ПЫЛАЮЩИЙ

Во вторник Мин Сухван, заново переговорив с Юнги вопрос с дисквалификацией драконов, вызвал к себе их тренера. У Чонгука с командой сегодня как раз должна была состояться тренировка.

Школьная лига чемпионов, где участвовали двадцать лучших футбольных клубов из разных учебных заведений со всей страны, был единственным официальным турниром и проводился раз в году. Каждый школьный клуб мечтал поиграть в чемпионате и рвался в нем победить. Кубок школьной лиги считался самым престижным из наград, и только та команда, которая выходила чемпионом, могла считать себя заслуженно самой лучшей. Красным драконам удавалось трижды взять этот титул, змеям только раз. В прошлом году драконы на финальной игре уступили змеям в тяжелом матче в сериях пенальти, и якудзы, вырвав у них победу, отправились играть в лигу, где сумели подняться до полуфинала. В этом году драконы тренировались на всю мощь и не собирались уступать победу змеям, желая во что бы то не стало попасть на столь важный для них турнир и, победив в лиге, вернуть себе возможность называться лучшими.

И, естественно, когда выяснилось, что их команду отчислили из-за Чона, заочно отдав победу змеям, которые теперь второй год подряд отправлялись играть в лигу, оставив драконов ни с чем, привело команду в праведную ярость.

Тренер, когда отчитывал Чонгука перед всеми игроками клуба, в выражениях себя не стеснял, совсем не жалея Чона, который вот уже пять лет являлся преданным капитаном драконов и, обладая прирожденным менталитетом победителя, каждый раз выкладывался на матчах до последнего, доказывая, что он лучший и заслуживает уважения называться капитаном.

Но теперь его авторитет в команде был разрушен, а тренер отбирал у него повязку капитана со словами:

— Ты не достоин им быть! И скажи спасибо, что я тебя пожалел и вовсе не выгнал из клуба. Хорошенько подумай над своим безответственным поведением, Чон. Ты меня сильно разочаровал: и меня, и всех своих товарищей по команде. Научись уже держать себя в руках! Пока ты не научишься контролировать свой гнев, ты ничего в этой жизни не добьешься. А теперь пошел вон отсюда! Благодаря тебе никаких тренировок не будет, матч со змеями отменен. Они идут играть в лигу, а мы по твоей вине — нет.

Чонгук безмолвно снял повязку капитана, которую столько лет гордо носил, и в абсолютно раздавленном состоянии протянул тренеру. Тот, нетерпеливо вырвав ее из его пальцев, зашипел и, покачав головой, ушел, оставив его наедине с товарищами по клубу.

И, скорее всего, ребята из команды, кипя от злости, напали бы на него, если бы не опасались Чона, который даже в этой ситуации, когда был страшно виноват перед ними, не стал бы давать себя в обиду, и отразил бы любой удар. Несмотря на то, что его собственные друзья — Хосок, Сокджин и Намджун — были также злы на него, ребята знали, что те все равно встанут на его сторону и защитят Чонгука, если остальные по команде ополчатся против него одного.

— Мы тебя ненавидим, Чон! И отныне не желаем видеть в рядах драконов, — бросил один из тех, кто играл в позиции нападающего, и остальные альфы поддержали его.

Когда на стадионе остались они вчетвером, Хосок, налетев на него, с силой толкнул.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! Из-за ничего не значащего мальчишки ты позволил якудзам нагнуть нас! — распинался он, будучи и так на взводе. Ему хватало стресса из-за слухов, что ходили о его якобы интрижке с тренером по теннису. — Ты вообще о чем думал, когда избивал этого жирного ублюдка? Конечно, он накатит жалобу! Забыл, что школа принадлежит Минам?! И всё ради чего? Ради омеги, которого ты даже еще не трахнул, и который уж точно тебя, мерзавца, что бьет его, не полюбит!

Чонгук, не выдержав, наотмашь ударил его. И Хосок вдарил бы в ответ, если бы не вмешался Сокджин. Тот, придерживая друга за плечи, убрал его от Чонгука, который был зол не меньше них. Стоило им отойти, Хосок, сверкнув глазами, раздраженно скинул с себя чужие руки.

— Хосок прав. Уверен, идею с дисквалификацией своему дяде подал сам Юнги, Сухван бы до такого не додумался, — принял сторону Хосока Намджун.

— Ты заигрался, Чонгук. Заканчивай уже с Техеном, это ты из-за него в таком состоянии, тебе оно нужно? Оглянись вокруг, посмотри, в какое дерьмо ты вляпался и нас всех за собой потянул. Разве это того стоило? Это стоило лишиться авторитета и капитанской повязки? — заговорил Сокджин, который после травмы колена только недавно смог вернуться в футбол и теперь снова лишался возможности играть.

Чонгук пошел на Сокджина. На скулах у него заходили желваки, а руки были сжаты в кулаки.

Намджун поймал его, останавливая:

— Чего взъелся? Он прав! Тут все правы будут, кроме тебя!

Чонгук отряхнул с себя его руки, впиваясь в него сердитым, но в то же время раненым взглядом.

— При чем тут Техен?! Его каким боком сюда приплели? Он не просил меня избивать эту мразь! Техен ни в чем не виноват!

Сплюнув кровь изо рта, Хосок готов был наброситься на него за эти слова и сдерживался из последних сил, гневно поглядывая на него.

Сокджин, сокрушенно покачав головой, выругался и, подхватив со скамьи свою сумку, направился в подтрибунку.

— Он виноват. Виноват в том, что ты так много к нему чувствуешь. Это из-за него тебе крышу сорвало, — как приговор изрек Намджун своим холодным тоном.

Чонгука это подкосило, он поменялся в лице, хотя в глазах у него все еще упрямо горело нежелание мириться с тем, что Намджун был прав.

Новость о случившемся моментально распространилась по всей школе. Техен, знавший, насколько для Чонгука важен футбол и как много значит для него клуб, представлял, в каком состоянии сейчас может пребывать альфа. Еле просидев до окончания занятий, он выбежал из кабинета первым, стоило звонку прозвенеть.

Прямо у входа в помещение подтрибунки он наткнулся на Намджуна, полностью переодетого, с перекинутой через плечо спортивной сумкой. Тот, как понял мальчишка, уходил.

— Тебе лучше сейчас к нему не лезть, ему и так паршиво, только хуже сделаешь, — отрешенно бросил он Техену, проходя рядом. За ним вышли еще двое ребят.

В пустом длинном коридоре было тихо, лишь люминесцентные лампы гудели и местами мигали белым светом как в операционной. Техен с волнением выдохнул, медленно ступая, и в нерешительности заглянул в раздевалку. Все ушли, оставив Чонгука наедине с собой. Он сидел на скамье напротив шкафчиков, низко опустив голову. Техен видел его спину, облаченную в форму красных драконов, с номером семь, и по одной его сгорбившейся позе и по сиплому неровному дыханию понимал, насколько тому сейчас тяжело, и как сильно он огорчен.

