроение, утро, он, наспех умывшись, помчался в школу, решив поскорее отыскать в учительской классного руководителя Техена и поговорить с ним. У преподавателя-то точно должен был быть номер опекуна омеги, а уже потом, если выяснится, что и Ян не в курсе того, где носит мальчишку, немедля сообщать полиции, звонить отцу и требовать, чтобы Техена живым и нетронутым достали ему из-под земли.

Пожилой омега, что являлся классным руководителем 10а, под сердитый и тревожный взгляд Чонгука, обескураженный трижды, набрал мистера Яна (трижды, потому что с нажимом и тоном, не терпящим пререкательств: «наберите повторно»). Когда он уже собирался положить трубку, на том конце ему ответил хриплый со сна голос.

Ян вчера из больницы вернулся к ночи, вырубился от усталости и теперь собирался бежать на работу, а оттуда снова к Техену.

Пока учитель заверял Чонгука — после того как сказал ему, что мальчика вчера днем сбила машина — но он, слава господи, жив и сейчас находится в больнице, Чонгук успел умереть и заново ожить. У него даже на секунду ноги подогнулись, когда сердце с грохотом ухнуло куда-то вниз. А половина волос на голове точно успела поседеть.

Обретя способность говорить, он узнал адрес клиники и вылетел из кабинета, толкнув у дверей кого-то из учителей.

В каком состоянии он вел машину, пока перед глазами дорога плыла в пелене навернувшихся горьких слез, знал только бог. Чонгук очень хотел поверить в него, чтобы наобещать ему всё, что у него есть, лишь бы с Техеном все было хорошо. То отчаяние, что он испытывал, как безумный обгоняя и сигналя всем по дороге, он чувствовал только раз в жизни, когда на проклятом пляже «Твин-пикс» ждал вестей о брате.

В клинике его к Техену ожидаемо не пустили, сказав, что в такое время посетителей не принимают, и тогда Чонгук «убедительно» потребовал встречи с лечащим врачом омеги.

У Техена были многочисленные ушибы с гематомами по всему телу, сломанные ребра и трещина, вывих плечевого сустава, три сломанных пальца на левой руке, повреждение коленного сустава, сотрясение мозга второй степени и четыре шва на разбитом лбу.

Чонгук выслушал доктора и, наконец, впервые за два дня выдохнул с облегчением. С Техеном все обязательно будет хорошо, он поправится.

Уговорить явно доброжелательно настроенного врача хотя бы мельком увидеть пациента не составило труда. Врач был альфой, не переступивший порог сорока лет и все еще считающий себя молодым в расцвете сил, испытывал солидарность к Чонгуку, наблюдая его неподдельное беспокойство за своего омегу. То, что Техен — омега этого альфы, не оставляла сомнений метка на загривке, принадлежащая этому парню. Предупредив, что он сейчас спит под воздействием снотворного и сильнодействующего болеутоляющего, врач согласился в своем сопровождении на минутку взглянуть на мальчика и лично удостовериться, что с ним все будет в порядке.

Расходы на лечение должен был возместить шофер, что сбил его, но тот бедолага, с которым Чонгук встретился после разговора с врачом, чтобы выяснить детали происшествия, смог только первоначальный взнос внести, пообещав на днях принести всю необходимую сумму. Чонгук, поняв, что шофер нищеброд, который побежит влезать в крупные долги, дабы достать недостающие деньги — ведь необходимо было и жадную полицию умаслить, чтобы те не открывали на него дело, хоть Техен и отказался подавать жалобу, признав, что он сам выбежал под машину — Чонгук лично все оплатил, потребовав немедленно перевести омежку в просторную одноместную палату с лучшим уходом.

Яна в клинике он не нашел и, не став дожидаться времени приема посетителей, решил вернуться в школу. Сев в машину, Чонгук завел двигатель, но не сразу смог двинуться с места. Уронил тяжелую голову на руль и несколько минут просто глубоко дышал. Железная рука, что сжимала его сердце со вчерашнего дня, значительно ослабила хватку. Удушающий стресс постепенно отпускал, и, как результат проведенной на нервах бессонной ночи, у него теперь покалывало в покрасневших глазах, а череп обручем сдавливала длительная боль.

***

Техен не мог нормально дышать, каждый вздох со страшным свистом отражался в грудной клетке ощутимой болью, несмотря на болеутоляющие, что ему кололи по четыре раза в сутки. О том, чтобы кашлянуть или чихнуть, и речи не могло идти. В первый раз, когда он слегка кашлянул из-за пересушенного горла, ребра пронзило такой острой болью, что он потом целых десять минут в себя приходил. Перебинтованным коленом Техен еле двигал, оно с трудом сгибалось, на бедре были ужасающие кровоподтеки, а сама кожа болела как после ожога. На лицо его страшно было смотреть, глаз под швами, что наложили на лбу, был весь синий и отекший. Единственное, что не очень его беспокоило, это вправленное плечо, хоть и ноющее по ночам, и сломанные пальцы в фиксаторе.

