ПЫЛАЮЩИЙ

Мукхо

Техен как-то показывал Чонгуку фотографию заснеженного рыбацкого посёлка в порту Мукхо, в провинции Канвондо, мечтательно рассказывая:

— Я хотел бы туда съездить, встретить восход солнца, посмотреть сельские пейзажи вдали от нашей городской суеты, погулять по прибрежному парку... и, взобравшись на маяк Мукхо, расплакаться от вида на зимнее море.

Чонгук тогда обещал ему обязательно найти время и самому отвезти его туда. И вот теперь до рассвета оставались считанные минуты, они сидели в машине, остановив ее на вершине одинокого холма над посёлком, и через лобовое стекло, на которое ложились пушистые хлопья снега, наблюдали за первыми лучами восходящего солнца на горизонте, окрасившего небо в пурпурный цвет.

В салоне работала печка, и, несмотря на то, что за окном была минусовая температура, внутри было тепло и уютно.

— Ты плачешь, — улыбнулся Чонгук, заметив слезинку, скатывающуюся по его щеке. Техен, скинув ботинки, сидел, взобравшись на кресло ножками, облаченными в разноцветные шерстяные носочки, так как спросонья торопливо собираясь, парные не нашел.

— Тебе никогда не становилось больно, когда ты видел нечто по-настоящему пронзительно красивое? — он всхлипнул и, продолжая следить за рассветом, произнес, не оборачиваясь к нему, боясь, что, если отвлечется хотя бы на пару секунд, то пропустит важное: палитра оттенков изменится, а солнце взойдет полностью, рассеяв момент истины. — Меня сейчас переполняет счастье, оттого и плачу.

— Да, бывало такое, — Чонгук медленно скользит взглядом по его точеному профилю, смотрит на его влажные глаза, непрерывно следящие за рассветом, в зрачках которых отражается сам восход. И чувствует то же, что и Техен... счастье, пропитанное щемящей грустью. Потому что Техен — самое красивое, что он видел в жизни.

Включив дворники, Чонгук задвинул свое кресло максимально назад и, схватив омежку, перетащил к себе. Усадив на свои колени спиной к себе, он обнимает его поперек живота и, положив подбородок на плечо, принимается молча следить за завораживающе красивым пейзажем, разворачивающимся перед ними.

В бардачке лежала пачка презервативов, салфетки, бутылка с водой и фляжка с коньяком — то, что подготовил им Чонгук, надеясь провести остаток дня до вечера в пансионате, где он забронировал им номер, поскольку ни одного нормального отеля поблизости не имелось. Так как в путь они выехали в шесть утра, естественно оба были с недосыпом, и Чонгук хотел не только потрахаться, но и поспать пару часов в обнимку с ним перед возвращением в город.

На заднем сидении же лежало то, что приготовил им Техен: теплый плед, пакет, куда он аккуратно упаковал им контейнеры с едой, и две термокружки с кофе. Конечно, мальчишка несколько иначе представлял себе их поездку, и о том, что Чонгук забронировал им номер, ничего не знал.

После того, как солнце полностью взошло, ребята вместе пересели назад, убрав все вещи на переднее кресло.

— А почему ты водишь такую машину? Она, знаешь, — Техен замялся, отпил своего молочного кофе из термоса и, облизнув губы, осмотрелся в салоне, — ну, у нас в школе из старшеклассников никто такую не водит. Порше Макан кажется слишком взрослой и строгой для школьника. Хотя тебе, если честно, по характеру подходит, наверное. Просто стало интересно, почему ты выбрал именно эту марку, а не подобрал что-нибудь более... молодежное?

Чонгук усмехнулся и, сделав глоток из своей кружки, слегка поморщился от вкуса крепкого черного кофе без сахара. По утрам он только такой и пил. Техен, редко пьющий кофе и не любивший его вкус, был удивлен, когда впервые попробовал его американо: «Разве это не отрава?» — сказал он, смешно морща лицо и отплевываясь.

— Это машина отца. У меня нет своей. Не захотел покупать. Отец лишь пару раз ездил на этом Порше, потом взял себе черный Мерседес-Бенц C-класс и пересел на нее. Его шофер возит, он никогда не любил водить сам. Так-то, у нас в гараже в целом пять машин. У папы Ауди серый металлик. Белый Ленд Ровер, на нем отец иногда выбирается загород отдохнуть. А так Ленд Ровер редко когда использует. И есть еще машина брата, Кадиллак Эльдорадо, кабриолет четвертого поколения, красного цвета с бежевым кожаным салоном. Отец дарил его Хэвону на восемнадцатилетие. — Чонгук поставил термос во вставку для стаканов и присел к нему спиной, потому что «Чонгук, а можно я пока поиграю с твоими волосами?». Техен привстал на коленях, чтобы стать немного выше, и принялся играться с его прядями: мягко дергать за них, гладить, закручивать на палец, делать ему ирокез или рожки как у дьявола, при этом внимательно слушая и подбивая дальше рассказывать.

— Чтобы ты понимал, тачка эта первого выпуска 1961 года, и стоит целое состояние. После смерти брата отец подумывал продать ее. Я точно не собирался на ней ездить. Не смог бы, — Чонгук тяжело сглотнул, и Техен, стоявший сзади над его головой, оглянув его сбоку, проследил за тем как у него дернулся кадык. Повернув голову, Чонгук мельком глянул на него и опять отвернулся. — Слишком уж она была личной. Да и я, как брат, не был ценителем ретро.

Техен взлохматил ему волосы, и порывисто обняв за шею, прижался губами к его щеке. Тиская Чонгука как большую плюшевую игрушку, он так любил его, выражая свою нежность.

— Но, получается, вы ее все-таки решили оставить? Почему?

— Кабриолет должны были выставить на продажу на аукционе. Отец договорился, все было заранее уже обговорено. Машину должны были забрать утром, подготовить для выставки. Отец в тот день до глубокой ночи пробыл в гараже, сидел за рулем, слушал музыкальный плейлист Хэвона. Папа, тем временем, давно улегся спать. Я же после смерти брата продолжительный период мучился бессонницей и, как обычно, не сумев заснуть, спустился на кухню выпить чего. Я сидел в темноте и курил, когда отец, включив свет, зашел внутрь. У него были красные, заплаканные глаза. Он не смог ее продать. С тех пор она пылится в дальнем углу гаража как живое напоминание о Хэвоне. Может, когда-нибудь и покатаю тебя на ней. Машина брата тебе понравилась бы, — Чонгук привстал и, дотянувшись до бардачка, достал оттуда фляжку с коньяком.

Техен перестал издеваться над его прической и, пригладив ему волосы, теперь сидел на коленях, поджав под себя ноги, пока Чонгук, пользуясь тем, что его оставили в покое, удобно сев, привалившись к спинке кресла, медленными глотками выпивал.

— Почему ты так считаешь? — спросил Техен.

Чонгук, передав ему флягу, велел пить, но тот, принюхавшись к горлышку, сморщил нос и, покачав головой, вернул обратно:

— Я не хочу это пить. Слишком терпкий аромат.

Дернув краешком рта, Чонгук забрал флягу и, еще раз из нее отпив, окинул его задумчивым взглядом:

— Вы с ним чем-то похожи... есть в тебе что-то такое, что напоминает мне его. Но не спрашивай, о чем я. Я не смогу это нормально тебе сформулировать.

— Чонгук, а как так получилось, что ты оставил родителей и переехал жить в квартиру брата? Ты ведь скучаешь по родителям, но живешь один.

