ПЫЛАЮЩИЙ

Чонгук не церемонится, сердито выдыхает сквозь зубы и, схватив Техена за запястье, тащит за собой.

— Мы еще не закончили. Когда я остыну, мы вернемся к нашему разговору.

Мальчик под воздействием шока плохо соображает, покорно следуя за ним. Свободной рукой он зажимает кровоточащий нос, слюна во рту продолжает отдавать вкусом крови, и слабая тошнота то накрывает его, то отступает. Они двигаются по коридору слишком быстро, и перед мутнеющим взором очертания объектов складываются в неясные пугающие формы. Единственное, что странным образом привязывает Техена к реальности, это коробка с подарком, оттягивающая карман его ветровки. Он опускает руку с насквозь пропитавшейся кровью салфеткой и прижимает ее поверх своего кармана.

В лазарете, увидев, кто из медбратьев сегодня дежурит, Чонгук про себя чертыхается и остается в кабинете, чтобы не оставлять омежку на осмотре наедине с ним.

Медбратом был противный, топорный, коренастый альфа лет под сорок. Ребята его недолюбливали из-за того, что тот был слишком груб и часто обижал детей, вымещая на них собственную злость из-за несостоявшейся жизни.

Техен садится на кушетку и принимается стягивать с себя куртку. Чонгук же, окинув медбрата надменным и неприязненным взглядом, вынимает из пачки сигарету и проходит к полуоткрытому окну.

Мужчина, проигнорировав тихое «Здравствуйте» от омежки, подтянув под себя стул, придирчиво осматривает его побитое лицо, грубовато дергая за подбородок туда-сюда, чем заставляет мальчика шипеть от боли. Чонгук, выпустив струйку дыма, оборачивается к ним и хмурится:

— Обращайся с ним осторожнее.

Медбрат, хмыкнув, просит Техена наклонить голову вперед, пока он смачивает тампоны в растворе перекиси водорода, после чего вводит их в его ноздри, дабы ускорить свертывание и остановить кровотечение. Мальчик морщится, но стоически терпит.

Обмочив полотенце холодной водой, он возвращается:

— На, прижми к переносице. Я принесу мазь, обработаем твои ссадины.

А уже прикрепляя пластырь к порезу под глазом, он произносит:

— Кожа тут совсем тонкая, так что незаметный шрам на скуле останется.

Техен на это реагирует апатично, прижимая ладошку к левому уху — под ним, где начиналась линия челюсти, у него расплывался большой синяк.

— Учебный год второй месяц как начался, а ты уже несколько раз успел тут побывать. Тебе, мальчик, стоит меньше путаться с альфами-хулиганами, если не хочешь быть частым гостем в лазарете.

Столь пренебрежительно унизительное отношение к себе в другой раз Техена задело бы, но из-за того, что он находился не в себе, толком и не понял, что ему наговорил своим скрипучим голосом медбрат.

Чонгук, затянувшись до самого фильтра, замер, прислушиваясь. И, в отличие от мальчика, то, что он услышал, ему совсем не понравилось. Выбросив из окна окурок, он повернулся к мужчине, который позволял себе слишком многое, и, угрожающе сузив глаза, двинулся в его сторону.

Оказавшись рядом с ним, он положил тяжелую, давящую ладонь ему на плечо и обронил со сталью в голосе:

— Сейчас же извинись перед ним за то, что ты ляпнул, мразь.

Техен, вскинув на него заплаканные глаза, начал нервничать.

— Я не с тобой, малыш, а с этой зазнавшейся свиньей, который почему-то посчитал, что смеет с тобой в таком тоне разговаривать, — Чонгук давит ладонью сильнее, не давая ему возможности отодвинуться.

Медбрат возмущенно пыхтит и, когда пытается встать, Чонгук, ударив его по плечу ребром руки, заставляет сесть обратно. Он и так находился на грани ярости, а тут этот урод решил его спровоцировать.