Техен закусил губу, тихонько потоптался на месте и, не решившись зайти внутрь, на шаг отошел от дверного проема и осел на корточки, оперевшись спиной о стену. На глаза наворачивались слезы. Боль Чонгука ощущалась им как его собственная.

Две мелкие мухи кружили под лампой, слабо мигавшей светом, иногда ударяясь о нее и отлетая назад, но потом заново подлетая к источнику тепла. Техен поднял застилавшие слезами глаза к потолку. Он не был виноват в случившемся, но все равно испытывал косвенную вину в том, что Чонгуку сейчас было плохо.

Просидев так молча некоторое время, он встал и неуверенно прошел внутрь полутемной раздевалки.

Чонгук почувствовал его присутствие, но никак не отреагировал, он все также сидел с низко опущенной головой меж широко расставленных ног. Уставший и расстроенный, весь его образ был пропитан печалью, словно вся мощь, которой он обладал, на время покинула его. Техен впервые видел его таким уязвимым.

Мальчик не осмеливался подойти к нему. Стоя неподалеку от него, он покачивался с носков на пятки, теребил край своей плащевой куртки и тихо вздыхал, медля перед тем, как заговорить. Наконец набравшись духу, он ломким голосом озвучил:

— Чонгук-и, хочешь, я обниму тебя? — Техен очень хотел помочь ему, утешить и поддержать, но не знал, как быть, из-за чего решил, что лучше всего будет показать Чонгуку, что тот не один и может разделить это с ним. Ведь если боль поделить на двоих, ее должно стать меньше, так? Он не хотел, чтобы Чонгук чувствовал себя одиноким в том, что переживал. Тот, лишь мельком вскинув на него потухший взгляд, заново вперил его в пол. Прерывисто вздохнув, Техен робея сделал к нему шаг. — М-можно я все же обниму тебя?

Чонгук медленно выпрямил спину, устало на него глядя, и подметил, что у мальчика воспаленные веки, а влажные глаза слабо блестят надеждой.

— Иди сюда.

И Техен, ощутив слабый всплеск радости с облегчением оттого, что Чонгук не стал его отталкивать, колеблясь, вплотную подошел к нему и, чувствуя пронизывающий душевный трепет, обнял, прижав голову альфы к своей груди. Техен поцеловал его в макушку и принялся успокаивающе поглаживать по лопаткам.

— Когда тебе грустно, то грустно и мне, — он сглотнул и сморгнул со слипшихся ресниц пелену непрошеных слез, одна из которых скатилась по щеке. Техен осевшим голосом продолжил: — Мне правда-правда очень жаль, что все так сложилось с командой. Что мне для тебя сделать, чтобы тебе полегчало? Ты только скажи, Чонгук, честно, я всё для тебя сделаю. Хочешь, расскажу тебе смешную историю или шутку? Хочешь, спою песню, что я для тебя сочинил? Я посвятил эту песню нам, но, наверное, спеть ее сейчас плохая идея, она, знаешь... она немного тоже грустной получилась. Извини. Это, наверное, плохая идея, да? — Техен снова прижался губами к его волосам, чувствуя, как руки Чонгука сильнее обвивают его, а по его сильному телу проходит дрожь. Говорить давалось тяжело, комок подкатывал к горлу и голос срывался, пропадая. — Или... или хочешь, съездим к мосту, посмотрим на реку, прогуляемся по парку? Отец говорил, когда ты расстроен, лучшее, что можно сделать, это пройтись по свежему воздуху. Встречный ветер развеет печаль, и к концу прогулки обязательно полегчает. После смерти папы мы часто с ним так гуляли, — еле слышный размеренный тон Техен сопровождал мягкими поглаживаниями.

Крепко прижавшись к нему, Чонгук зажмурил глаза, уткнувшись лбом ему в плечо и, стараясь сдержать эмоции, охрипло выдавил из себя:

— Мне плохо.

— Я знаю, Гуки, я знаю, — Техен склонил ниже голову и прижался губами к его виску, где от напряжения пульсировала венка. — Но ты не один, я рядом с тобой.

Чонгук зажал в кулаках его куртку по бокам, выдыхая ему куда-то в район шеи с горькой усмешкой:

— Меня только папа так называет «Гуки».

Вечер быстро опустился на город, густой туман окутал центр, скрыв вышки многоэтажек. Они ходили вдоль моста, слушая музыку из одних беспроводных наушников на двоих, держась за руки с переплетенными пальцами, и когда ладони обоих замерзли, Чонгук, не выпуская его руку из своей, засунул их в карман своей куртки.

Техен вынул свой наушник и, одернув Чонгука, обратил его внимание на себя. Тот остановился и тоже снял свой наушник.

— У меня ноги заболели, можно, ты понесешь меня на спине до конца моста? Тебя не затруднит? А в парке возьмем нам горячего шоколада в ларьке и сядем отдохнуть на скамейке, — улыбнулся Техен, шмыгнув покрасневшим от холода носиком.

Чонгук замер, изучающим взором скользя по его лицу. Техен казался ему сейчас таким красивым, что в душе что-то переворачивалось и тоскливо ныло. С этой сбившейся набок вязанной шапкой и выбившейся из-под нее светлой челкой, своим добрым и мягким взглядом, взирающим на него в ответ, с розовым румянцем на щеках и шершавыми губами, на которых не держалась гигиеническая помада из-за того, что омежка имел привычку часто облизываться. Техен казался ему слишком красивым, чтобы быть частью реальности этого совсем неидеального мира.

— Залезай давай, — Чонгук обернулся и встал на одно колено, чтобы мальчишка смог на него взобраться. — Как тебя там родители называли, «медвежонком»? Неудивительно теперь почему, ты ленив и неповоротлив, как мишка. Ни разу не видел, чтобы ты спортом занимался, — усмехнулся Чонгук и, удобнее подхватив его под коленями, выпрямился.

Техен обвил его шею руками и, чуть потянувшись вперед, чмокнул его в колючую из-за прорезавшейся щетины щеку.

— Я творческая личность, Чонгук, а спорт — это не моя тема. Знаешь ли... лень — это такая привычка отдыхать прежде, чем утомишься. Выходит, я осмотрительный. Осмотрительный медвежонок, — бубнит Техен заложенным носом, чувствуя приятное тепло, исходящее от тела Чонгука.

— Чего ты там шевелишься, сейчас свалишься, — брякнул Чонгук, когда мальчишка сзади завозился, пытаясь что-то достать из кармана.

Техен вытащил салфетку:

— Сопли вытираю.

— Простудишься, буду ругать. Пройтись в такую погоду было твоей идеей, — с улыбкой проговорил Чонгук, продолжая нести его под накрапывающий дождь.

— Тебе лишь бы повод дай меня поругать, — насупившись, огрызнулся Техен, прижавшись щекой к его затылку. Пару минут они шли молча, но потом, разомлев от запаха и тепла альфы, он на волне накативших эмоций смущенно ляпнул: — Гуки, а можно, я тебя поцелую?

Чонгук замедлил свои шаги.