— Я долго оправлялся после его смерти. У меня были частые срывы, я нормально не мог ни спать, ни есть. Ввязывался в серьезные драки, занимался поджогами, часто нарушал закон и попадал в участок. Папа потом приезжал вытаскивать меня оттуда. Вёл себя как эгоистичный урод, как будто родителям не хватало своего горя. В ту пору я часто убегал из дома и проводил время в квартире брата. Там я себя менее одиноким чувствовал... там еще оставалась эта иллюзия того, что Хэвон вернется. Тоска по брату съедала меня. Я был очень привязан к нему, Техен. Потом, когда я зачастил туда ходить, постепенно перенес туда часть своих вещей и переехал жить насовсем. Остепенился со временем, эмоционально перегорел, начал ходить на психотерапию, записался на бокс, чтобы было куда спускать агрессию, и уже не ввязывался в уличные драки. Так сказать, вернулся к обычной жизни, — натянуто улыбнулся Чонгук. Захотелось покурить. Зажав меж губ сигарету, он чиркнул зажигалкой и, затянувшись, немного опустил окно, откуда сразу залетели внутрь снежинки. Техен, поежившись, раскрыл одеяло и, наполовину завернувшись в него, подполз к нему и прижавшись к его боку, укрыл остальным краем пледа и его, на что тот по-доброму усмехнулся.

Чонгук многое тактично умолчал, замяв рассказ о том, как именно куролесил в то время, и что вынудило его позже остепениться. Он тогда связался с одним омегой из Мёндона, бросившим школу и плотно сидящим на наркоте. Имя его он не мог вспомнить, но вот прозвище «Пинк» из-за его ярких розовых волос помнил. Пинк ему сразу понравился тем, что разделял с ним его страсть к пожарам. Они срывались в ночь, сбегали на окраину города, накуривались травки и совершали поджоги в заброшенных местах. После чего на фоне пламени и дыма под состоянием сильного аффекта, сгорая от страсти, бешено трахались прямо под открытым небом. Без резинок и надлежащей подготовки, Чонгук брал его жестко на грани насилия, а Пинк закусывал губу, чтобы не закричать, вонзал в него свои ногти накрашенные розовым лаком, сдирал ему спину и отдавался без остатка, мечтая умереть под ним, ведь выше, больше, сильнее — невозможно. Так продолжалось недолго, до тех пор, пока Чонгук, серьезно избитый, не очутился в больнице. Полиция, связавшаяся с его домом, неправильно проинформировала его родителей, отец подумал, что он умер, и у него подскочило давление, из-за чего случился сердечный приступ. Когда Чонгук пришел в себя, в палате рядом с ним был только измученный папа. Риск потерять отца встряхнул и отрезвил Чонгука, вернув к реальности, в которой пора было образумиться и стать ответственнее.

Пока Чонгук курил, погрузившись в свои мысли, Техен обдумывал все то, что тот ему поведал и, пользуясь тем, что альфа пребывал в состоянии душевной расслабленности, когда бываешь расположен к откровенностям, Техен, тихо кашлянув, выровнял осипший от волнения голос и, боясь надавить на больное, осторожно спросил:

— Чонгук... а как умер твой брат?

— Он утонул. Во время серфинга, когда мы с ним отдыхали в Гоа.

— Как это случилось?

Чонгук выбросил за окно сигарету, поднял стекло и прибавил мощности печки, поскольку салон успел остыть. Затем, усадив омежку на свои колени, он стянул с него свитер, оставив его в одной футболке, и утянул в тягучий, сочный поцелуй. Снаружи солнце спряталось за ненастными тучами, погода портилась, снегопад усиливался. Чонгук, прижав Техена к груди, сверху натянул на него одеяло и продолжил говорить:

— Хэвон профессионально занимался дайвингом и серфингом. Вообще, океан его с детства непреодолимо к себе тянул. Родители и слова против не сказали, когда он пошел учиться на океанолога. Хотя, что это за профессия такая, океанолог в семье юристов, вообще ведь не звучит. Но у нас в семье всегда было к нему особенное отношение. Я, например, сын своего отца, многое перенял от него: манеры, привычки, характер несколько схож с ним, да даже по внешности я во многом его напоминаю. С папой у меня тоже много общего найдется. Но вот брат, он ни на кого из нас не был похож. Дома, в гостиной над камином висит семейная фотография в раме, даже там на фоне нас он очень выделяется. Как антилопа в семье хищников. Отец у меня очень строгий человек с тяжелым характером, с ним трудно найти общий язык. Хотя мне всегда удавалось его понимать по одному его взгляду. Он никогда напрямую не скажет, что любит тебя, но при этом своим покровительством, заботой и вниманием даст это почувствовать. Этот кабриолет не единственный широкий жест со стороны отца, сделанный для Хэвона, хотя их отношения и были далеки от идеала. Брат мечтал самостоятельно открыться в океан. И, несмотря на то, что отец был против этого, он купил ему на двадцатидвухлетие люксовую крейсерскую яхту для дальнего плавания с названием «Посейдон». Мы в детстве с ним увлекались древнегреческой мифологией. Брату нравилась античная философия. А Посейдон — морской бог, был его любимчиком среди трёх главных богов-олимпийцев.

— А тебе кто больше нравился? — поинтересовался Техен. Наряду с тихой музыкой, лившейся из магнитолы, неторопливый отстраненный голос Чонгука, словно бы тот делился с ним не воспоминаниями своей семьи, а рассказывал чужую историю, погружало их в атмосферу, где спокойствие граничило с тревогой. Ведь рассказ этот заканчивался смертью.

Чонгук усмехнулся и с улыбкой сказал:

— Нетрудно догадаться, что мне нравился Аид, мрачный и губительный верховный бог подземного царства мертвых. Имя которого греки и римляне боялись произносить.

Техен отлепился от его груди и нечаянно сдавил ему ширинку с эрегированным членом, поскольку на такую близость с ним, когда шлейф запаха омеги дурманил Чонгуку мозги, тело реагировало соответственно. От срабатывавшей химии между ними Чонгука, как всегда, вело.

— Но тогда почему у тебя на груди набит Посейдон в гневе? — удивился мальчишка, но хватило лишь взглянуть в его глаза, чтобы понять причину.

— Потому что это Посейдон забрал у меня брата. Основная его черта в древнегреческих мифах описывалась, как несокрушимая и бурная сила, та, которую постоянно и наглядно проявляет водная стихия. В то время как вода обычно является символом жизни, она также способна и забрать эту жизнь. Подобно морю, Посейдон проявлял непредсказуемость, оставляющую смертных в его власти. Именно он имел репутацию одного из самых злобных и жадных олимпийских богов, печально известный своим темпераментом. Всякий раз, когда он расстраивался, то создавал штормы и землетрясения, чтобы наказать тех, кто обидел его или причинил зло. Чаще всего в мифологии Посейдон изображался с мстительными наклонностями и хрупким эго.

— Значит, ты набил эту татуировку в память о брате...

Чонгук, приложившись к горлышку фляги, отпил коньяка и, не став его глотать, прижался к губам Техена и, рукой сдавливая его затылок, чтобы не сумел отстраниться, через поцелуй влил в его рот алкоголь.

— Вя, какая гадость! — поморщился Техен, но Чонгук, лишь довольно улыбнувшись, зацеловал его губы, до хруста сжав в объятиях.

— Не отвлекайся на меня. Расскажи, что случилось в Гоа... — Техен взирал на него с несвойственной ему серьезностью.

Чонгук кивнул и, чтобы тот не давил на его ширинку, превращая сидение на его коленях в сладкую пытку, скинул одну его ногу через себя и усадил мальчишку к себе лицом, сцепив руки в замок на его пояснице.