— Твоя работа, блять, оказывать помощь, а не херню всякую нести! — начинает заводиться Чонгук. — Я разобью тебе морду, если ты не попросишь у него прощения за свои мерзкие слова, — он обеими руками стискивает его плечи, продолжая удерживать на месте.

— Отпустите меня! Вы что творите? Совсем оборзели, да кому вы смеете угрожать? Я на вас директору жалобу накатаю! Вас ждет выговор! — вскинув на Чонгука голову с маленькими бегающими глазами, пригрозил медбрат.

— Ч-чонгук, не на-до, — донесся испуганный шелест Техена.

Чонгук взглянул на его робкие, просящие глаза, и внутри словно сдерживаемые его канаты оборвались. Зарычав, он с силой швырнул грузного мужчину в сторону и дважды припечатал в него удар ногой.

— Проси у него прощения! Проси, пока я тебя тут не прикончил! — занося ногу для следующего удара, потребовал он.

Мальчик слез с кушетки и, подбежав к нему, обнял поперек живота, останавливая:

— П-перестань.

Чонгук чувствовал, как мальчика снова потряхивает от страха, как это было с ним в туалете.

— Ким Техен, простите меня, — переступая через свою гордость, неловко произнес мужчина. После чего поднялся на ноги и, придерживая себя за бок, вышел из помещения, кинув напоследок озлобленный взгляд на Чонгука.

— Что, если он н-напишет на тебя жа-лобу? — с трудом пробормотал Техен. Было вдвойне тяжело разговаривать с тампонами в носу.

Чонгук отстранил его от себя, удивившись тому, что мальчик, будучи из-за него в таком состоянии, переживал в первую очередь о нем.

— Тебя сейчас это волнует? Иди, сядь на кушетку. Я позову тебе доктора, пусть осмотрит твое ухо.

Спустя десять минут Чонгук привел к нему улыбчивого врача-омегу, который с утра засиделся в учительской за болтовней с завучем. Сам он, оглядев пугающе бледного Техена, вышел купить ему в торговом автомате, что стоял в конце коридора, вишневого сока и шоколадного батончика.

Врач, отоскопом исследовав ухо омежки, заверил, что нет ничего серьезного: барабанная перепонка цела, а незначительная травматическая перфорация, возникшая на фоне удара, сама восстановится в течение месяца.

— Я даже не стану прописывать тебе ушные антибиотики. Тебе не стоит беспокоиться, Техен, — успокаивающе улыбнулся ему врач.

— Все нормально? — спросил вернувшийся Чонгук. У него не получалось скрыть волнения за него.

Доктор мягко кивнул.

— Но я бы посоветовал сходить в больницу и прижечь кровоточащий сосуд. У тебя, Техен, эти кровотечения случаются часто. Из-за регулярных повреждений на слизистой появляются эрозии, которые время от времени кровят. Прижигание эффективно избавит тебя от проблемы раз и навсегда.

Затем врач, удалив из носа тампоны, стянул резиновые перчатки и отошел к раковине помыть руки, а Чонгук, подхватив Техена за подмышки, как ребенка, поставил на пол и накинул на его плечи куртку.

— Хочешь, съездим в больницу? — отдавая ему угощения, предложил он.

Техен качнул головой и, одной рукой неуклюже прижав к груди сок с шоколадкой, другой потеребил побаливающее ухо, которое занимало все его внимание.

Поблагодарив врача, они покинули кабинет. Чонгук, решив, что они прогуляют сегодня школу, ибо ни он, ни, тем более, Техен, были не в состоянии идти сейчас слушать урок, вывел их в школьный двор.