— Что-то ты сегодня подозрительно себя ведешь. Расщедрился на объятия, поцелуи, проявил инициативу, предложил вместе прогуляться. Это все потому, что ты меня пожалел? — привычно усмехнулся он и, придерживая его за локоть, потянул к себе, перемещая его тело вперед, после чего, подхватив за подмышки, посадил его на парапет, заключив в кольцо своих рук.

Техен через плечо оглянулся на протекающую под мостом реку. Даль не виднелась из-за густого тумана. Он перевел взгляд на Чонгука, что плотно стоял к нему и, убрав со лба альфы волосы, вытащил из-под его куртки капюшон толстовки и натянул на его голову.

— Нет, это потому, что я люблю тебя, — на одном дыхании признался Техен. Вот так вот просто и абсолютно искренне.

В голове Чонгука пролетела сегодняшняя фраза Хосока про то, что мальчишка его не полюбит. «Сукин сын», мысленно обозвал он Хосока. И, улыбнувшись, потянулся навстречу к губам омежки. Техен ведь просил у него поцелуя.

Чонгук целовал его долго, со сладострастным упоением, и в какой-то момент Техен, не прерывая поцелуя, раскрыл отяжелевшие веки и глянул на него. У Чонгука глаза были закрыты, а ресницы мелко подрагивали.

Они подъехали домой к Техену. Чонгук всю дорогу в раздумье курил, думая о чем-то не самом приятном, судя по его нахмуренным бровям и напряженной линии челюсти. Решив, что ему станет совсем одиноко в квартире у себя, и не желая оставлять его одного в таком разрозненном состоянии, Техен предложил ему заночевать у него. Чонгук растерялся, совсем не ожидавший такого. И это после того, как он с ним жестоко обошелся, чуть не придушив в туалете, после того, как неоднократно угрожал ему и наговорил кучу всякой грязи. Доброта Техена прорывалась наружу сквозь толщу его обиды и задевала за самое живое, заставляя Чонгука в собственной шкуре испытывать дискомфорт.

— Не понял, а почему ты спишь на диване, а я у тебя в постели? — Чонгук вышел из ванной комнаты, почистив зубы запасной щеткой, в белой футболке и серых трениках. И теперь вытирал полотенцем гладко выбритую щеку.

— Потому что ты высокий и крупный, во весь рост ты не поместишься на диване и не сможешь хорошо выспаться, а я маленький и компактный. — Техен, переодетый в свою клетчатую пижамку, лег на диван и укрыл себя пуховым одеялом. Из-под пледа сразу показалась чернявая мордашка Тани, который собирался сегодня спать вместе со своим хозяином. — Я и тут хорошо посплю, не переживай за меня. Спокойной ночи, Гуки.

— Э-э... а почему мы не спим на кровати вместе? Я не хочу, чтобы ты оставался тут, — продолжал недоумевать Чонгук.

Скептически фыркнув, Техен изогнул брови домиком.

— Потому что ты будешь приставать. Поздно уже, иди спать, мы и так долго засиделись.

— А если пообещаю, что не буду? — Чонгук расплылся в белоснежной улыбке волка.

— Нет, ты меня съешь, — протянул он, зевая, и перевернулся набок, заграбастав к себе Тани. — Когда выйдешь, свет в гостиной выключи.

Досадливо вздохнув, Чонгук подошел к изголовью дивана и, заботливо подогнув ему край одеяла, нагнувшись, поцеловал его в уголок губ.

— Сладких снов, ангелочек.

Но Чонгуку не спалось. Техен, разлепив сонные глаза, проморгался, спросонья озираясь в темной комнате. Дверь в его спальню была открыта, и оттуда лил свет ночника, а еще тянулся холодный сквозняк. Опустив замерзшие под одеялом голые пятки на ковер, он поежился и посмотрел на время в телефоне. Циферблат показывал 02:10. Накинув на плечи одеяло, которое тянулось за ним хвостом, Техен прошлепал в спальню. Встал в проеме и потер кулачком глаз:

— Почему не спишь?

Чонгук, затушив окурок, прикрыл окно и, задернув занавеску, повернулся к нему.

— Я тебя разбудил? Извини.

— Ничего. Тебе надо поспать Чонгук, завтра в школу не встанешь.

— Не уходи. Ложись со мной.

Техен медлит с ответом, зевает, вяло хлопая глазами.

— Я тогда полежу с тобой, пока ты не заснешь, а затем вернусь на диван. Хорошо? Ты только не приставай.

Закатив глаза, Чонгук слабо усмехается:

— Не могу обещать. Давай уже, иди ко мне, — он ложится на кровать под одеяло, и приподняв его, приглашает омежку к себе.

Полусонно улыбнувшись, Техен отлипает от двери и залезает на постель, сразу юркнув в его объятия.

— Хочешь, расскажу сказку, чтобы ты смог заснуть? — шепчет он, целуя альфу в грудь сквозь ткань футболки.

— Сказку? — смеется Чонгук. — Про что, про своих любимых инопланетян?

— Ну, могу и про них, — Техен трется носом о его футболку и задирает на него искрящиеся смешинками глаза. — Гуки, тебе немного полегчало?

Чонгук, промолчав, крепче стискивает его в объятиях и целует в душистую макушку.

Они засыпают вместе, не распуская объятий. Техен, очнувшись с первыми лучами восхода из-за того, что ему приспичило в туалет, выпутывается из рук Чонгука и нехотя вылезает из-под теплого пледа. А после, забрав свое одеяло, перебирается обратно в гостиную, ставит будильник на полчаса раньше, чтобы успеть порадовать Чонгука вкусным завтраком и, завернувшись в плед, устраивается не на диване, поскольку Тани спал чутко, его легко можно было разбудить, а в кресле, досыпать оставшееся время.

Утром же, приготовив панкейк и омлеты из яиц, мальчик накрывает им красивый столик и, поставив электрический чайник, идет будить Чонгука. Плюхается рядом с ним на кровать и, сев на свои колени, целует его в щеку.

— Чонгук-и, просыпайся, — осторожно тормошит его за плечо Техен.

Не открывая глаза, Чонгук тянет носом и охрипшим со сна голосом произносит, расплываясь в сладкой улыбке:

— М-м-м... так вкусно пахнет.

— Да? Я панкейки нам приготовил, клубничный джем открыл, а еще...

Но Чонгук не дает ему договорить, перебивая:

— Я не про еду сейчас, — и раскрывает свои темные глаза, расслабленно потягиваясь на месте.

Техен в замешательстве хмурится:

— А про что тогда?

— Сейчас узнаешь, — Чонгук, резко схватив его, роняет рядом на постель и, взобравшись на него, принимается щекотать. И пока Техен в приступе заразительного смеха, повизгивая, пытается освободиться от него, Чонгук, обняв ладонями его лицо, начинает зацеловывать, шепча меж поцелуев: — Ты пахнешь аппетитнее всего на свете.

По дороге в школу, заскучав, мальчик, рассматривая Чонгука, лениво спрашивает:

— А ты знаешь, как выращивают ананасы?