— День рождения брата был в конце февраля. На яхте, что подарил отец, он отправлялся в плавание вместе со своим омегой лишь разок, в марте. Посейдона отец потом отдал в одну флотскую компанию, откуда получает доход от сдачи яхты в аренду. Такие компании хороши тем, что полностью компенсируют затраты на страхование, техническое обслуживание и ежегодные регистрационные расходы за причальную стоянку. Если нести все эти траты самостоятельно, то содержание яхты дорого обходится. В конце апреля мы с братом вдвоем на неделю улетели в Гоа. Благоприятным для серфинга там считается время с ноября по апрель. Как ты понял, мы немного опоздали, не успев в сезон. В Гоа есть разные пляжи, есть для начинающих, где волны невысокие и длинные. И есть для опытных. «Твин Пикс» — пляж, на котором мы заселились, был для профессиональных серферов. С большими и серьезными волнами, позволяющими не только кататься, но и совершать различные маневры. В конце сезона там часто дуют ветра, которые гонят волны и образуют сильное течение, опасное для жизни тех, кто занимается серфингом. Я не знаю, знал ли об этом Хэвон, может и знал, просто подумал, что справится. Трудно поверить в то, что ты можешь лишиться жизни в двадцать два. Мы оставались с ним в одном номере, если бы я не спал, я бы никогда не позволил ему ночью пойти кататься. Пока морской патруль вместе с водолазами искали его тело, я метался по пляжу и молился богу, в которого не верю, чтобы брат чудом оказался жив. Но чуда не произошло. Тело брата нашли после полудня. Из Сеула в Гоа нет прямых рейсов, с пересадкой в Мумбаи в лучшем случае долетишь за одиннадцать с половиной часов. Мы тем маршрутом и прилетели с братом. Хотя насколько я знаю, теперь эти рейсы изъяты, и та авиакомпания с прошлого года все полеты прекратила. А так, с пересадками лететь 15 — 24 часа, смотря что за стыковочные рейсы. Родители так долго ждать не могли. Они прилетели прямым рейсом, арендовав себе частный самолет. Поскольку, как можно быстрее хотели оказаться рядом, словно Хэвона еще можно было спасти. Словно, останется он жив или нет, напрямую зависело от их присутствия. Будто был шанс повернуть время вспять, и они, как родители, еще могли что-то сделать для своего любимого ребенка. Родители отказывались верить в его смерть до последнего. Вплоть до того момента, пока не обнаружили меня сидящим в невменяемом состоянии на одиноком железном стульчике перед дверями морга. Пока своими глазами не увидели его синее, бездыханное тело.

Затаив дыхание, Техен слушал, не замечая, как скатываются с глаз слезы, а кожа на руках покрывается гусиными лапками. Внутри разливался замораживающий душу холодок.

— Не плачь, — Чонгук большими пальцами стер слезы с его щек. — Я же не плачу. Со временем свыкаешься, не задевает, как прежде.

Заиграл софт-рок, разбавляя напряжение, Техен пересел с его колен. Время переваливало за девять утра, и обоим захотелось есть. Во время перекуса Чонгук, дожевывая яичные роллы, не надавливая сказал:

— Теперь ты расскажи, что случилось с твоими родителями, Техен, — при этом испытывая его взглядом и давая этим понять, что рассчитывает получить ответы на свои вопросы.

Техен оставил еду и прижался к спинке кресла, подтянув колени к груди. Когда он принялся говорить, то по инерции начал водить пальчиком по запотевшему окну, привычно выводя на нем какие-то круги. Это его успокаивало, держало наплаву, не позволяя слишком эмоционально погружаться в то, что он собирался поведать. У него была своя отдельная история боли.

— Чонгук, мой папа... Мой папа был не совсем здоров. Он на протяжении долгих лет мучился от тяжелой депрессии, что протекает незаметно для окружающих. Ее, знаешь, еще называют «улыбающейся депрессией». Снаружи кажется, что с человеком все в порядке, а на самом деле внутри он каждый день умирает от глубокой беспричинной тоски. Отец рассказывал, что у папы совсем не было друзей, тот был замкнутым и одиноким омегой, вдумчивым и молчаливым, он почти не улыбался и редко когда соглашался на совместные университетские поездки и посиделки. Отец, влюбленный в папу, долгое время не знал, как к нему подступиться, папа на контакт всегда шел без охоты. А отец у меня был упрямым человеком, не отступался. К концу третьего курса они все же начали встречаться. Папа тогда случайно забеременел мной. Он не хотел меня рожать, дедушка-омега тоже был против, но отец настоял, чтобы меня оставили. Ему удалось уговорить папу, и они, будучи студентами, скромно расписались без свадьбы, — Техен обернулся к Чонгуку и совсем грустно улыбнулся: — Мне было очень обидно узнать, что папа не хотел меня в начале. Но теперь я понимаю, что он еще тогда был болен и не находил в себе силы не то, чтобы стать родителем и взять на себя такую большую ответственность, но и жить полноценной жизнью.

Чонгук вспоминает снимок в рамке с родителями мальчика и думает, что Техен хоть и ментально сильнее своего папы, но похож на него. Только от папы Техена веет мрачной и тяжелой травмой. Техен же светлый и положительный, у него открытая доверчивая душа, несмотря на явную склонность уходить в себя. Над Техеном не висит свинцовая туча, что висела над его папой. Да, у Техена тоже нет друзей, он также интровертен и не склонен кого-либо к себе близко подпускать, хотя дай он волю, вокруг все потянутся к нему. Он уникальный, глубокий, непостижимо странный и цельный в своем одиночестве. Словно это мир со всеми людьми нуждается в нем, а не он в них. Нил Армстронг после своего полета на луну шутил: «Спасибо моему одиночеству за то, что ни разу не оставило меня в одиночестве». Техен был таким же. Он самостоятельно справлялся со своим одиночеством, жалким образом не вымаливая у других внимания. Обычно именно в такие личности и влюблялись бесповоротно, умирали по ним, когда как они улыбались с достоинством, отдавая взамен лишь частичку себя. Чонгук знал, такими омегами — а они являлись редкостью и сияли ярче всех — невозможно обладать, усей их драгоценностями, запри в особняке, приставь к дверям охрану, никуда не выпускай, никому не показывай, и все равно, даже в этой золотой клетке, они никогда не будут тебе принадлежать. Любить таких омег приносит одни страдания, хоть Техен и был еще наивным ребенком, не совсем осознающим свою высокую ценность и красоту, Чонгук знал, что тот вырастет умным, уверенным в себе роковым омегой. В нем был этот потенциал.

Накрыв его свободную руку своей ладонью, Чонгук в поддержке сжал ее:

— Твой папа был болен, Техен. Он был болен, и его можно понять. Но я уверен, что он очень любил тебя и был рад, что ты у него появился.

Но Техен, чей взгляд затуманился, став невидящим, сомневался в этом. Перед его глазами разворачивалась картина из далекого прошлого, когда он — одиннадцатилетний ребенок, ранним утром стоял перед дверью в ванную, где на полу расплылась лужа крови. Она растеклась по паркетному полу и впиталась в бежевый ворсистый ковер. Маленькие ступни сонного мальчика, не заметившего лужу крови и наступившего в неё босыми ножками, холодила остывшая кровь. Он, уставившись на закрытую дверь, тяжело моргает, зажмуривает глаза... и возвращается назад, уплывая из кошмарных воспоминаний, от которых перехватило тисками горло и сдавило дыхание в груди.

Чонгук переживает, не понимая, почему так резко рука Техена похолодела и стала влажной. Он и прежде видел это состояние у него, когда спрашивал о том, что стало с его семьей.

Техен смаргивает с себя оцепенение и, забрав у Чонгука фляжку, морщась, отпивает коньяка.