Техен совсем не разговаривал, дал показания в первый день и больше не вымолвил ни слова, но его уверяли, что с ним все будет хорошо. Это говорили все: врач, медбратья, ухаживающие за ним, меняющие ему капельницу, ставящие колючие уколы, протирающие его тело мокрым полотенцем и каждый раз помогающие сходить в туалет, ведь самостоятельно Техен с трудом передвигался, чему способствовало и сотрясение мозга — из-за чего кружилась голова, и мутило желудок. Тогда Техен потел от страха и безмолвно плакал, пытаясь перебороть тошноту, ведь вырвать со сломанными ребрами стало бы адской пыткой, которую он не смог бы пережить. У него и так не осталось никаких сил. «Все будет хорошо» — по нескольку раз во время каждого приема, произносил и уставший, посеревший Ян. Хотя Техену собственное состояние не было интересно... ему казалось, это уже совсем неважно, будет ли с его физической оболочкой все хорошо, когда внутри все было необратимо разрушено. «Все будет хорошо» — ложь, в которую он теперь отказывался верить.

Палата Техена, как улыбчиво заявил заведующий на проверке, была самой красивой и радующей глаз, ведь она была забита роскошными букетами прекрасных цветов, плюшевых игрушек, корзиной с лучшими сортами всевозможных фруктов, и разными подарками от именитых брендов: пижамы, халат, тапочки, набор предметов личной гигиены. Только проведать его и посидеть с ним хотя бы на пол часа редко кто заходил.

Персонал больницы, в частности медбратья, любящие обсуждать интересных пациентов в ординаторской, открыто недоумевали, откуда у сиротского мальчишки столько богатых и влиятельных друзей. И что нашел в этом угрюмом молчаливом омежке, ни разу не улыбнувшемся с тех пор, как пришел в себя, его альфа. Красивый, статный, сильный, ответственный, который сразу взял на себя все расходы, оплатил ему отдельную палату, многим из персонала незаметно дал деньги, потребовав, чтобы с его омежкой деликатнее обращались (Чонгук, не раз попадающий в больницы после драк, знал, что медбратья с санитарами позволяли себе с пациентами бесцеремонное и грубое обращение). Чтобы Техену не давали безвкусный столовый паек, он договорился с рестораном, и в день по три раза ему оттуда приносили вкусную еду по меню, рекомендованному врачом. Такой чуткий и заботливый. Ну не альфа, а просто мечта. И встречается с каким-то странным мальчишкой, который носит его метку. Тут и вовсе все было мутно. Они все почему-то были уверены, что это омега выпросил себе метку. Ведь с чего такому альфе ставить ее на ком-то вроде этого Техена, у которого и семьи то нет, и сам весь такой «ненормальный».

С ним, казалось, не совсем все в порядке. С такими переломами и трещиной в ребрах от боли дышать невозможно. Когда в первую ночь Техен очнулся, а эффект болеутоляющего к тому времени успел пройти, он не смел шевелиться, хрипел, тихо плача, и таращился в потолок... но на помощь не позвал, хотя стоило всего лишь нажать на кнопку вызова медбрата. Тот сонный, уставший с тяжелой смены, сам заглянул проверить мальчика, находя его насквозь вспотевшим, покрасневшим от всхлипов и рыданий, хрипящим и задыхающимся. Эта история повторилась и во второй раз уже днем. Мальчик словно специально мучил себя, никого не зовя, из-за чего ему начали ставить болеутоляющие уколы каждые шесть часов, не спрашивая о его самочувствии. Зная, что странный омежка сам не заговорит. Да и элементарной осмысленности в его потухшем взгляде не проявится. Он словно парил в отрешенном от реальности состоянии, слабо реагируя на внешние раздражители, не считая боли, которую он стоически и терпеливо переносил. Ян тоже по этому поводу серьезно переживал, но врачи уверяли, что это может быть результатом пережитого шока, обнадеживая тем, что если Техен не оправится с этого состояния и после выписки, то можно будет показаться психологу или психотерапевту.

На третий больничный день его навестил классный руководитель вместе со старостой и двумя одноклассниками. Пожелали ему скорейшего выздоровления, справились о его состоянии, немного «сердечно» пожалели Техена и, с завистью осмотрев цветы с открытками, которые были ожидаемо от Чонгука и по отдельности от Намджуна, Хосока, Сокджина с Чимином, повздыхали и понуро опустили уголки рта. Они, конечно, в жизни не получали такие цветы и подарки от альф. Естественно, им казалось, что Техену супер повезло прийтись по вкусу высокомерно придирчивой королевской пятерке и втереться в их круг. Во всяком случае, действительность, какой она им предстала, была слишком далека от уродливой истины. Простояв в палате десять минут с чувством выполненного долга, они собрались и ушли, пообещав Техену помочь с учебой, чтобы тот за время отсутствия в школе не сильно отставал от программы.