Чонгук, отвлекшись от дороги, скользит по нему боковым зрением. В светлую голову Техена лезли всякие разные странности, и тот часто задавал ему не пойми откуда возникшие вопросы. Чонгук думал со временем к этому привыкнет, но до сих пор внутри испытывал наряду с легкой растерянностью приятное чувство щекочущего удивления, что порождало неиссякаемый интерес к его уникальной личности, наделяющей Техена непосредственным очарованием.

— Как выращивают, не знаю, но знаю, что родина их — юг Бразилии, хотя сейчас большую часть ананасов выращивают в Таиланде. Таиланд — мировой лидер по экспортированию ананасов, это является чуть ли не самой главной экономической отраслью производства их страны. А что?

— Ананасовый Таиланд... — в задумчивости тянет Техен. — А ананасовое поле ты видел?

— Не видел, — уже открыто усмехается Чонгук.

— И ты не знаешь, как их выращивают?

— Не знаю, Техен. Так как их выращивают? Что ты с этим пристал ко мне?

— Ну вот, я тоже не знаю как. Я думал, вообще-то, ты мне об этом расскажешь, — пожимает плечами Техен, чем вводит Чонгука в ступор. Он молчит где-то с минуту, а потом продолжает, с притворной важностью: — Я бы хотел встречаться с альфой, который знает, как выращивать ананас.

Чонгук в недоумении смотрит на него, на дорогу, снова на него, и, стараясь не засмеяться, говорит:

— Вот как... какая досада, и что же нам теперь делать, расстаться из-за ананаса?

Техен поворачивает к нему лицо со смеющимися глазами, пытаясь контролировать губы, которые так и норовят растянуться в шальной улыбке:

— Не из-за одного ананаса... а из-за целых ананасовых полей! — мечтательно протягивает он.

Чонгук тормозит у светофора и, обернувшись к нему, залипает на его красивые глаза, способные согреть душу одним взглядом.

— Кхм... ничего страшного, я знаю, как спасти наши с тобой разваливающиеся отношения, — а у самого в глазах беснуются чертята.

Техен заинтересованно приподнимает бровь.

— Сезон дождей в Таиланде минул. На зимних каникулах слетаем туда вдвоем, объездим южную часть страны и сходим посмотреть на ананасовое поле. Раз для тебя это так важно.

— Ананас — это важно, конечно, — кивает Техен, изображая серьезность, но стоит им переглянуться, как обоих разбирает веселый смех, от которого сразу становится свободнее дышать. Ведь Чонгук, который все для себя уже решил, знает, что никаких совместных каникул с ним не будет. Его ждет тур по Европе с друзьями. Ребята правы, он слишком заигрался в отношения с этим чудным мальчишкой. В его, Чонгука, реальности, нет места Техену. Тот своим светом уничтожает кромешную тьму внутри него, а Чонгук не желает меняться, он не хочет покидать ради него свою зону комфорта, не желает менять обличия. Он не собирается ради него отказываться от своей черной опасной сущности. Полюбить Техена было ошибкой, и Чонгук намеревался эту ошибку исправить.

Когда они доезжают до школы, Чонгук не сразу дает ему выйти из машины, принимаясь застегивать на его рубашке открывшиеся во время возни пуговицы.

— Что ты делаешь?

Чонгук большим пальцем поглаживает свежий засос на его шее, удовлетворенно хмыкнув.

— Ты же не думал, что я отпущу тебя в класс в таком виде, — ревнует он. — Не желаю, чтобы кто-то, кроме меня, пялился на твои открытые участки тела.

Техен, деланно устало вздохнув, позволяет ему поправить на нем одежду и, поцеловавшись с ним на прощание, сбегает на урок.

***

Четверг.

— Что с тобой такое? Выглядишь слишком уставшим, — тихо говорит Чимину Намджун, пока они вместе следуют на парковку.

Хосок, разблокировав двери своего хендай генезиса, кидает на переднее сидение рюкзак и показывает Сокджину на поцарапанный капот сбоку, жалуясь на какого-то идиота, что вчера вечером во дворе повредил ему тачку.

Чимин, спрятав руки в карманах куртки, пожимает плечами.

С дальнего угла, где припаркована старая тойота Юнги, показываются якудзы во главе с самим главарем.

— Гнилая компашка, как всегда, в сборе, только Чона что-то я не вижу с вами... — издевательски протягивает Юнги, невозмутимо следуя к ним.

Чонгук отходил провожать Техена, за которым заехал забрать его папа, и заодно познакомиться с ним. Ему было интересно узнать, что из себя представляет его опекун.

— Если хочешь увидеть Чонгука, не проблема, мы можем организовать тебе с ним личную встречу. Но не факт, что он будет рад тебя видеть. Он, знаешь ли, не тот человек, кто обиды забывает, — едко ухмыляется Намджун.

Юнги мимо ушей пропустив все сказанное, подходит к Сокджину.

— Если бы мне нужен был Чон, я сейчас был бы рядом с ним, умник, — кидает ему Юнги, при этом сужая взглядом обманчиво спокойное лицо Сокджина. Тот, как и его надменный брат-омега, смотрелся крайне заносчивой сволочью. — Я тут ради двойняшек, — Юнги переводит взгляд на Чимина, стоявшего за спиной Намджуна. И не сказать, что тот выглядит обеспокоенным. У него истощенный вид, и держится Чимин несколько отстраненно, словно не до конца вникает в суть происходящего.

Сокджин напрягается:

— В чем дело? Что тебе от нас нужно?

Хосок подтягивается ближе к нему, готовый влезть в драку, если потребуется заступиться. Ситуация накалялась.

Юнги усмехается, и его узкие глаза на бледном лице превращаются в темные, злые щелочки.

— Мне? От вас? От вашей гнилой компашки, и что-то нужно? Не смеши. Это вам от меня нужно было, раз забрали моего Белоснежку, — лицо его приобретает резковатое и жесткое выражение. — Сейчас не об этом. Хочу тебе кое-что занятное показать, — Юнги оборачивается в сторону Чимина. — Я предупреждал тебя, красавчик.

Один из якудз включает видео на своем телефоне и с похабным смешком передает ничего непонимающему Сокджину.

— Оцени своего братца со своим хёном. Весело же они развлекались за твоей спиной.

Кадры эти были изъяты из видео, снятое камерой наблюдения парковки. Чимин с Намджуном, мельком глянув на экран, сразу узнали тот день. Это было в понедельник после приезда из Йосу.

У входа появляется Чонгук. Юнги, оттолкнув со своего пути опешившего Хосока, проходит к своей машине.

Сокджин, в оцепенении досмотрев минутное видео, возвращает телефон якудзе, и тот вместе с остальными своими приятелями спешит убраться со стоянки, чтобы не ввязаться в чужую потасовку.

Чимин больше всего на свете теперь боялся пересечься с глазами брата и распознать в них разочарование.

Намджун не знал, что сказать, этому не было оправданий.

— Ты просто гнида! Конченная мразь! Как ты посмел его тронуть? Других омег не было? — Сокджин вмиг налетает на него, со всей силы припечатав кулак в скулу. Они валятся на землю, колошматя друг друга, потому что Намджун не собирается спокойно позволять себя избивать.

Чонгуку с Хосоком едва удается их разнять.