— Так-то лучше, — улыбается ему Чонгук, а Техен, переводя дыхание, глухо продолжает:

— Последние три года папа не мог работать, у него ни на что не хватало энергии, он много спал, стал очень забывчив, мог часами сидеть на веранде на том самом кресле-качалке, что ты разбил, и бессмысленно глядеть в одну точку. А потом у него пару раз случились нервные срывы. Понимаешь, Чонгук, отец ему ничего не делал, он его очень любил, папа доводил себя сам. Я думаю, он ненавидел себя. После того, как его состояние ухудшилось, он слег в частную клинику для... для таких, как он. Для тех, кто устал от жизни. Папа в целом прожил там полтора года, но за это время он не всегда оставался в клинике, когда ему становилось лучше, он возвращался домой и задерживался с нами месяц или чуть больше месяца. В том году, когда его не стало, в сентябре, на мой день рождения он не смог приехать, и тогда мы с отцом купили торт с цветами и сами поехали к нему. Клиника, в которой папа оставался, находилась в гуще леса, на окраине города, и там... Я не знаю, с чем это связано, но там царила замогильная тишина, словно... словно все пациенты уже были мертвы. Чонгук, мы в тот день, в полдень, постелив под себя плед, на крыше здания клиники вдвоем лежали с папой, держась за руки. Там низко, всего три этажа, а высоченные деревья, заросшие ветвями, почти закрывали обзор на небо. Через шевелящуюся зеленую листву на нас лил солнечный свет, а мы просто молча лежали с папой, нас обдувал легкий теплый ветерок, и мы просто были. Я, повернув голову, рассматривал черты его лица, и мне казалось, что мой папа самый красивый омега на свете... Знаешь, он тогда тихонько плакал, но его умиротворённые глаза улыбались, и в них была и радость, и печаль. «Жить прекрасно» — произнёс папа, взглянув на меня, — с трудом договорив, Техен закрыл ладонями лицо и, не выдержав, со всхлипом заплакал.

— Твой папа покончил с собой? — догадался Чонгук. Притянув к себе сжавшегося в комочек омежку, он обнял его, стараясь успокоить тем, что он рядом. Техен был таким уязвимым и ранимым, что у Чонгука тянуло в груди, хотелось навсегда забрать мальчишку себе и уберечь от всей жестокости этого мира, от таких же ублюдков, как он сам, чтобы больше никогда и ничто не могло причинить его столь глубоко израненной душе боль... но будь он проклят, он не мог. Он не мог ради него переступить через себя, через свое окружение, которое диктовало свои правила, через свою жизнь, в которой не было места для такого как Техен, потому что Техен был лучше них всех...

Выпутавшись из рук Чонгука, он шмыгнул носом и тыльной стороной ладони вытер слезы.

— Да. Папа исправно принимал свои лекарства и вел себя так, словно идет на поправку. В декабре, перед рождеством ему разрешили приехать домой. А на следующий день после праздничного ужина его не стало. Ранним утром, еще когда не начало светать, папа заперся в ванной и, вынув лезвие из отцовской бритвы, грубо искромсал себе вены. Первым обнаружил его я, дверь была закрыта, но кровь просочилась наружу, и... меня переклинило от шока, я не сразу смог позвать отца. Стоял там у дверей и вздрагивал. Когда отец, выбив дверь, проверил тело папы, было слишком поздно, — голос Техена задрожал, полностью осев в конце, он смотрел на Чонгука с кромешной болью и обидой в глазах.

Чонгук, не выдержав той концентрации боли, что отражалась в его взгляде, отвернулся, сгорбился, подавленно опустив голову, и, накрыв рукой свой затылок, куда пробирались спазмы, с силой сдавил.

— Что же тебе такое пришлось пережить, малыш... — едва слышно вырвалось у него.

— Чонгук, ты читал «Норвежский лес» Харуки Мураками? — Чонгук кивнул, не понимая, к чему это он вдруг. — Я все ходил по пятам за отцом, надоедал ему своими расспросами о папе. «Почему, почему папа так сделал?» задавался я вопросом. Мне тогда жизненно важно было узнать, зачем он так поступил с нами, почему он меня бросил? Да, бросил. Потому что ребенок иначе воспринимает смерть членов своей семьи. По его детскому суждению кажется, что его бросили. Бросили жить в этом мире, оставив выживать без себя. Такие дети вырастают с этой травмой и всю оставшуюся жизнь сознательно боятся к кому-либо привязываться. Ведь если бросил родитель, ближе которого никто не может быть, остальные и подавно бросят, даже не подумав. Это не мои умозаключения. Это объяснение детского психолога моему отцу на его переживания по поводу того, почему я всех сторонюсь, замкнут, и у меня нет никаких товарищей в школе. Я все подслушал за дверью.

Чонгук теперь понимал, почему мальчишка так боялся привязываться к нему и постоянно, независимо от себя, выстраивал между ними отделяющую их прозрачную стену, что Чонгук так рвался преодолеть, ведь казалось, Техен хоть и любит его... но любит на расстоянии.

— У отца, сломленного смертью папы, не было для меня ответов. Он лишь говорил, что папа был болен, а чем болен, не разъяснял. Он молчал и на многие другие мои вопросы. В то время у отца не находилось на меня сил. Его горе было выше головы. «Норвежский лес» я нашел среди вещей папы, что вернули нам из клиники. Я прочитал его год назад. Ты считал, сколько там было самоубийств?

Чонгук выдыхает застрявший в горле воздух и садится близко к нему, чтобы Техен смог склонить голову на его плечо. За окном все замело снегом, покрыв пространство режущей зрение белизной.

— Не считал. Некоторые книги, Техен, лучше не читать, они оставляют неизгладимое впечатление. Их потом не забудешь. «Норвежский лес» из таких.

Техен растопырил пальцы, показывая:

— Пять. Пять самоубийств. Две основные, и три мельком упоминаются. Папа покончил с собой также, как омега эгоцентричного и бесчувственного Нагасавы. Человек ведь понимает кого-то потому, что для него наступает момент, когда это должно произойти, а не потому, что кто-то желает, чтобы его поняли. Мне кажется, теперь я наконец осознал, почему папа это сделал.

«Кто-нибудь должен был что-то сделать, чтобы спасти его. Но ни я, ни Нагасава ничего не смогли. Хацуми, достигнув определенного этапа в жизни и, будто что-то осознав для себя, покончил с собой. Через два года после отъезда Нагасавы в Германию, он вышел замуж за другого, а еще через два года вскрыл себе вены бритвой.»

Смутно для себя припоминает отрывок из книги Чонгук.

— Ты думаешь, до отца в жизни твоего папы был кто-то вроде Нагасавы?

Техен приподнял голову и посмотрел на него долгим проникновенным взглядом, словно мог увидеть его душу. Чонгуку стало неуютно. Ему было, что скрывать.

— Ты тоже напоминаешь Нагасаву. В тебе есть эта эгоцентричная и безжалостная черта. Но ты мой единственный друг, Чонгук. И мой самый близкий родной человек. Ты только не злись на меня за то, что я тебя и другом считаю. И несмотря на то, что ты меня часто больно обижаешь, я тебя очень люблю...

Чонгук не отвечает, сглатывает, и отвернувшись от него, непрерывно пялится на встроенную камеру видеонаблюдения, что их сейчас снимает. Когда он развернул угол камеры к ним, Техен заметил, но внимание на это не обратил. Он слепо верил Чонгуку и мысли не допускал, что тот станет их снимать ради каких-то целей.

— Я тебе не друг. И никогда им не стану, — безэмоционально изрекает он, как нечто само собой разумеющееся. Кажется, что мальчик как прежде с этим поспорит, но тот лишь обессиленно вздыхает, обиженно глядя в окно.

— Хорошо, Чонгук, раз ты так считаешь...

— А дедушка, отец, что с ними стало потом? — возвращает его к основной теме Чонгук.