Одноклассники недолюбливали Техена, ведь тот слишком отличался от них. Люди из массы не любят тех, кто так ярко выделяется. Учителя про него говорили «особенный мальчик». Он не был классическим ботаном, который раздражал бы всех своей зубрежкой и угодничеством. Он сам по себе был умным и сообразительным. Еще и начитанным, со специфичным чувством юмора. Обаятельно пошутит, а ты улыбаешься растерянно, недоумевая — рассмеяться или нет, чтобы в дураках не остаться. И не жадный совсем, не мелочный, на контрольных попроси у него помощи — обязательно поможет, шпаргалку передаст, у доски отвечая забудешь чего-нибудь — он подсказку кинет. Но при этом Техен такой весь из себя непринужденный и свободный, никогда сам не подойдет, чтобы начать общение. В друзья никому не навяжется. Популярные омеги в классе кучками собирались, у них всегда было, что обсудить, посплетничать, посмеяться. А обособленному Техену и неинтересно. Сам по себе мальчик.

Чертов Ким Техен словно при рождении фортуну выиграл. Вдобавок к уникальной личности, он был еще и не просто симпатичным и миловидным, а неоспоримо красивым. Даже ссадинам и как у побитого щенка обиженному взгляду не удавалось затмить эту красоту. Альфы и якудзы из класса, что регулярно обижали его, потом во время урока сидели, подперев кулаком щеку, и таращились на его профиль. И чем дольше они на него пялились, тем плотояднее становился их взгляд. Техена хотели все, а многие из тех, что грубо зажимали его после занятий, были тайно влюблены в него. Если бы не Юнги, от которого у всех поголовно поджилки тряслись, вместо тычков с издевательствами последовали бы признания в любви с предложениями встречаться. Омеги всё видели, потому и завидовали, еще больше недолюбливая своего особенного одноклассника.

***

Ночью Техену показалось, что к нему приходил Чонгук. Его непонятно что разбудило от глубокого вязкого сна, после которого голова бывала как в дурмане, а мысли долго не прояснялись. С трудом разлепив смежавшиеся веки, он осторожно сглотнул, убирая с живота руку с поломанными пальцами. Тяжесть собственной руки давила на брюшину, покрытую сплошь синяками, причиняя боль. В палате свет был выключен, но шторка на окне была задернута к краю и лунный свет, проникающий внутрь, хорошо освещал помещение. Чонгук стоял рядом с его кроватью, всклокоченный, с лихорадочно горящими глазами и часто дергающимся кадыком. Техен моргнул пару раз, не понимая, ему образ Чонгука привиделся или он вполне реально присутствовал посередине ночи в его палате, каким-то способом сумев пробраться внутрь в такое время. Техену, отупевшему от снотворных, что ему кололи вместе с обезболивающими, чтобы поддерживать покой, тяжело давалось держать глаза открытыми, веки так и тянулись закрыться. Чонгук подошел к нему и, пододвинув табуретку поближе, сел. Техена обдало его запахом, смешанным с сигаретами, а через мгновение он почувствовал его холодные обветренные с улицы губы на своих. Чонгук оставил несколько поцелуев на его коже: на лице и на шее, даже не скривившись от запаха медикаментов, прежде чем отстраниться. Не было никакого: «прости», «я сожалею» и «мне жаль». Но было страстное на выдохе: «я сильно соскучился», на которое Техен вообще никак не отозвался. Его большие сонные глаза спокойно смотрели на него в ответ, а лицо, будто высеченное из воска, не выдавало ни единой эмоции.

Чонгук был тут из-за себя. Из-за того, что соскучился по своей игрушке, а не из-за него. Техен это понял, но ранить его было больше некуда. Чонгук не оставил на нем нетронутого пятнышка, куда можно было бы ткнуть, и заболело бы. За все время их недолгих отношений он столько раз причинял ему физическую и душевную боль, целенаправленно обижая, да так, что Техен, осекшись от огорчения, потерянно хлопал глазами и, пораженный, не находился чем ответить, но потом Чонгук как-то умудрялся все сгладить, давая почувствовать ему себя нужным и ценным, а Техен и незлопамятный, уступчивый и мягкий, прощал и забывал, ведь очень любит... Ведь тогда он не знал, что с ним умело и со вкусом играют. Для него их отношения были настоящими.

Оттого и думает, больнее уже невозможно.

А Чонгук знает, что это не предел. Он может и умеет хуже...

Дальше Чонгук просто внимательно разглядывал его. Приподняв одеяло и оттянув подол широкой больничной рубахи, он осмотрел его забинтованное колено и обезображенное кровоподтеками бедро, чувствуя, как при этом Техен напрягся, стараясь отодвинуться от него. Чонгук словно хотел убедиться, что он никуда от него не денется. Ничто не оторвет и не заберет у него его любимого омежку. А Техену, испытывавшему со сна тупую апатию, присутствие альфы было неважно. Только бы тот его больше не трогал. Загадочно улыбнувшись, Чонгук обратно натянул на него одеяло. Улыбка эта была совсем слабой и мимолетной, но Техен уловил... и это тоже не задевало. Вяло моргнув пару раз, он выровнял дыхание и, закрыв глаза, отвернул от него лицо, вскоре снова засыпая.

Уходя, Чонгук заметил в углу стоящие в высокой вазе красные, в темноте казавшиеся багровыми, розы. «Юнги» — проскрипел он зубами и, разломив цветы на двое, запихнул их в мусорный ящик.

Утром Техен решил, что вчера Чонгук ему померещился, настолько это было сюрреалистично. Пока не заметил цветы, подаренные якудзой, в урне. Никто кроме ревнивого Чонгука не стал бы этого делать.