Чимин бледным привидением стоит в стороне, чувствуя, как его трясет. Сокджин, вырвавшись из рук Хосока, подходит к нему. Лицо у него измученное, во взгляде жгучая смесь из боли, разочарования и непонимания со злостью.

— Я не знал, что ты, оказывается, такая дрянь, — брезгливо выплевывает он. — Я ведь спрашивал у тебя, спрашивал, было ли у тебя что-то с ним! Ты врал мне. Все это время обманывал меня. Я же эту суку продолжал своим хёном считать, пока ты втайне, как блядь, под него подставлялся. Мне стыдно, что ты мой брат.

Чимин поднимает на него мертвые без сожаления глаза, в них нет слез. В них ничего не отражается. Это была непроницаемая маска того, кто давно сломался.

Сокджин не узнавал его и, не выдержав того, что Чимин казался теперь таким чужим, влепляет ему пощечину.

Чимин пошатывается, но не падает, даже не вынимает из кармана руки. Словно он и вовсе не чувствует боли, несмотря на заалевшую от удара щеку. Внутри у него разворачивается мясорубка.

Намджун, вконец разозлившись, в два шага сокращает расстояние между ними и со всей дури вмазывает Сокджину.

— Не смей поднимать на Чимина руку! На себя сначала посмотри, слепой придурок! Твой брат уже длительное время находится на грани срыва. Лучше бы помог ему, вместо того, чтобы обвинять.

Хосок с Чонгуком в смятении наблюдали за тем, что происходит. Они оба были в курсе, что эти двое между собой что-то мутят, но не знали, что все так далеко зашло.

Чимин, подойдя к ним, толкает Намджуна в сторону и, встав на защиту Сокджина, говорит:

— Не трогайте моего брата, — чем вводит всех в замешательство.

— Ты спятил?! Он только что ударил тебя, а ты за него заступаешься? — не понимает Намджун.

Чимин смотрит в лицо брата, и безжизненный лед в его глазах дрогнет вместе с голосом:

— Прости меня. Прости, Сокджин. Но это было намного сильнее меня... Я умираю от любви к нему.

— Бля-я-я, — тянет Хосок, которому тоже становится не по себе.

Сокджин стирает с глаз выступившие сердитые слезы. Боль Чимина надрывала и его изнутри. Та особенная нить, связывающая двойняшек между собой рвалась.

— Я не хочу тебя видеть, — задев его плечом, Сокджин направляется к своей машине.

Чонгук, достав из своей спортивной сумки маленькое полотенце, смачивает его водой, и отдает Намджуну, у которого лицо с одной стороны заливает кровью из рассеченной от удара брови.

— Ты в порядке? — Хосок оглядывает Чимина, который, словно одеревенев, остается стоять на месте.

Чимин переводит на него больной взгляд, тоскливо улыбнувшись:

— Нет. Я не в порядке.

Чонгук, опасаясь того, что двойняшки продолжат ругаться, если Чимин поедет к себе домой, привозит его к себе. Сообщив его папе, что омега сегодня заночует у него, поскольку завтра тест по математике, а Чимин обещал ему помочь подготовиться. Звучало вполне убедительно, учитывая, что Чимин был гением точных наук и не раз выручал их с уроками.

Заказав себе еду из ресторана и открыв по бутылке соджу, они расположились в гостиной, усевшись на ковер и опершись спиной на диван. Журнальный столик был осыпан распакованными пакетами еды и выпитыми бутылками соджу. Соорудив из мелкой коробки из-под наггетсов пепельницу и положив ее между собой, они теперь раскуривали сигареты.

Чонгук посмотрел через окно на здание напротив его балкона, заметив, что прожектор, который длительное время мигал фиолетовым светом, наконец починили.

— Ты несчастен, Чимин, тебе не транквилизаторы нужно принимать, а антидепрессанты, — потушив сигарету, он схватил со столика оставленный Чимином контейнер с таблетками и, покачав им, отбросил в сторону.

Чимин раскупорил себе новую бутылку соджу и сделал глоток, чуть не разлив его на себя, когда Чонгук задел его локтем, таща к себе подушку с дивана.

— У меня от выпитого голова раскалывается, — он отложил бутылку, закрыл глаза и откинул голову на диван.

Чонгук сидел вплотную к нему и напряженно воззрился на него:

— Я надеюсь, ты своих таблеток не наглотался перед попойкой.

Чимин раскрыл веки, чуть повернул голову и внимательно посмотрел на Чонгука. Ему было до него дело.

— Нет. Я принимал их днем, так что отравление мне от смешения с алкоголем не грозит.

Он поднялся на ноги.

— Ты куда? — Чонгук лениво подтянул к себе одно колено, взявшись за его недопитую бутылку.

Чимин у проема двери обернулся к нему:

— На кухню. Чонгук? — тот молча взглянул на него вопрошая взглядом «что?».

— Ты любишь меня?

Чонгук пьяно улыбнулся и, скользнув по нему взглядом, также как это сделал недавно он сам, откинул голову на диван, прикрыв уставшие глаза.

— Люблю.

— А Намджун с Хосоком любят меня?

Чонгук, вспомнив пришедшие недавно смс-ки от Намджуна с Хосоком, где ребята интересовались, как там у него Чимин, не открывая глаза, облизнув губы, глухо протянул:

— Любят. Мы все тебя любим. Ты не должен в этом сомневаться.

Чимин ушел на кухню. У серого холодильника он зацепился взглядом за одинокий магнитик, прикрепленной к дверце от морозилки. Магнитик коровы заставил невольно улыбнуться, может просто потому, что на мрачной кухне, обустроенной в холодном минималистическом стиле, где преобладал металлический и черный цвет, этот магнитик ярко выделялся на фоне этой бездушной акустики. Чимин сразу понял, что эта вещь от Техена. Мальчишка сам являлся в жизни Чонгука таким же непривычно ярким пятном света.

Забрав из холодильника тарелку нарезанного сыра, он вернулся в гостиную и, расположившись сбоку от Чонгука, присел в позе лотоса, облокотившись спиной о журнальный столик. Чонгук, лениво разлепив глаза, заново их прикрыл. Он больше не курил, но продолжал медленными глотками выпивать.

На стене над диваном висела большая рама с фотографией омеги Хэвона, сделанная крупным планом. В нижнем углу шла надпись: маяк «Башня Геркулеса», порт Ла-Корунье, Испания 2015 г. Омега в кадре находился на краю обрыва, над Атлантическим океаном, и, судя по волнительному предвкушению в глазах и легкой беспечной улыбке, он собирался прыгать вниз, к друзьям и Хэвону, что звали его к себе. Вся фотография была пропитана атмосферой истомленно жаркого, солнечного лета. Казалось, такие пронизанные беззаботным счастьем летние месяца случаются в жизни человека один единственный раз, а все остальные лета — попытки лишь догнать то самое чувство и вернуть себе ту зыбкую беззаботность, когда удавалось дышать полной грудью, ощущая себя как никогда живым.