— Дедушка... он не пережил папу и на день, — ему становится совсем тоскливо, и Чонгук, озадачено следивший за Техеном, видит, как тот, опустив глаза на свои руки, нервно начинает ногтем сдирать заусенец. — Мой дедушка-омега был сдержанным человеком с суровыми нравами, он не умел выражать любовь, никогда не проявлял даже элементарной ласки, в высказываниях часто бывал груб и резок. Папа был в семье единственным ребенком. Дедушка его очень любил и был сильно к нему привязан, но вот из-за своего характера не умел это показывать. Они часто ссорились с ним и никогда не ладили. Между ними была огромная пропасть из недопониманий. Я помню, что когда папа приезжал после работы забрать меня из их дома, он... он, знаешь, ведь тоже скучал по дедушке, нуждался в его любви. Папа ведь и так был очень одиноким человеком. Я помню, как мы в коридоре прощались, дедушка обнимал меня и целовал в щечку, а потом смотрел на папу... и, они ведь сын и папа, им не надо просить разрешения друг у друга чтобы обняться, чтобы выразить любовь, но они так не могли. Папа тогда неловко спрашивал у него: «Я могу тебя обнять?», дедушка незаметно кивал, его холодный и колючий взгляд тогда теплел. В тот день, на рождество, дедушка приехал к нам на ужин. Они у порога обнялись, я стоял чуть поодаль от них вместе с подарком, что получил от дедушки, и с удивлением наблюдал их объятия. Это было редкое проявление чувств с обеих сторон. Дедушка, внимательно взглянув на него, мягко и тревожно улыбнулся ему, после чего, поцеловав папу в скулу, прошептал, что любит его. Это был единственный раз, когда я от него такое услышал. Словно внутреннее чутье подсказывало ему, что это последний шанс сказать сыну, что любит его. Дедушка в тот день неладное чувствовал, и у него кололо в сердце, на ужине он не смог ничего толком съесть, говорил, ком в горло не лезет, и все время с волнением поглядывал на папу. А папа наоборот был невозмутим, какой-то мертвой холодной спокойностью... он твердо знал, что собирается сделать, внутренне готовился к тому шагу, из-за чего сохранял хладнокровное самообладание.

Чонгук заметил, что он напряженно слушал, почти затаив дыхание. По позвоночнику пробежался холодок, и он, размяв плечи, взялся за флягу. Там оставалось коньяка всего на пару глотков и, оставив немного для Техена, он выпил и передал флягу ему, чтобы тот допил.

— После того, как утром приехала полиция со скорой помощью, отец набрал дедушку, чтобы сообщить ему о случившемся. — Техен жмурится после глотка, вытирает губы и чувствует, как дрожь пронзает все тело. Когда он разлепляет веки, глаза застилают слезы. — У Ксавье Долана в ленте «Я убил своего папу» был такой эпизод. Ксавье там сам исполняет роль проблемного подростка. В фильме у него с родителем тяжелые отношения. Так вот, в одном из кадров он на эмоциях обращается к своему папе: «Что ты будешь делать, если я умру сегодня?» Затем он отворачивается и уходит, не дослушав ответа, а папа ему в спину тихо произносит: «Если ты умрешь сегодня, то я умру завтра», — голос Техена оседает, болезненно вздохнув, он замолкает. Пережидает боль от собственных воспоминаний и задушено проговаривает: — Когда отец сообщил дедушке о смерти папы, у него остановилось сердце. Он умер у себя на кухне, в одиночестве, не пережив смерть своего сына и на день.

Техена одолевают слезы, и Чонгук, обняв его, дает ему выплакаться. Поражаясь тому, как мальчишка не сошел с ума, живя один в доме, где его папа таким кошмарным образом покончил с собой, забрав с собой и его дедушку. Как ему только не страшно было заходить в ванную, в спальню родителей. Он ведь... ведь еще такой маленький. И ему наверняка было страшно.

— Спустя три года, когда мы летом с отцом ездили в Тэгу пожить в доме, оставшемся ему от дедушек — мой отец не знал своих родителей, его вырастили дедушки, и скончались они от диабета, когда отец учился в университете, оставив ему маленькую ферму с домом в Кочхане — он, занимаясь во дворе ульями, вдруг резко упал. Я мыл посуду на кухне, там окно перед раковиной выходит во двор. Испугался, увидев, как отец плашмя свалился на землю. Подумал, отца пчела ужалила, и у него анафилактический шок случился. Выбежал к нему проверить, вызвал сразу скорую. Отчаянно умолял бога, в которого я тоже не верю, чтобы скорая успела приехать в течение двадцати минут, ведь если успеть за это время вколоть адреналин, можно еще спасти человека. Я осматривал лицо, шею, руки отца, пытался найти место укуса, но... Чонгук, отец умер в ту же самую секунду, когда упал. Успей скорая хоть за минуту, его никак невозможно было бы спасти. Он умер от разрыва аневризмы.

У Техена разболелась голова, она казалась ему теперь тяжелой и неподъемной, словно у шеи не хватало больше сил удерживать ее. Он отодвинулся от Чонгука и лег набок, компактно прижав колени к груди, сворачиваясь в позу эмбриона. И своей этой позой показывая то, насколько он сейчас чувствительно уязвим и нуждается в заботе.

Чонгук с трудом сглотнул, ощущая, как в горле пересохло. Стряхнув с себя оцепенение, он накинул пальто и, подобрав пачку сигарет, вышел из машины.

Внутри всколыхалась злость на жизнь за Техена. За то, что жизнь даже сейчас не оставляла мальчика в покое, как будто ему было мало того, что он пережил, судьба испытывала его теперь и «любовью» Чонгука, который изначально предал Техена, согласившись на спор.

Курить из-за метели со снегопадом невозможно было — сигарета сразу намокла и погасла. Чонгук смог лишь пару затяжек сделать, прежде чем раздраженно откинуть ее в сторону. Немного простояв на холоде, он вернулся в машину и запер двери. Уронил пальто, скинул с себя ботинки, затем порывисто стянул с себя джемпер, под которым не было майки.

Техен рядом зашевелился и, раскрыв слипшиеся от слез покрасневшие и припухшие глаза, тихо промычал:

— Что ты делаешь?

Чонгук сделал музыку громче, сорвал с него одеяло и, схватив за локоть, дернул на себя, после чего начал целовать. Разорвав поцелуй, Техен запрокинул голову, вытягивая шею, и Чонгук цепочками из влажных поцелуев пробежался по его горлу.

— Я хочу тебя, прямо здесь и сейчас. — Он снял с него футболку, откидывая ее на переднее сидение и, обняв его зардевшееся лицо руками, взглянул прямо в глаза.

У Чонгука во взгляде сплошная непроницаемая тьма, дыхание его сбито, мускулы во всем теле напряжены. Техена обдает волной его необузданного возбуждения, что накручивалось с самого рассвета, и которое довёл до консистенции их откровенный разговор, сблизив их на более тонком уровне, когда они оба сумели, содрав корку с затянувшихся ран на душе, показать друг другу свою боль. Теперь наряду с опустошением их накрывало тупым усталым облегчением. Тело требовало свое, одной душевной близости было мало. Хотелось слиться воедино и наконец стать единым целым. Любовь, подобно лучшему лекарству, стягивала душевные раны, вновь заполняя пустоту жизнью, а страсть подгоняла адреналина, отчего мутнел рассудок и срывалось дыхание.

Чонгук повторно утягивает его в жаркий поцелуй, на который мальчишка неумело, но с самоотдачей отвечает. Техен, оторвавшись от его рта, быстро облизывается, сглатывает судорожно и видит в его черных горящих глазах такое сильное влечение, что понимает, если он сейчас хоть слово против скажет, Чонгук не станет слушать, не сможет сдержаться и непременно возьмет его силой.

Техен ощущает, как вместе с дрожью покрывается мурашками в сильных руках Чонгука, что уверенно шарят по его телу и шершавой ладонью гладят. Мальчишка смотрит на него с робким трепетом, загнанно дышит и несмотря на то, что ему страшно, сам ложится на сидение, отдавая и доверяя себя ему со словами, которые звучат острым образом искренне:

— Я люблю тебя.

«Я тоже» — не произносит Чонгук. Нагибается к нему, костяшками пальцев почти бережно, с нежностью проводит по лицу, изучающе рассматривая его, стараясь запомнить каждую линию, каждую черту, обводит подушечкой пальца припухшие, налившиеся кровью губы, подбородок, спускается по линии шеи, груди, чувствуя предвкушающую дрожь и страх омежки.

— Я буду осторожен, — шепчет он в приоткрытые губы и, пока целует, требовательно мнет ему член поверх спортивных штанишек, ловя короткий взволнованный вздох.

С трудом растянув его на три пальца, Чонгук раскатывает презерватив по своему члену, чтобы лучше скользило и не натирало узкое отверстие, гладит Техена по взмокшей напряженной спине, целует в позвоночник и, придерживая конец, осторожно толкается в него.