В тот день Техен толком ничего не поел. У него не было аппетита. Очень хотелось лечь набок, но, чтобы не потревожить ребра, приходилось лежать только на спине. Подложив под голову две подушки, он почти все время меланхолично глядел в окно, хотя медбрат включил ему телевизор и положил рядом пульт, чтобы тот не скучал.

Днем медбрат, забирая у него нетронутый обед, вздохнул, ласково погладив Техена по голове:

— Что с тобой не так, ребенок, что тебя так гложет? Ты ведь такой не из-за того, что тебя сбила машина... У меня есть двое сыновей-омег примерно твоего возраста. И мне сердце подсказывает, что тебя сильно обидели, из-за чего ты так охладел к жизни. Мне мой покойный дедушка говорил, что мы болеем только тогда, когда болит наша душа. Подхватываем простуду, подцепляем ангину, грипп, потому что нас обидели, а мы с этой обидой не справились, запихнули ее в дальний уголок души, побежав дальше по своим делам, а она там осталась, загнила, пустила ростки, и как итог заболело наше тело. — Техен внезапно повернул к нему голову и пронзительно уставился на него в ответ, медбрат осекся, и у него увлажнились глаза. Почему-то этого выгоревшего как спичка ребенка стало очень жаль. Он постарался улыбнуться и, еще раз нежно проведя теплой ладонью по волосам мальчика, сказал: — Не молчи о своей обиде. Вырви наружу все то, что причиняет тебе боль, и дай себе выздороветь. Сломанные кости-то срастутся, но то, что сидит внутри тебя, продолжит болеть.

Техен, как обычно, промолчал и, повернувшись, продолжил созерцать серый вид за окном. Взгляд его снова уплыл, перестав быть осмысленным. Медбрат взял поднос и, расстроенно покачав головой, вышел. Вскоре ему вкололи противовоспалительный препарат, и Техен лег ровнее, вздремнуть.

Во время посещений к нему наведался Чимин. Он был единственным, кто приходил его проведать после Яна и классного руководителя с одноклассниками. Почему-то персонал в ординаторской, обсуждая, как Техену повезло с идеальным альфой, не говорил о том, почему его парень и все эти богатенькие друзья ни разу к нему не пришли с визитом. Ведь надо было быть слепым, чтобы не заметить одиночества молчаливого ребенка, ни разу не позвавшего на помощь, когда он в этом нуждался.

Чимин огляделся, диван и пол под телевизором были полностью уставлены цветами, игрушками и нераспакованными подарками, на которые Техен так и не посмотрел. Все эти вещи были от них. Так они по-своему выражали ему, свое: «нам жаль». Он бросил пальто на спинку стула, снял с глаз очки и присел. Выглядел Чимин откровенно плохо, с залегшими под выцветшими глазами темными кругами на исхудавшем лице со впалыми щеками.

Техен скользнул по нему ничего не выражающим взглядом, задышал хрипло, так, что, казалось, слышны были «ребра», и, прижав к груди подушку, как показывал ему врач, чихнул. От вспышки острой боли на глаза моментально навернулись слезы. Пересилив себя, Техен сипло выдохнул:

— Уходи.

— Тебе плохо? Вызвать врача? Что это? Почему ты так громко дышишь? — растерялся Чимин, всерьез напугавшись. — Дать воды? Скажи, что сделать? Черт, — он поднялся и отвернулся, часто заморгав, чтобы не расплакаться. Нервы продолжали шалить. Чувство вины крепко-накрепко сдавливало трахею.

Техен зажмурил глаза, пережидая боль, и успокоил дыхание, постепенно приходя в себя.

Чимин вернулся на место.

— Не прогоняй меня. Выслушай сначала. Я уйду скоро. Не хотел тебя беспокоить... посчитал, что ты должен знать всю правду про спор. Пойми, я не надеюсь на то, что ты сможешь когда-нибудь меня простить, но я хочу, чтобы ты понял, почему я так поступил... У меня правда не было злого умысла, Техен. — Чимин опустил голову вниз и прижался лбом к матрасу рядом с рукой мальчика. С глухим смешком проговорив: — Как же дерьмово это звучит.

Техен, привычно для себя, равнодушно смолчал, это и дало возможность выговориться Чимину. Тот не поднимал голову, чтобы не встречаться с ним глазами, а говорил вот так, сдавленно, в простыню, пока дождь стучал по оконной раме, оставляя мокрые разводы на стекле, нагнетая обстановку. Казалось, в них обоих сейчас слишком мало жизни. В больнице, выкрашенной в стерильный белый цвет, с плотным запахом химикатов, вообще всегда было мало жизни.

Чимин вспоминал жизнеутверждающие картины, висевшие в приемной, и думал, что они наоборот должны вызывать грусть у тех, кто неизлечимо болен, и у тех, кто утром, живым доставив в больницу своего близкого, ожидая в холле, окруженный этими веселыми фоторамками, через несколько часов получил точное время его смерти. Что должен испытывать человек, смотрящий на умиротворенный пейзаж или на полотно с лицом беззаботно смеющегося ребенка, у которого, кажется, вся жизнь впереди, когда слышит скупые соболезнования с «мы сделали все что смогли...»? Почему-то в памяти сейчас всплыло то, как он два дня назад увидел у Намджуна посиневший контур губ, тот лишь на секунду поморщив лицо, повел левым плечом так, словно у него закололо под лопаткой... в голове было так сумбурно, что Чимин, как это у него случалось все чаще, терял изначальную нить своих мыслей.