Фотография была обработана в ретро стиле, и из-за того, как солнечный свет обрамлял лицо омеги, его светло-карие глаза теперь казались цвета... — Чимин задумался — синими? Сиреневыми? ...как же этот цвет назывался? Ах да, индиго. Его глаза на фотографии были цвета индиго. Этот цвет при жизни редко встретишь. Какое слово приятное и необычное: ин-ди-го. Хотелось смаковать на языке. Мысли в голове опять путались и стекали в непонятное русло. Чимин мысленно замолчал. Встряхнул головой и, снова взглянув на раму, спросил:

— Ты все еще видишься с омегой брата?

— Раньше виделись. После того, как он поступил в Пенсильванский университет и переехал жить в Филадельфию, не встречались. Общаемся иногда по скайпу. Месяц назад он писал, что приедет в Корею на рождество. Но вряд ли у меня выйдет повидаться с ним.

— Да, мы будем тем временем в Европе. — Чимин снова вгляделся в снимок. Омега в кадре излучал счастье. — Он все еще один или с кем-то встречается?

Чонгук вздохнул и, пошарив рукой по подлокотнику дивана, забрал свой смартфон, включая экран переписки с Техеном.

— Он все еще одинок.

Техен пару часов назад прислал ему смешную фотографию с шапочкой из полотенца на голове. Его довольно улыбающееся покрасневшее после парки лицо было чистым и мраморно блестело. Они ходили с папой в традиционный корейский спа-центр отдохнуть, и Чонгук написал ему, что, если кто-то посмеет к ним пристать, чтобы тот срочно звонил. Он сразу приедет и разберется, после чего сам отвезет их домой. Техен сейчас писал, что его после процедур сильно разморило, и как только они доедут до квартиры, он отправится спать, из-за чего заранее желал ему спокойной ночи.

Чимин взял томик «Сто лет одиночества» со столика и убрал его на тумбу под телевизором, чтобы очистить от мусора журнальный столик.

— Никак не дочитаешь.

— Тяжело идет. Слишком много одиночества с бесконечным количеством пребывающих Аурелиан. Чтобы не запутаться в них, я даже конспект их древа жизни составил, — усмехается Чонгук, помогая ему засовывать в кульки пакеты из-под еды. — Дочитаю, наверное, когда-нибудь. — Мне бы для начала со своим одиночеством разобраться — пролетает у него в мыслях.

Они разговаривали до глубокой ночи, может, просто из-за того, что им обоим было неоднозначно плохо, отчего тянуло на откровенности... во всяком случае, Чимину было странно находиться в его — точнее, Хэвона — квартире, в одежде Чонгука, с ним наедине в столь необычно доверительной обстановке.

Внутри воздух был спертым, и они, накинув на плечи куртки, вышли закурить в балкон. Из-за того, что была глубокая ночь, а вчера целый день лил дождь, морозное небо было непривычно ясным и мерцало мириадами звезд.

Из-за пронизывающего холода, Чимин вместе с дымом выдыхал и пар.

— Вроде рядом ты, — он хрипло покашливает, делая новую затяжку, — а дышу вольнее. Голова, знаешь, хоть и тяжелая, но думается легче. — Чонгук, тонко улыбаясь, приобнимает его за плечи, прижимая к своему боку. Чимин всматривается в небо: — Такое ощущение, что вот-вот — и я настигну озарения, проникнувшись тайной мироздания. Но потом обычно этот просвет исчезает. И вот это щекочущее внутри чувство, словно ты близок к тому, чтобы узнать воистину что-то важное, угасает. В такие моменты мне становится невыносимо грустно. Ты хоть понимаешь, о чем я? Понимаешь меня?

— Нет, — честно признается Чонгук. — У меня не бывает моментов озарения. Я стараюсь не ходить, как ты, по краю над бездной.

Чимин тяжко вздыхает:

— Никто никого не понимает. Я говорю, ты слушаешь, и оба мы одиноки, мы рядом, вместе, но мы одиноки. Понимаешь, Чонгук? Мы ничего не знаем о том, что творится внутри другого человека. Мы дальше друг от друга, чем космические объекты во вселенной, а главное, мы больше разобщены, потому что мысль наша непостижима. И любим мы тоже мучительно... Стремясь слиться воедино, мы устремляемся друг к другу и лишь ушибаемся друг о друга, отталкиваясь на еще большее расстояние, — Чимин роняет из продрогших пальцев измочаленную сигарету и прослеживает путь ее падения с четырнадцатого этажа, пока та не исчезает из вида.

Чонгук взирал на него с пронзительным пониманием, но не находился, чем утешить, из-за чего просто внимательно слушал, давая возможность выговориться.

Спать они легли в одной постели. Чонгук накрыл его своим одеялом, а сам накинул на себя плед Техена. Они молча лежали разглядывая потолок, словно там можно было найти ответы на мучавшие их вопросы, после чего Чимин, повернувшись набок, сквозь дрему почувствовал, как Чонгук, обняв его за живот, притянул к себе, прижимаясь грудью к его спине. Чимин ощущал тяжесть его руки на своей талии, теплоту его ладони, прижатой к его животу, размеренное глубокое дыхание на своих волосах, и уверенная, сильная аура Чонгука окутывала его, помещая в вакуум, где его, наконец отпустил страх неизвестности вместе с тревожными и безысходными мыслями. Даже печаль рядом с ним затихала, только вот пустоту не удавалось заполнить. Нахождение в постели с Чонгуком ощущалось совсем не так безобидно, как это было с братом. Чонгук смущал его, оставаясь альфой, оставаясь собой...он никогда не умел быть просто другом.

***

В пятницу Юнги Чона со своими друзьями не видел, но вот в понедельник, когда он вместе со своими братьями и якудзами пришел в столовую и привычно занял свое место, не смог скрыть своего неприятного удивления тем, что эти ублюдки, возомнившие себя королями школы, одетые с иголочки и источающие уверенность, опять были всей компашкой в сборе. Что бы он не сделал, какую бы смуту не навел между ними, эта гнилая группа не распадалась. Юнги мог поклясться, что они ненавидели друг друга между собой, как минимум Намджун с Сокджином точно после случившегося не переваривали друг друга, и все равно, несмотря на это, они продолжали держаться неразлучной пятеркой.

Сокджин игнорировал брата с Намджуном и не разговаривал с ними. А Намджун, обеспокоенный состоянием Чимина, в последние дни не сводил с него глаз. И в воскресенье утром прислал ему букет цветов с подарком, пригласив поужинать с ним, по-своему полагая, что если будет дольше с ним времени проводить, сможет контролировать Чимина и не позволит его состоянию ухудшиться, раз его брат-болван из-за обиды отказывался заботиться о нем.

Хотя Намджуну хватало и своих проблем. В субботу он прошел обследование на сердце. Прежде чем поговорить с ним лично, врач вызвал к себе его папу с дедушкой. Сам он в приемной остался сидеть вместе с Сидом. Намджун был большим, ужасно неряшливым и неловким парнем, но когда он волновался, то сеял вокруг себя и вовсе настоящий хаос. За недолгих пять минут он успел разлить воду на журналы, что лежали перед ними на столике, уронил телефон Сида, затем задел рукой стойку с вешалкой и та вместе с одеждой грохнулась на пол, а когда он торопливо встал, чтобы исправить сделанное, чуть сам не упал, запутавшись в собственных ногах. Со Индже поднялся следом, остановил его и, велев успокоиться, крепко обнял.