Чонгук берет его под томящую музыку Scratch Massive, пока снаружи разворачивается снежная буря. Поглощает его, забирает себе, несмотря на то, что Техен под ним хнычет от боли, прося вытащить, и пытается терпеть, закусив себе ребро ладони. А Чонгук, не переставая покрывать его кожу поцелуями, поглаживает, стискивает его в крепких объятиях и хрипит, прося расслабиться и потерпеть, с трудом сдерживая себя, чтобы не порвать, начав рвано и методично долбиться в него, насильно преодолевая сопротивление тугих стенок.

Чонгук трахает его медленно, не вгоняя член внутрь полностью. Дергает за волосы, разворачивая к себе заплаканное лицо, и впивается в его рот глубоким поцелуем, тем заглушая болезненные стоны, пока проталкивается в его горячее узкое нутро. Несмотря на давление стенок, сдавливающих член, из-за чего самому становится больно, он овладевает им, дурея от мысли, что Техен, наконец, его, что он, Чонгук, у него первый, что именно сейчас, в эту самую минуту, когда от наслаждения близости с ним кроет, омежка принадлежит ему одному, и его не приходится делить с остальным миром.

Чонгук хоть и сверху не давит на него весом своего тела, но у Техена, опирающегося на свои локти, затекает правая рука, начиная гудеть от боли, отвлекая его от неприятных ощущений натяжения и наполненности в заду. Пот струится по виску, Чонгук влажной грудью прилипает к его спине, укусом впившись в плечо. Воздух в салоне сперт, от какофонии запахов дышать нечем. Техен колеблется пробалтываться ему о том, что у него рука затекла, размышляя, что если во время секса не принято такое говорить, и своим замечанием он собьет сексуальный настрой Чонгука, из-за чего и дальше в замешательстве терпит, но потом, когда боль становится невыносимой, Техен жалостливо сипит, морщась от очередного укуса:

— Ч-чонгук... у меня, у меня рука сильно затекла, можно я... можно я перевернусь? Я правда больше не могу терпеть.

Чонгук, толкнувшись в него, замирает, целует, зализывая место укуса, и отлипает от его кожи, привстав:

— Глупенький, надо было раньше говорить. Почему молчишь, раз так больно.

У Техена вырывается вздох облегчения, но когда он пытается лечь на спину, Чонгук не дает, удерживая его на месте. Скомкав одеяло, он подкладывает его под низ его живота.

— Вытяни вперед или сложи руки под себя, не опирайся на локти. Под этим углом легче всего брать, контролируя толчки. Я вхожу в тебя не до конца, если буду трахать глубже, тебе будет намного больнее. Потерпи немного, малыш, в первый раз без боли никак.

Техен разочарованно выдыхает, осторожно прижимая к себе звенящую от боли руку. По телу гуляет жар, от возбуждения, что накатывает на него как прибой, кожа, которую Чонгук неустанно кусает и щипает, ощущается слишком чувствительной, одновременно с этим его не отпускает чувство стыда, из-за чего не получается полностью расслабиться, чему конечно мешает еще и неудобная поза, и затекшие конечности.

— Я думал секс — это круто, — тихо бурчит он про себя, склоняя лоб к обивке кресла.

Чонгук сверху ухмыляется и думает, что обязательно припомнит ему это, когда будет со вкусом драть его позже в номере пансионата, заставляя срывать голос от удовольствия.

Когда оргазм начал накрывать, Чонгук вонзился в него глубже и, придавив собой, несмотря на затуманенный сексом разум, сознательно сомкнул зубы сбоку на загривке, проткнув нежную кожу клыками. Вместе с этим он дернулся и излился в него. У Техена от изумления расширились глаза, а немой крик застрял в горле. Чонгук по обмякшему под ним телу понял, что мальчишка потерял сознание. Он вышел из него и, стянув хлюпающую спермой резинку, ударил концом по расщелине меж ягодиц, растерев по ней смазку, после чего оттянув края тугой воспаленной дырки, протолкнул внутрь голую чувствительную головку, балдея от ощущения узости и обволакивающего жара. Задвигался, проталкиваясь по самые яйца и, нагнувшись, слизал кровь с метки принадлежности, что он ему поставил.

Через несколько минут, когда Техен со стоном пришел в себя, он лежал уже на спине, а нависший над ним Чонгук, выцеловывал ему грудь, рукой надрачивая ему член.

Техен с трудом раскрыл веки и, облизав сухие губы, попытался сглотнуть, но во рту ужасно першило. Он потрогал рукой метку, отказываясь в это верить.

— З-зачем? — выронил он, голос его задрожал в преддверии слёз, настолько мальчика ошеломило то, что Чонгук с ним сделал.

Метку принадлежности невозможно было свести, она была на всю жизнь, и в современном мире ее никто не решался ставить. Омеги с метками были крайней редкостью.

Чонгук, продолжая обрабатывать его член, гулял по нему уверенным внимательным взглядом. Тот пьяный страстный дурман с глаз рассеялся, лишь похоть на донышке зрачков сохранялась.

— Потому что твое тело принадлежит только мне. Ты только мой, Техен! Только мой! — Он сужает кольцо из пальцев вокруг члена, усерднее надрачивая, и наблюдает, как у Техена искажается лицо, а с уголков глаз срываются слезы, мальчишка, отвернувшись от него, крупно вздрагивает и кончает, прокусив губу, чтобы не застонать.

После чего Техен, не дав ему себя поцеловать, садится и, не глядя на него, быстро и неловко натягивает на потное, вялое тело одежду, путаясь в ней и надевая на себя свитер наизнанку. Когда пленившая разум страсть спала, Техен испытывает лишь один стыд, непонятную обиду на Чонгука и недоумение из-за метки, пока не до конца вникая в ее важность. Он скидывает с себя его руку и, нажав на разблокировку дверей, вываливается наружу, в снег, что успел на несколько сантиметров осесть на землю.

Чонгук расслабленно и невозмутимо смотрит ему вслед, не торопясь одеваться. Лениво переводит дыхание, все еще чувствуя, как по крови растекается остаточное удовольствие от оргазма. Это был, пожалуй, самый неудобный и неуклюжий секс в его жизни, когда постоянно приходилось стискивать зубы и контролировать себя. Тем не менее, это был и его самый яркий и долгий оргазм, когда разрывало от счастья, наворачивая на глаза влагу.

Одевшись, он хватает свое пальто и выходит за Техеном, который обняв себя присел на корточки, взобравшись на каменный выступ. Чонгук, добежав до него, накидывает на него сверху свое пальто и, поднимает, крепко прижимая к себе.

— Простудишься так. Давай вернемся в машину и поедем гулять по посёлку. Смотри, погода прояснилась, ветер почти стих, да и солнце выглянуло, можем даже, спустившись с холма, в снежки поиграть, ты ведь взял фотоаппарат, пофоткаешь, как ты любишь, я не буду тебе мешать. Все хорошо, слышишь меня... — Чонгук как манипулятор прекрасно знал, что сказать, как успокоить, как заставить в себя поверить, затем подтолкнув к обрыву, не столкнуть оттуда вниз.

Он не предоставлял выбора, уязвимому Техену ничего не оставалось, как верить ему.

«Чонгук, а ты, ты любишь меня?» — хотелось спросить, но мальчишка больно закусывал щеку изнутри и молчал. Ведь Чонгук много всего ему говорил, умалчивая основное. И если альфа, сам, захотел бы ему это сказать, то сейчас единственное, что он от него услышал бы, это было бы то самое заветное и такое нужное: «Я люблю тебя!».

Проезжая внутри посёлка и направляясь к маяку, Чонгук, который за рулем все это время был подозрительно задумчив, подал голос:

— Надеюсь, маяк из-за снегопада не закрыли, и нас пустят подняться наверх. Ты говорил, что хочешь оттуда посмотреть на море.