Он рассказывал Техену про циклическую модель вселенной, где всё умирает и заново зарождается. Вселенная после большого взрыва расширяется, затем происходит большое сжатие и снова взрыв... и так до бесконечности: они рождаются и умирают, снова и снова приходя в этот мир теми, кем они являются сейчас, повторяя свои судьбы, проживая одну и ту же жизнь, каждый раз радуясь и плача как в первые. И черт знает сколько раз, он, Чимин, заходил к нему в палату, сидел тут на стульчике с опущенной головой и признавался в том, как на самом деле пытался спасти его от страшной участи Лухана, а в итоге спровоцировал цепь событий, что привели Техена именно к тому злосчастному финалу, где мальчик по иронии вселенной повторял судьбу первого.

Лухан, полюбив Юнги, оказался под машиной.

Техен, полюбив Чонгука.

Первый умер, а второй... он, наверное, тоже.

Техену казалось, его все же не спасли.

— Живи... все остальное можно будет исправить. Пока ты тут и дышишь, запомни, ничто не конец света, все пройдет... все проходит, — Чимин задрал голову и увидел, что Техен не спал, а внимательно слушал его, хоть и в какой-то момент, когда его дыхание стало спокойным и глубоким, ему показалось, что мальчик уснул за время его длинного неразборчивого монолога. Чимин рассеянно улыбнулся и, прежде чем встать с места, с поцелуем прижался губами к внутренней части его запястья. Кожа Техена отдавала горькими лекарствами.

Он оделся, подняв воротник пальто и, подобрав с пола пакет, где была книга, которую он ранее ему присылал, положил ее рядом с Техеном на тумбу, напоследок погладив корешок пальцем «Путешествие на край комнаты».

— «Ты не расстраивайся, у тебя в жизни будет пара-тройка друзей, которые тебя не предадут. Их предашь ты» — пишет Тибор Фишер. Ты понимаешь, о чем я... В самой жизни ничто не вечно. Все меняется. Сегодня тебя, а завтра ты нас.

Чимин ушел, а Техену ночью, впервые за время пребывания в больнице, приснился сон. Кошмар. Проснулся он от свиста собственного дыхания, грудную клетку жгло болью, онемевшие конечности не слушались. Страх, который вырвался из его подсознания, преследуя его во сне, теперь душил наяву. Техен не мог ни позвать на помощь, ни пошевелиться, ни зарыдать. Когда с рассветом сквозь окно пробились первые лучи слабо светившего солнца, страх заглох. Боль в сломанных ребрах давно утихла... но внутри не переставало тянуть.

Медбрат, пришедший в установленное время вколоть ему обезболивающее, нашел мальчика тихо всхлипывающем в плаче.

— Тебе было плохо, и ты снова никого не позвал, — огорченно уточнил он, ставя ему укол. — Потерпи немного, сейчас подействует и тебе полегчает.

Техен знал, что ему еще совсем не скоро полегчает. Болеутоляющие не лечили разбитое сердце. Он плакал вовсе не от физической боли.

***

Техена выписали на седьмой день. Могли бы выписать еще на четвертый, но Чонгук, поговорив с врачом, настоял, чтобы его задержали на неделю. Вряд ли этот скандинавский сухарь, пропадающий целый день на работе, смог бы должным образом позаботиться о мальчике, нуждающимся в уходе.

Цветы и большую часть фруктов с соками и пачками йогуртов Ян оставил персоналу больницы, а остальное, вместе со всеми подарками, где был еще и новый телефон, купленный Чонгуком, загрузил в багажник. Выезжая в путь, он как бы между прочим, не настаивая, предложил:

— Это не мое дело, но я на твоем месте все эти вещи вернул бы адресатам. Что это за друзья, которые ни разу за эту неделю тебя не навестили.

"— Не друзья. Мы тебе никогда не были друзьями, — звучит размеренный голос Сокджина."

Техен сидит рядом, пристегнутый ремнем, накачанный обезболивающими, в теплой чистой пижаме и... с огромной зияющей дырой вместо сердца. Он бы и рад заползти в свой панцирь. Но Чонгук нашел извращенный и крайне болезненный способ в крошки раскрошить его защитную раковину, оставив его перед собой полностью обнаженным и уязвимым.

Обжился Техен в гостиной на диване. Спит, там же ест и делает уроки за журнальным столиком. Ян сам купил ему новый дорогущий смартфон, сменив ему номер, вместо того, что пришел в неисправность, когда его сбила машина. Телефон у него теперь ни разу не звонил и не пиликал сообщениями. У Техена, оказалось, никого и нет, кому можно было бы дать новый номер. Ян привез из его дома ноутбук с учебниками. Тани он забрал к себе сразу следующим утром. Хорошо хоть омежка в тот злосчастный день, уходя в школу, оставил щенка у соседского дедушки.