— Тебе страшно? — он заглянул ему в глаза, разлепив объятия и взяв его за руку.

Намджун нервозно улыбнулся, чуть сжав его ладонь:

— Немного не по себе, да.

Ладонь омеги в его руках была влажной и холодной, и, несмотря на то, что на его утонченном лице была склеена ободряющая улыбка, на глазах дрожали слезы. Сид боялся и переживал за него. Это заставило Намджуна в каком-то смысле протрезветь. Возвращая себе мнимое спокойствие, он оглянулся вокруг и в следующую минуту уже подшучивал в своей излюбленной манере, дабы развеять это тяжелое напряжение из-за ожиданий результатов.

Они сидели плотно друг к другу, голова Сида покоилась на его плече, руки их со сцепленными пальцами неподвижно лежали на его колене, а глаза у обоих устремлены были вдаль и вглубь себя одновременно. Они разговаривали, шутили с безобидным сарказмом и боялись затихнуть, потому что в это молчание просачивалось понимание... им обоим не суждено было прожить долгую жизнь.

Чимин даже не смог порадоваться столь желанной инициативе Намджуна и отказался идти с ним встречаться. Чувства и эмоции у него из-за таблеток несколько притупились, и он пребывал теперь в апатичном состоянии, больше лицезрея события со стороны, нежели принимая в них участие. В какой-то момент Чимину даже начало казаться, что он эту жизнь больше не живет... да, он есть, он существует, но при этом не жив. Во всяком случае, нейролептики больную любовь с привязанностью не лечили, и ему не становилось легче.

Кандидатуру Хосока вычеркнули из предстоящего теннисного турнира, но на этом все не закончилось, и дело дошло до школьного совета, ему из-за развернувшегося скандала с тренером теперь грозило отчисление из самой школы. Футбол с теннисом накрылся, его могут и вовсе выкинуть из школы, отец крайне зол на него, машина его поцарапана, друзья его в полном раздоре, и, в завершение всего, новенький омега, что перевелся в их школу и приглянулся ему, после скандала с тренером отвернулся от него.

Хосок в одном тонком свитере, несмотря на мороз, лежал, раскинувшись звездочкой на теннисном корте, и пялился в свинцовое небо, ожидая, что полегчает. Пустое пространство, по идее, должно было наполнить его долгожданным чувством свободы, уменьшив значение того дерьма, что происходило в его жизни... однако этого не происходило. У него не выходило абстрагироваться. Он утомленно таращился в небо, легкомысленно желая, чтобы по мановению палочки все его проблемы разрешились, но реальность была другой, и она не была на его стороне.

Он не знал, сколько так пролежал, но когда прибежал Сокджин и, накрыв его курткой, отлепил с сырого газона, Хосок окоченевшее от холода тело совсем не чувствовал. Казалось, у него даже мысли в голове замерзли, вот почему, когда Сокджин спросил у него, как он, тот ответил, что ему полегчало.

И вот теперь они полным составом сидели в столовой, ели, пили, и каждый из них пытался вести себя так, словно все было в порядке. Ведь жизнь продолжалась.

В какой-то момент Чонгук встретился глазами с Юнги, и тот расплылся в воистину демонической улыбке.

— Он, походу, твердо вознамерился нас уничтожить. Ну, неудивительно, испокон веков все значимые войны шли ради омег, или из-за распрей, что вели омеги. Историю творили на самом деле они, скрываясь за спинами глупых альф, — фыркает Намджун, улыбаясь с долей иронии. — Он утопит нас из-за своей Белоснежки.

Чонгук в ответ оглядывал Юнги без тени улыбки, спокойно взирая на него исподлобья, но потом в один миг — это не длилось дольше пары секунд — что-то в мимике Чонгука изменилось: уголок его рта незаметно дернулся, словно бы тот что-то задумал. С лица Юнги сошла ухмылка, а взгляд сделался серьезным и тяжелым. Юнги и раньше видел эту мимикрию у Чона, у того в рукавах был туз. Чонгук замышлял что-то опасное против него. С таким врагом, как Чон, нельзя было расслабляться, и Юнги понимал, что ему теперь стоит быть начеку.

— Что еще за Белоснежка, о ком ты? — переводя внимание на Намджуна, поинтересовался Чонгук, не сразу догнав, про кого речь.

Ребята за столом переглянулись и у них вырвались понятливые смешки.

За исключением самого Чонгука, все винили в случившемся Чимина. Считая, что источником их бед стало именно его желание помочь Техену. И теперь всеми своими проблемами они были обязаны несвоевременно взыгравшему у Чимина чувству жалости.

— О Ким Техене, знаешь такого? Сейчас мы напомним тебе. «Поспорим, мне хватит месяца добровольно затащить его в постель и добиться у него признания в любви?» Эти слова тебе о чем-то говорят? Твои ведь, — в речи Хосока не было желчи или желания Чонгука задеть, он говорил спокойно, несколько даже равнодушно, и в том, как он на него смотрел, не проскальзывало скрытого раздражения. В уставших глазах из-за бессонной ночи, проведенной на почве переживаний, читалось мягкое уступчивое понимание. Ведь их хён опять вляпался. А им снова все разгребать. — Эта неделя у тебя последняя. Продуешь спор — заберем у тебя твою зажигалку. Она тебе все равно больше не понадобится. Ты и так сгоришь дотла рядом с новым объектом своей одержимости.

***

Чонгук приехал в лесную глушь глубокой ночью и выбрался на пустую поляну, заросшую пожелтевшим сорняком, мелкими кустами и травой с проплешиной. Кинул поленья, что он поблизости насобирал, поверх одеяла Техена, и, залив сверху немного бензином, поджег.

Он испытывал внутреннее напряжение перед тем, как разжечь костер, но по мере того, как огонь возгорался и языки пламени тянулись вверх, отражаясь в зрачках его почерневших в ночи глаз, его стремительно настигало удовлетворение с облегчением. Пироман внутри него был рад.

Прежде чем сорваться и приехать в лес, Чонгука дёрнуло посмотреть фильм, что посоветовал ему Техен, «Нож, упавший в воду». После которого он лежал в прострации, а не пойми откуда взявшиеся скупые слезы скатывались по виску, увлажняя линию волос. Омега в фильме своими густыми смоляными волосами до лопаток напомнил ему Такахаси Акайо. И Чонгук погрузился в глубокие воспоминания проведенного с ним счастливого времени. Он задавался вопросами, жив ли Акайо, что с ним стало теперь, где он находится, все еще прихрамывает ли на одну ногу, смог ли он вылечить ожоги... и выросли ли у него снова такие же красивые волосы? Осталась ли у него это щербатая улыбка или резец между зубами он убрал... Чонгук очень хотел его заново встретить, хотя бы мельком со стороны на него глянуть... но при этом он очень боялся того, что мог увидеть. Его до сих пор мучило чувство вины, что осело внутрь тяжелым неподъемным грузом.