— Winter bear, — с различимым сладким акцентом произносит в пустоту Техен, наблюдая за работой дворников и дорогой, что совсем замело снегом.

— Что? О чем ты? — не понимает Чонгук, поглядывая на него.

Техен пожимает плечами и крутит в руках свой фотоаппарат, заклеенный стикерами.

— Я про песню, что сейчас исполняет Ви. Зимний мишка.

Чонгуку приходится долго уговаривать смотрителя маяка, чтобы их хотя бы ненадолго пустили на верхушку, потому что не хочется расстраивать и так обиженного Техена.

А на башне, пока Чонгук курит, облокотившись на перила, мальчишка делает оборот вокруг маяка, щелкая пейзажи на свой фотоаппарат, незаметно запечатлевая профиль и самого Чонгука, пускающего сизый дым, чуть прищурив глаза. Техен подходит к нему сзади и, уткнувшись головой ему меж лопаток, обнимает.

— Спасибо, — слышит Чонгук, не оборачиваясь.

Они спускаются к прибрежному парку в порту, гуляют по пристани, держась за руки, играются в снежки, пока варежки, насквозь промокнув, не перестают греть. После чего возвращаются в заснеженный — оттого и казавшийся волшебным — посёлок, где, заглянув в открытую забегаловку, согреваются, поедая рыбный суп с лапшой.

— Такое ощущение, будто все вокруг ушли в спячку. Люди, сам городок. И мы тоже сейчас во сне. И время для Мукхо остановилось, навсегда замерло в этом снежном дне.

— Если так, то я не хочу просыпаться.

— Чонгук, ты счастлив?

— Да, — не мешкая, отвечает он.

После полудня, Чонгук ни слова не объяснив, привозит его в пансионат и поднимается с ним в номер. Впускает его первым внутрь, а сам скрывается за дверью ванной. Техен понимает, зачем его сюда привели и, послушно усевшись на кровать, ждет. Чонгук возвращается, уточняет, не хочет ли и он сходить в туалет, на что Техен, мотнув головой, с холодной отрешенностью позволяет раздеть себя и уложить в постель.

После секса Техен, выжатый и полностью обессиленный, лежит на боку, отвернувшись от него. Чонгук брал его несколько раз без передышки, и растраханный анус печет от боли, омежке кажется, у него теперь онемевший сфинктер не сужается. Он чувствует себя подавленным и грязным. Техен думал, что не сможет уже кончить, но Чонгук, не отпуская его, с криком довел до иступленного оргазма. Он не имел его грубым, низким и развратным образом, не заставлял его делать унизительные постыдные вещи, не обращался с ним небрежно, не трахал так, что задело бы его гордость, заставив почувствовать себя ущемленным. Чонгук хоть и доминировал жестко, но вел, выдерживая грань, не позволяя себе забывать про то, что с Техеном нельзя, как с другими.

Но у Техена все равно остался осадок. В том, как Чонгук жадно и нагло овладевал им, как пронзительно смотрел, пока его член мерно двигался внутри, заставляя при этом пунцового от смущения мальчишку не обрывать с ним зрительного контакта, как требовательно и напористо целовал, тягуче долго, словно через рот хотел вытянуть его душу, Техен уставал отвечать, воздух заканчивался, он задыхался, а Чонгук все не мог насытиться, как жестко, безжалостно любил его в постели, заставляя кричать то от боли, когда он забывался на минуту и твердыми глубокими толчками втрахивал его в простыни, то от наслаждения, когда Чонгук искусно игрался с его телом, стимулируя его эрогенные зоны, было что-то такое, что заставляло Техена замирать и внутренне подбираться, словно бы...словно это был конец, и Чонгук пытается пресытиться им, что ему не удавалось, оттого он и совокуплялся с ним так отчаянно.

Прихватив с пола покрывало, Чонгук укрывает им Техена и, забрав из кармана пальто сигареты, курит голым, усевшись на край кровати.

— Знаешь, что такое Чанду? — Техен в ответ даже не шевелится. — Это редкий, концентрированный препарат опиума, который можно курить. Я пробовал его единожды, этим летом, когда с Хосоком летали в Лаос. Эффект от него — чистейшая, ни с чем не сравнимая эйфория. — Чонгук тушит сигарету, задергивает шторы и, вернувшись в постель, ложится, вплотную притянув к себе не сопротивляющегося мальчика. Ведет носом по изгибу его плеча до шеи, целует, вбирает в себя его незаметно изменившийся омежий запах. От Техена снова кроет. — С тобой я испытывал то же самое. Чистую эйфорию.

Поспав в номере всего два часа, они встают и начинают собираться на выход. Чонгук, промыв ему метку, заклеивает её пластырем, и пока Техен в пришибленном состоянии медленно натягивает на себя одежду, сидя на кровати, Чонгук, закинув на плечо рюкзак, осматривает комнату на предмет того, что они могли забыть. И замечает телефон Техена, оставшийся на зарядке. Проходя рядом с кроватью, он обращает внимание и на самого мальчика, на теле которого не оставил живого места. Впервые в жизни ему становится неудобно перед омегой за свой буйный темперамент, хочется даже как-то загладить свою вину, хотя бы сказать там какие-то ласковые слова, улыбнуть, но, как назло, ничего не приходит в голову.

— Ч-что-то случилось? Ты так смотришь, — несмело интересуется Техен, подняв на него усталые глаза.

«Я люблю тебя» — крутится на кончике языка, но вместо этого он, кашлянув, совсем несвойственным ему извиняющимся тоном произносит:

— Кхм... Когда будешь выходить, не забудь забрать с зарядки свой телефон. Я спущусь, подведу машину к выходу, обогрею салон к твоему приходу.

Техен заторможено кивает, не понимая, к чему был этот взгляд и тон.

Чонгук убирает лишние вещи в багажник, оставляя только пуховый плед — он заметил в номере, что мальчик двигался с явным дискомфортом, но стеснялся об этом говорить, и нетрудно было догадаться, почему — сложив его вчетверо, он подкладывает одеяло на переднее кресло для Техена, смягчив этим сидение, учитывая, что впереди их ждала долгая дорога.

В которой каждый из них, притихнув, ушел в себя. Между ними висело чувство неловкости, что возникает, когда ты в эмоциональном порыве или во время слабости позволяешь себе излишнюю откровенность, пробалтывая личное, а потом испытываешь смутное сожаление по этому поводу, начав грызть себя сомнениями, что зря душу обнажил. Уязвимость в такие моменты искренности обычно ощущалась как нагота.

Только искренним из них двоих до конца был один лишь Техен. Чонгука съедали совсем другие мысли, куда более мрачные и жестокие.

Сухая снежная пыль, тихо кружившая в воздухе отдельными пушистыми снежинками, сменилась липким мокрым снегом, слякотью покрыв тротуары.

— Чонгук... — мягко трогает его за плечо Техен.

— Что? — выплыв из мыслей, оборачивается к нему тот, въезжая на шоссе, ведущее к его спальному району.

— Я спрашивал, всё ли в порядке, ты не ответил мне. Что-то не так? — заминаясь, тянет он.

— Нет, все нормально, — отмахивается Чонгук, глядя впереди на светофор и прикидывая, успеет проскочить или нет.

Техен тихонько вздыхает, набираясь смелости, чтобы сказать основное, что начало его беспокоить под конец пути, ведь за последние три часа Чонгук рулил, погруженный в себя, безучастно закуривал дважды, и только раз обернулся глянуть на него, и то без тени улыбки. Техен чувствовал его изменившееся настроение, отчего внутри закручивалась тревога.

— Чонгук, скажи честно, я... Я, что, накосячил? Я обидел тебя как-то? Ты по-странному молчалив, — затем жмурится и еле слышно договаривает, перебарывая стыд: — Я что-то не так сделал, когда мы были вместе? Тебе... тебе со мной не понравилось?