Адреса ребят Техен не знал, из-за чего подарки курьером отправили в школу, указав по отдельности имена с классами. Вроде все без проблем доставили и отчитались.

Казалось бы, все нормально, и Техен идет на поправку, но по вечерам, когда Ян, уставший после работы, возвращался и, сделав себе чаю, садился с ним в гостиной, наблюдая за подозрительно спокойным мальчиком, его окутывало изнутри тревожащее чувство. Что-то в нем с того дня, как он очутился в больнице, ощутимо и бесповоротно изменилось. В поведении Техена теперь проскальзывал некий нездоровый надлом.

— Ты точно справишься сам? Я сегодня вернусь пораньше, буду днем.

Техен кивнул, ставя свои ванные принадлежности на бортик.

— Воду горячей не делай. И теплый душ старайся на ребра сильно не наводить. Быстро купайся и выходи. Долго плескаться нельзя.

Ян, собрав свой портфель, попрощавшись, поторопился на работу. А Техен, наполнив ванну наполовину, залез в нее, сразу с головой уходя под воду.

Ян вернулся к четырем. Когда он проворачивал ключ в двери, по ту сторону послышался скрежет лапок и нетерпеливый лай. Стоило Яну войти внутрь, как Тани прицепился к его брюкам и, потянув за собой, убежал вглубь квартиры. Ян нахмурился и, разувшись, позвал:

— Техен?

Тани с лаем забежал обратно в коридор.

— Техен? — уже обеспокоенно. Вдев ноги в тапочки, он поспешил в ванную комнату. Дверь была открытой, мальчик лежал в мутной остывшей воде, весь синий, продрогший так, что зуб на зуб не попадал. Ян, сразу вытащив его из воды, усадил на край бортика и завернул в большой банный халат. Техен был не в себе. А когда в его покрасневших глазах проступила хоть какая-то осознанность, он непонимающе заозирался вокруг, спрашивая:

— Папа, ты разве не уходил на работу?

Ян отошел на шаг, отвернулся и, закусив губу, незаметно от него протер глаза, отгоняя выступившие слезы. Когда он говорил, напуганный голос его не слушался, сбиваясь:

— Ты пробыл в ванной около семи часов...

Техен взглянул на свои морщинистые подушечки пальцев. Затем здоровой рукой, поморщившись, слегка сжал вправленное плечо, которое теперь нещадно ныло. Тани, вбежав внутрь и поластившись к его ногам, заскулил.

— Папа, прости меня. Я доставил тебе столько лишних хлопот, — виновато и как-то совсем утомленно. Он был недоволен собой, но у него не находилось сил позлиться на себя. — Я поеду к себе домой. Со мной, — голос дрогнул и задрожал от подступившего к горлу комка, но Техен заставил себя подавленно выговорить, — все будет хорошо.

Эхом прозвучало в голове Яна. Столь бесцветное и больное.

— Сейчас мне становится ясно, к чему были все эти цветы с подарками. Зачем Чонгук оплатил твои больничные расходы. За какую страшную вину они перед тобой откупались? Что все эти скоты во главе с твоим негодяем парнем с тобой сделали, Техен? Из-за этого они не приходили навещать тебя в клинику? Каким образом они тебя довели, ребенок? — Ян отчаянно воззрился на него увлажненными голубыми глазами, похожими на две мелкие льдинки. Под конец он не сумел сдержать эмоций, лед в глазах растаял в скупых слезах.

Утром, отпросившись с работы, он привел мальчика на прием к психотерапевту. Оставив Техена посидеть в приемной, Ян первым зашел побеседовать с врачом.

Мужчина, немолодой уже альфа, ухоженный и с приятной наружностью, поздоровался и с располагающей к себе, уже выработавшейся за долгие годы работы дежурной улыбкой, предложил омеге сесть в кресло напротив его письменного стола.

Ян занял место и, коротко вздохнув, бегло осмотрелся в комнате, пытаясь привести в порядок мысли.

Врач рассмотрел его. Скромный и выдержанный стиль, одежда в темных тонах идеально поглажена. Светлые волосы, сухое лицо с холодными чертами, присущими североевропейской расе. Умные голубые глаза с мимическими морщинками вокруг них, тонкие, почти обескровленные губы. Омега выглядел уставшим и чем-то заметно обеспокоенным.

— Ким Техен, так? — неуверенно — поскольку перед ним сидел не кореец — вопросил врач, сверяясь с именем пациента, записанного на его прием.

— Я его опекун. Ян Ханссон, — он двумя пальцами сжал переносицу так, словно у него болела голова. Хотя это было всего лишь нервное напряжение. — Техен — мой приемный сын, оставшийся от мужа. Я хотел поговорить с вами прежде, чем вы его примете. С ним случилась беда.

— Я вас слушаю, — врач открыл блокнот и взял ручку, подняв на него глубокий сосредоточенный взгляд.