Достав из кармана записку Техена и прочитав ее в последний раз: «И море, и горы — всё принадлежит тебе... абсолютно всё. Ты можешь жить так, как тебе захочется. Делать, то что хочешь. И море, и горы здесь — всё твое... и я тоже твой», он бросает ее в огонь, непрерывно гипнотизируя костер, после чего откидывается назад. Лежит на спине и наблюдает за тем, как в ночном небе кружатся мелкие, редкие снежинки вместе с искрами огня, летящего от костра. Он смотрит, тяжело сглатывает, тоска стискивает в железных тисках его почерневшее сердце, снежинки оседают ему на лицо, тают, и перед мысленным взором всплывает Техен. Такой красивый, что дух захватывает, улыбающийся ему своими добрыми, меланхоличными глазами, отливающими теплом. Ему мерещится, словно он слышит низкий, спокойный голос омежки. А вместо запаха гари тянет ароматом Техена. Чонгук медленно моргает. Раз, два, ресницы слипаются, и непонятно — это слезы или снежинки. На него находит непосильная усталость.

— Я люблю тебя, Техен, люблю... Люблю безумно, люблю отчаянно... Люблю одержимо. Только Я единственный, кто в наших отношениях по-настоящему влюблен, — Чонгук улыбается с болью.

Дома у Техена, когда они обсуждали свое будущее, Чонгук специально неопределенно выразился про женитьбу, не став уточнять, что он именно его, Техена, видит в роли своего мужа. Потому что опасался увидеть от омежки не совсем ту реакцию, которую ожидал получить. Реальность горьким образом могла не соответствовать ожиданиям. Казалось, Техен мог оттолкнуть его. Хоть напрямую он и не стал бы говорить, что не хочет долгосрочных отношений с ним, но мог увильнуть или посмотреть так, что ранил бы чувства Чонгука своим взглядом. Чонгук любил, из-за чего стал уязвим по отношению к нему. Когда мальчишка расстроился, он внутренне успел обрадоваться, ведь получалось, что Техен не хотел, чтобы у него был другой, но после его слов о том, что он сам не планирует заводить семью, и предположений насчет того, на каком омеге Чонгук захочет жениться, все разбилось о простое понимание: Техен с ним никакой совместной жизни не хотел. Ведь Техен его, на самом деле, не любил.

Это Чонгук видел его настоящим и любил таким, какой он есть. Техена невозможно было не любить. Каждый тянулся к свету, каждый желал купаться в его лучах. Техен казался Чонгуку совершенством. И Чонгук любил его самого, его сущность и природу. Когда как Техен, исходя из своей наивности и доброты не способный увидеть его настоящим, таким, каким он являлся на самом деле, любил лишь улучшенный образ Чонгука.

Чонгук уставал скрывать свою сущность, показывая, но не раскрывая её в полной мере, продолжая очень многое скрывать от Техена, что в итоге начало сковывать его внутреннюю свободу. Он уставал от невозможности быть с ним до конца честным. Ведь очевидно, такой ангелочек, как Техен, никогда не смог бы полюбить в нем того ублюдка, коим он на самом деле являлся. Не считая свою первую любовь, он ни с кем в отношениях не был так счастлив, как с Техеном, но и ни с кем ранее ему не приходилось столь ограничивать свою свободу в действиях и в выражении чувств. С Техеном нельзя было так, как с другими омегами, что у него были... Над Техеном постоянно приходилось трястись, в иной раз он готов был обидеть себя самого, внутрь глотая невысказанные слова, только чтобы не ранить Техена.

Техен становился центром его вселенной, Чонгука затягивало в него как в черную дыру, когда как он сам для Техена оставался лишь одним из элементов его жизни, для Техена жизнь не крутилась вокруг него. Он не растворялся в нем, не уходил в него. Чонгук не занимал его мысли сутки напролет, все то, что заполняло жизнь Техена со всеми его увлечениями, делало его таким самодостаточным, что Чонгук чувствовал себя не приоритетным, а второстепенным персонажем в его мире, хотя, казалась бы, мальчик влюблен, внимателен и добр к нему... Он отчаянно желал стать для него всем и понимал, что этому не бывать. Техен всегда будет ускользать от него, как ветер, который невозможно удержать. А Чонгук так не мог. Он хотел, чтобы Техен дышал им одним, но время шло, он увязал в отношениях, чувства становились все глубже, злее и отчаяннее, когда как Техен не менялся, оставался предан себе.

Костер догорал, вместе с ним догорал и Чонгук, эмоции теряли силу, а разум тем временем постепенно прояснялся.

Он вспоминал их вторую встречу, когда впервые пожал ему руку. Его тогда до глубины души поразила красота, что исходила от Техена. И Чонгуку показалось, к нему невозможно будет привыкнуть. Его пронзило странное, непонятно откуда взявшееся осознание: эта красота обречет на боль любого альфу, который пожелает стать к нему всего на шаг ближе... Он тогда внезапно для себя провел параллель между ним и своим любимым романом Юкио Мисимы, золотым храмом. Ведь еще тогда, пожирая лицо Техена страстными глазами, где-то на подкорке сознания уже мигало то, что он станет мальчиком одержим. Чонгук и не умел любить вполсилы, не умел любить слабо, не умел любить «по-своему». Он любил на грани выстрела. Техен и представить себе не мог, какой силой и властью обладал над ним. Он способен был манипулировать его настроением, его желанием жить одним выражением своих глаз... любой неосторожно брошенный прохладный взгляд со стороны Техена причинял боль, сравнимую с проворачиванием кинжала в груди, ведь именно там у него кололо... в душе, переполненной черной любовью к этому неземному мальчику.

История одержимости Мидзогути золотым храмом закончилась тем, что он сжег храм, чтобы обрести свободу от своей одержимости. Ведь древнее японское учение гласило: убей всех, кого встретишь на своем пути, лишь так сумеешь достигнуть просветления и избавления от бренности бытия. И Мидзогути, впечатленный сказанием, отрешился от своей болезни храмом, что воплощал для него все самое прекрасное, что есть на свете, уничтожив его.

Чонгук так же должен был избавиться от своей одержимой любви, что непременно убила бы его самого, ведь яд, который не проливался наружу, проливался внутрь него. То, что он намеревался сделать, уничтожило бы наивного и доверчивого Техена... и зная это, он не собирался останавливаться. Ведь скорпион, полюбивший лягушонка, не переставал от этого быть скорпионом... он обязан был ужалить. Такова была его сущность.

— Чонгук-и, хочешь я обниму тебя?

Звучит в голове голос омежки. И Чонгук, у которого все чувства померкли, а душа пребывала в состоянии ожесточения, жестоко ухмыляется, потухшим и лишённым жизни взглядом взирая на обгоревшие лоскуты, что остались от одеяла Техена.

«Чем шире ты раскрываешь объятия, тем проще тебя распять» — твердил Ницше.

Ницше, философию которого ты чтишь, Техен. Так почему же ты не прислушался к главному, наивный ребенок...