У Техена начинает бешено колотиться сердце. Может, ему все-таки не стоило говорить про затекшую руку, Чонгук ведь взрослый альфа, у него много омег было, ему, наверное, не понравилось с ним возиться. Техен во время секса не знал, как себя вести, и только послушно лежал под ним, ужасно стесняясь всего того, что вытворял с ним альфа.

Все больше накручивая себя, он начинал чувствовать себя еще и провинившимся перед ним за то, что смел засомневаться в нем. Ну да, Чонгук не признался, что любит его, но если бы не любил, то стал бы он ставить ему пожизненную метку и делать его своим? Если бы ему не было дела до его желаний, разве стал бы ради него прогуливать по середине недели школу, чтобы привезти его в Мукхо встречать рассвет, при этом ночью поспав от силы пару часов. Если бы не любил, стал бы он рассказывать ему о брате. Стал бы участливо выслушивать его самого... и ведь Техен видел в его глазах, что ему больно за него. В Чонгуке не было жалости, в нем практически отсутствовали любые признаки милосердия, он всегда оставался хладнокровным ко всему, что происходило вокруг... но Техен был уверен, что он не ошибался в том, что видел в его проницательных черных глазах на тот момент. Чонгуку было больно за него.

Так зачем он обижался на альфу и чувствовал себя столь уязвленным и беспомощным? Потому что Чонгук, ничего ему не сказав, снял им номер и, не спросив хочет Техен или нет, требовательно взял его? Так ведь Чонгук всегда и во всем был таким. Если он чего-то хотел, он никогда не спрашивал разрешения, а просто уверенно брал свое.

Если и любить Чонгука, то любить только таким. Он не изменится, да и не умеет он быть другим и поступать иначе. В этом и весь он.

Мальчишке теперь казалось, его собственная обида на него, зная, что он за человек, безосновательна.

— Что? — не успев к зеленому, Чонгук тормозит. Он раздраженно оборачивается к поникшему Техену и в недоумении оглядывает его зардевшееся с виноватым выражением лицо. Когда у него щелкает осознание того, в чем дело, собственное лицо искажается гримасой, словно у него внезапно разболелся зуб, а взгляд темнеет, становясь пугающим. — Что за чушь ты только что наплел мне? Хватит раздражать меня своей добротой, Техен! Что это вообще за жизненная позиция такая у тебя? — морщится он. — В тебя нож вонзи, ты извернешься и себя, наверное, за это виноватым выставишь. Не будь таким хорошим, черт тебя дери... Просто перестань, блять, быть таким. Из-за тебя я себя куском говна чувствую!

Техен, стараясь стать еще меньше, съеживается и ломко всхлипывает, глотая непроизвольные слезы, не понимая, за что Чонгук срывается на нем. В чем он все же провинился перед ним, чем его так разозлил? Почему теперь Чонгук столь пугающе холоден с ним? Откуда это прорывающаяся наружу жестокость по отношению к нему?

Чонгук едет дальше и при первой же возможности, включив аварийки, тормозит машину у обочины.

Чувствуя себя последним человеком на свете, когда на него давит тяжесть предательства, а душу рвет на куски всепоглощающая любовь к этому во всех аспектах слишком мальчику, Чонгуку хочется сдохнуть. Уронив голову на руль, он просто пережидает эту бурю внутри, твердя себе, что все скоро закончится, что он справится, что он сильнее своей одержимости и сумеет отпустить омежку... Ведь после этой эйфории от любви одни кошмарные, вымораживающее все живое внутри ломки. А он за месяц с Техеном устал так много чувствовать... ведь было же легче, когда этого причудливого мальчишки не было в его жизни.

А Техен рядом напуган, видит, что Чонгуку не по себе, что он расстроен и зол... и винит себя за это, нутром чувствуя, что он каким-то образом причастен к этому подавленному состоянию альфы. Снова близко подкрадывается то самое одинокое предчувствие, появившееся у него после секса... что это конец их отношений.

Техен решается и, вытерев слезы, обвивает руками тело Чонгука, прижавшись щекой к его лопатке.

— Извини, если я тебя обидел. Я исправлюсь, Гуки, ты только не расстраивайся... ты скажи, что я не так сделал, я обещаю, я лучше стану. Но не грусти, пожалуйста. Когда тебе плохо, то плохо и мне.

Отняв голову с руля, Чонгук смаргивает с себя это тяжкое ощущение и, развернувшись к нему, крепко-накрепко обнимает доброго и наивного Техена. Он бы очень хотел сказать ему «прости»... но «прости» говорить было поздно.

***

Впервые утром Чонгук не приезжает за ним забрать в школу. Техен, потоптавшись на крыльце, с прыгающим и резвящимся на снегу Тани, набирает его сам. Чонгук берет не сразу и хриплым со сна голосом, поздоровавшись, молчит, словно ему трудно сейчас говорить. После чего из трубки приглушенно доносится резкое:

— Езжай сам. Я буду только к третьему уроку.

Техен, опечаленный и с нарастающим внутри напряжением, со смутным чувством беспокойства один едет в школу. На первых занятиях он все не может перестать думать о Чонгуке, его, независимо от себя, бросает в холодный пот, плохое предчувствие в узелок скручивает внутренности. Кажется, вот-вот — и грядет что-то ужасное и непоправимое. Он пытается успокоиться, просит себя не думать о плохом, но интуиция, отравляющая ему сознание, нашептывает совсем другое.

Тем временем внутри школы, в пустом баскетбольном зале собираются ребята вместе с Чонгуком, что прибыл к перемене после второго урока.

— Что ты там мне говорил? — Чонгук непринужденно стоит, сжимая руки в карманах своих спортивных брюк, исподлобья мрачно глядя на Хосока. — Омега, которого я, видите ли, никак не поимею, и который уж точно такого мерзавца, как я, что бьет его, не полюбит. Так? — Чонгук вынимает мобильный из кармана и, открыв экран с видео, кидает телефон Хосоку.

Чимин единственный, кто сидит на скамейке и никак не реагирует на их разговор. Большие непросвечивающие черные очки скрывают его пустые глаза.

— Не понял, ты правда трахнул его в машине? — смотря на видео через плечо Хосока, Намджун удивленно присвистывает. — Не верю. Этот весь такой из себя невинный, скромный мальчишка согласился в свой первый раз дать тебе в машине? Серьезно? Ну ты зверь. Ты его точно не заставлял? Добровольно было дело?

— Разуй глаза, придурок, то, что я с ним там делаю, разве похоже на насилие? Там есть момент и с его признанием в любви. Правда из-за музыки плохо слышно, но не глухие, расслышите.

Сокджин, лишь мельком глянув на видео, отходит в сторону.

— Мда, — ухмыляется он, качая головой. — Обещал уложить за месяц, и ведь уложил. А по Техену и не скажешь, что он такой.

— Какой?! — раздраженно вскидывает на него агрессивные глаза Чонгук, заставляя заткнуться.

Хосок возвращает ему телефон:

— Спор ты честно выиграл. Как и договаривались, с нас твои расходы на поездку в Европу. Ты добился того, чего хотел. Теперь, надеюсь, с мальчишкой покончено? — вопросительно, но, в тоже время, испытующе, взирает на него он.

Чонгук напрягает скулы, стискивая ладони в кулаки и, отвернувшись, кивает.

В этот момент снаружи мяч глухо ударяется о верхнее окно, сотрясает раму и чудом не разбивает стекло. Ребята по инерции устремляют взгляд наверх, где под потолком расположены широкие форточки. За этим сразу слышится раскатистый удар об пол, и прямо к кроссовкам Хосока скатывается жестяная баночка спрайта.

— Откуда это? — удивляется Хосок, поднимая с пола баночку, как перед ним предстает шокированный Техен, чье красивое лицо, побледневшее от унижений, пошло красными пятнами. В руках у него был кулек с напитками. Он и выпал из пальцев, когда мальчик, вздрогнув от удара мяча, разжал их. По полу рядом с кульком растекается и белая лужа от любимого Чонгуком бананового молока, что омежка покупал для него.