Ян мысленно собрался и начал рассказывать:

— Техен очень чувствительный мальчик, с тонким строением души. Слишком хороший, отзывчивый. Очень понимающий. Он такой, знаете... — Ян задумался, отпил воды из бокала, — скажу я вам, он не создан для этого циничного мира. Таким очень тяжело приходится в жизни. Я сам вырос в приюте среди таких же потерянных детей. Знаю, что говорю. Техен необыкновенно красивый мальчик, одаренный и творчески талантливый. Уроки ему всегда давались с легкостью. Ему ради хороших оценок никогда не приходилось прикладывать особых усилий. И такие мальчики ожидаемо не обходятся без повышенного внимания.

Врач внимательно слушал, подмечая то, что омега с большим уважением отзывается о приемном сыне, явно питая к нему симпатию.

— Как обычно, отрицательного внимания. У зверей — таких личностей трудно принимать за людей — нюх на таких хорошеньких мальчиков. В школе он приглянулся одному старшекласснику, у которого, к тому же, есть своя криминальная группировка. После смерти моего мужа, отца Техена, тот начал на него непрекращающуюся травлю. Вы понимаете, каково пришлось ребенку, омежке, который потерял обоих родителей, и остался один... к тому же такому доброму и ранимому мальчику, как Техен? Я говорю один, потому что, хоть он и называет меня папой, я папу ему не заменял. Мы живем с ним раздельно, видимся редко. Я ничего толком не знаю о его проблемах и жизни в целом. У меня по этой причине и нет своих родных детей. Из меня родитель никакой, — несколько отстраненно произнес Ян, не желая мысленно возвращаться к тяжелым годам в приюте, что сделали его таким. Вернувшись к основной теме, он продолжил: — Буллинг, как знаете, довольно распространенная проблема в школах. Как Техен должен был за себя заступиться? Защитить? Он один маленький омежка, против взрослых альф-хулиганов. Сколько раз я находил его побитым, однажды он и вовсе рассказал мне такую страшную историю, я день не мог оправиться от мыслей о том, что он пережил. Его избили, связали и запихнули в школьную кладовку, оставив в темноте вплоть до следующего дня с кляпом во рту. Он же мог задохнуться. Я делюсь с вами этими воспоминаниями, чтобы у вас были представления о том, с чем он столкнулся.

Врач понимающе слегка наклоняет голову вперед.

Многие дети, а позже подростки, бывают крайне жестоки и безжалостны по отношению друг к другу из-за еще не успевших сформироваться нравственных норм и правильной модели социализации в обществе.

Но в последние годы исследователи рисовали куда более сложную картину буллинга. Помимо открыто агрессивно настроенных дерзких детей и придурковатых задир, были те, кто прибегал к более изощренным способам издевательств. Последние часто обладали определенными социальными навыками, были харизматичны и даже нравились учителям. Такие ребята далеки от стереотипного образа хулигана. И самое главное — эти дети могут гибко использовать свои методы травли, применяя их, когда им выгодно. Доминируя в своей группе, они стремятся стать лидерами. И делают они это, выстраивая определенную иерархию, где отправляют тех, кто им не нравится, на самые низшие ступени путем жесткой травли. Такие типы опасны тем, что с детства обладают интуитивными рычагами давления на других. Обычно эти дети вырастают искусными манипуляторами с жестким доминантным характером.

По телевизору на беззвучном крутилась программа про животный мир. Показывали, как гепард бежит, загоняет жертву, играется с ней, наслаждаясь ее страхом, и лишь потом, вонзив в неё свои клыки, пожирает.

Альфы, как правило, с азартом травят омежек с одной очевидной целью. Они загоняют их, пугают, играются с ними как хищник с жертвой, чтобы потом, когда им это надоест, а омежка будет доведен до полного отчаяния, изнасиловать его (сожрать).

Ян замолчал, перевел дыхание. Врач ждал.

— Потом в его жизни внезапно появился один альфа, который прекратил на него травлю в школе. Ему под двадцать. Техен сам никогда бы с таким опасным типом не связался. Он мне сразу не понравился. Из рассказов мальчика о нем я чувствовал, что Техен его сторонится и боится, хоть и глупо влюблен. Недавно я с этим парнем лично познакомился, когда ехал забирать сына из школы. У него повадки настоящего зверя. Боксер под два метра ростом. Его хищный и долгий взгляд, грубый тон, с которым он разговаривал со мной, раскованные движения, и то, как он самоуверенно держался... Я, взрослый омега, и то растерялся перед ним. Не говоря уже о самом Техене, который полностью оказался в его власти. Затем, спустя неделю, мой мальчик почему-то выбегает из школы посередине занятий, оставив все вещи в классе, попадает под машину, а я узнаю, что у него свежая метка этого ублюдка. Вы хоть представляете, что этот варвар с ним сделал? Кто в наше время ставит метку принадлежности? В более развитых демократических странах за такое альфу легко можно засудить, — возмущался Ян, при этом контролируя эмоции и не повышая тембр голоса. — Вчера утром, когда я уходил на работу, Техен собирался купаться. В полдень, когда я вернулся, он все еще находился в ванне. Дрожал там от холода. Когда я привел его в чувства, оказалось, что он выпал из реальности, потеряв ход времени. А днем ранее, когда я готовил ужин, он, рядом помогая мне, случайно ошпарил кипятком руку со сломанными пальцами, вода разлилась на тыльную сторону ладони, кожа там ведь тонкая и чувствительная. Но вы не поверите, он не сразу это заметил, а когда понял, что произошло, просто подставил руку под кран. Не зашипел, не выругался, элементарно не вздрогнул, только слегка поморщился, показывая, что ему все же больно... Вы понимаете, о чем я? У него нарушилась реакция. Чаще всего он теперь пребывает в прострации. Много думает о чем-то своем. Я сначала предположил, что это может быть результатом травмы, полученной после аварии. Но... — Ян тяжко вздохнул. — Техен перестал общаться, он все время молчит, много спит, с тех пор, как его выписали из больницы, по ночам ему снятся жуткие кошмары. Он уже не раз просыпался с криками. Взгляд у него изменился, из глаз совсем пропал живой блеск, а губы ни разу не улыбнулись. Всё это больше похоже на признаки депрессии. Чтобы вы знали, папа Техена покончил с собой. Я не хочу завтра прийти с работы домой и также обнаружить его бездыханное тело только потому, что какие-то бездушные выродки в школе не дают ему спокойно жить, отравляя его существование.