И пока он вел за собой к своей машине подозрительно затихшего и послушного мальчика, думал о том, что любой другой омега на его месте давно бы закатил ему истерику: кричал, орал, грозился, обвинял, в конце концов, постарался бы убежать и получше спрятаться от него, но уж точно доверчиво не ступал бы за альфой, который избил его. У Техена же под воздействием сильного стресса словно уснули все инстинкты, особенно не работал инстинкт самосохранения. Чонгук вдруг затормозил, озадаченно оглянувшись на него — у омежки был крайне потерянный вид. Досадливо поджав губы, он в замешательстве отвернулся.

В машине Техен выпил весь сок, бездумно покачал упаковкой и вздохнул.

Выруливая на основную дорогу, Чонгук, косясь на него, спросил:

— Почему не стал есть батончик? Ты много крови потерял, съешь его.

Техен прислушался к себе и, поморщившись, осторожно погладил себя по слегка опухшей и онемевшей от удара щеке:

— Зубы болят.

— Понятно, — кивнул ему Чонгук, возвращая свое внимание на дорогу. Трудно было продолжать злиться на такого Техена. Поведение мальчика казалось ему странным. Тот, как всегда, одним своим обезоруживающим видом сбивал с толку.

Какое-то время они ехали молча. Чонгук иногда поглядывал на него — тот сидел тихо, погруженный в свои мысли, и вел себя настолько спокойно, что Чонгука это начинало беспокоить. У него у самого болела голова и давило в висках, а тут еще и это непонятное тревожное предчувствие неправильности ситуации начинало тяготить и раздражать. Хотелось растормошить Техена и добиться у него проявления хоть каких-то эмоций.

Но провоцировать мальчика не пришлось: когда они, проехав две зебры, остановились на самом долгом в плане ожидания светофоре, Техен, который все это время сидел неподвижно, ни разу не сменив позы, внезапно ощетинился, словно очнулся от глубокого сна и заозирался по сторонам. В глазах его проступило понимание, и, отстегнув от себя ремень безопасности, он резко потянулся открывать дверь.

Но дверь оказалась заперта. Чонгук убрал палец с кнопки блокировки, наблюдая за ним. Техен отчаянно дергал за ручку, желая выйти наружу, после чего молча обернулся на него.

— С ума сошел? Я никуда не выпущу тебя. Сядь обратно и застегни ремень, — рявкнул на него Чонгук.

Мальчик вздрогнул, прижался спиной к двери и взглянул на него так, словно не узнавал его.

— Куда мы едем?

— Везу тебя домой.

Светофор сменил цвет, и Чонгук тронулся с места.

Техен сел нормально. Он постепенно отходил от пережитого шока, грудь его при частом и глубоком дыхании поднималась и опускалась, предвещая истерику. Уставившись в лобовое стекло, он сглотнул тяжелый комок, сдавивший горло, и из глаз у него покатились крупные слезы.

— Техен? — позвал его Чонгук.

— Я...я не обманывал тебя... Ты все неправильно понял, Чонгук... Я бы никогда тебе не изменил, — всхлипывал он. Его накрывало плачем. — Все... все из-за подарка... Я хотел тебя п-порадовать, — Техен говорил сбивчиво, рвано, захлебываясь в слезах, и левая ноздря у него заново начала кровоточить, но он не замечал, продолжая бормотать. — Я х-хотел поблагодарить тебя за то, что ты для меня так много делаешь, — он шмыгнул носом, и кровь потекла вниз, пачкая его губы. — Но у меня н-не хватало денег, а Бао сказал... Он сказал, — мальчик прижал руку ко рту. — Чт... что нам хорошо заплатят, если мы выступим на той в-вечеринке. Я не хотел идти, но... к-как бы я у тебя разрешение п-попросил, ты бы ведь не пустил.

Чонгук, нахмурившись, слушал его, не перебивая, затем, достав салфетки, протянул ему:

— У тебя опять течет кровь. Нам стоило бы поехать в больницу и сделать прижигание.