***

Техена поместили в частную психиатрическую клинику, больше напоминающую курортный санаторий, рядом с парком Намсан.

Ян сейчас не мог взять отпуск с работы, а мальчика после случившегося боялся оставлять одного. В итоге, посоветовавшись с психотерапевтом, его решили на десять дней положить в клинику, где ему окажут должный уход и проследят за тем, чтобы он вовремя принимал свои пилюли.

Сам Техен эту новость воспринял весьма безразлично. Ему на тот момент неинтересно было, где жить. Он не жил совсем.

В клинике с ним через день работал специалист. На контакт он шел крайне неохотно. О том, что именно с ним тогда произошло, что сподвигло его в тот день выбежать под машину, он никому ни слова не сказал. Но, должно быть, успокоительные наряду с антидепрессантами возымели действие, что Техен постепенно начал оттаивать и показывать хоть какие-то эмоции. Больше он подолгу не погружался в себя, убегая от реальности. Под ненавязчивым наблюдением со стороны ему позволяли по утрам в солнечную погоду в одиночестве гулять по густо заросшему деревьями парку. В остальное время, тепло одевшись поверх больничной формы, он выбирался почитать книгу в маленький садик во внутреннем дворе клиники, где почти весь фасад красиво зарос плющом. И сидел себе обманчиво умиротворенно на деревянной скамейке перед небольшим фонтаном с белыми цветочными клумбами. Он не думал о том, что случилось, не желал вспоминать ничего, что было связанно с Чонгуком.

А по вечерам, осторожно улегшись на бок, стараясь меньше тревожить ребра, аккуратно подтягивал к себе колени и, с головой накрыв себя одеялом, плакал, закусывая кулак, чтобы медбрат, заходящий проверить его, ничего не услышал. По ночам он так невыносимо скучал по Чонгуку, что тоска по нему перекрывала тотальное разочарование им. Его жестокое предательство, нелюбовь — все уходило на задний план. Техен оставался раздавленным под собственной несчастной любовью, которую невозможно было так легко вытеснить из себя. Она была с ним, оставалась внутри, пульсировала живым организмом где-то там, глубоко меж поломанных ребер. Техен и представить себе не мог, что от любви можно умереть, но он не справлялся с нарастающей душевной болью. Он не желал больше бороться, а по утрам не хотел быть. Все его смыслы, значимые и малозначимые, теперь казались бессмысленными. Воля к жизни была подавлена. Техен не хотел больше любить Чонгука... он хотел к своим родителям.

На следующий день на приеме у врача, сев на кушетку, поглядывая на свои руки, что держал перед собой, подняв на мужчину потерянные глаза, он беспомощно сказал:

— Мне кажется, наступил конец света... но никто, кроме меня, этого не заметил.

***

На лбу у Техена остался рубец, который можно было прикрывать челкой. По окончанию трех недель фиксаторы с пальцев должны были снять, ребра к тому времени успели бы срастись, с коленом уже все было в порядке, и он мог, как прежде, свободно его разгибать, гематомы с синяками с тела почти сошли. Техен собирался вернуться в школу к середине декабря. В новую школу, так как Ян намеревался забрать его документы и перевести его в другое учебное место.

На восьмой день его пребывания в клинике, пока мальчишка в зале отдыха, усевшись отдельно от других пациентов, занимался раскраской, лениво закрашивая рисунок, к нему кто-то бесшумно подошел. Техен не обратил на гостя внимание и когда тот, пододвинув стул, сел напротив него. Омежка сначала подумал, это будет кто-то из пациентов, его никто, кроме Яна, не навещал, но запах... знакомый запах альфы заставил его замереть с карандашом в руке. Когда он, оторвав глаза от бумаги, медленно перевел на него взор, якудза, все это время живо рассматривающий его, заинтересованно склонив голову набок, расплылся в недоброй ухмылке:

— «Жить хорошо — это лучшая месть обидчикам». Так ты мне говорил, маленький? Тогда какого черта ты забыл в психушке, Белоснежка? — мгновенно изменился в лице Юнги. Выпрямился и требовательно впился в него жесткими глазами.