Техен плакал так горько и обидно, что Чонгуку становилось не по себе. Он видел разные слезы. Все омеги в отношениях с ним рано или поздно начинали плакать, но то, что он испытывал сейчас, наблюдая за болезненными рыданиями Техена, впервые приводило его в такое смятение.

То, что сделал с ним Чонгук, которому он доверял, верил, которого полюбил, который должен был его защищать, так сильно ранило мальчика, взбудоражив внутри старые, еще не сросшиеся рубцы. У Техена перед глазами непрерывно прокручивался кадр того, как он, запыхавшийся и счастливый, подбежал к нему, протягивая подарок, а Чонгук отмахнувшись, ударил его. Техену в тот момент показалось, что у него внутри что-то ценное и важное оборвалось. И теперь он в состоянии кошмарного стресса, когда у него нервы, натянутые проводом, наконец, обмякли: он почувствовал, что погружается в болото боли, где пространство было соткано из такой непроходимой тяжкой обиды, что дезориентированный омежка совсем не знал, как с этим справиться. Он тонул. Его большое сердце в маленьком уязвимом тельце кровоточило и болело... из-за первой любви, разочарование в которой, казалось, обрушило ему весь мир.

Он вспоминал крайне обидные слова, что наговорил ему Чонгук. То, с каким отвращением и жестокостью на него смотрел, и внутри у него один за другим рушились воздушные замки. Каким же глупцом он был, полагая, что и Чонгук его полюбил, веря в то, что он не обидит его... Ведь, ведь когда мы любим, мы не захотим, чтобы и волосок с головы любимого упал. Мы собственной жизнью готовы бываем за любимых пожертвовать... Техен не знал другой любви, он любил Чонгука именно так: красиво и созидательно... У него не укладывалось в голове, как можно любить иначе.

Чонгук молча наблюдал за ним, ничего не говоря, не пытаясь утешить или успокоить, но и не останавливая, не мешая ему выплакивать свою обиду.

Техен, икая и всхлипывая, надрывно плакал. То затихал — тогда Чонгук, незаметно для него, выдыхал, переводя дыхание — то, вспомнив что-то, заново сотрясался глухими интенсивными рыданиями. А Чонгук, норовя остановить его, еле сдерживался. Стискивал кулак на руле и нервно курил, полностью открыв окно, откуда дул прохладный пронизывающий ветер. Ему тяжело давалось слушать плач мальчика.

Мальчик жмурил усталые покрасневшие глаза. Мокрые от слез ресницы сразу слипались и дрожали. Он красочно вспоминал, как Чонгук душил его, пока кровь из носа стекала ему в рот. Так ведь не любят, да?

Боль вырывалась у него изнутри уродливым, обугленным, бесформенным нечто и осязаемо присутствовала третьим живым существом в салоне.

Затихнуть он смог только когда на горизонте появился его спальный район. Куртка с его плеч давно сползла, и Техен, вспотев, теперь нетерпеливо дергался, пытаясь стянуть с себя и вязаный жакет.

Чонгук, увидев, что тот застрял кистью в рукаве, не отвлекаясь от дороги, попридержал шиворот жакета, помогая ему раздеться. После чего, взяв с бардачка бутылку воды, передал ему. Техен жадно осушил полбутылки, почувствовав, как у него пересохло в горле.

Когда слезы закончились, глаза у него стали матовыми, словно с них слезами смыло блеск жизни. Яркое и теплое пламя любви, что горело у него во взгляде еще ранним утром, — ведь этот день в представлении мальчика должен был стать совсем другим, а не обидным и травмирующим, — погасло. Техен знал, что тот момент, когда Чонгук, выбросив его подарок, ударил его, он запомнит на всю жизнь и никогда не сможет забыть...

На его глаза словно опустилось тонкое запотевшее стекло, отделившее его от мира. Освободив свою боль слезами, он глубоко ушел внутрь себя.

Когда они доезжают до его дома, Техен не торопится выходить и осевшим от плача голосом просит разрешение:

— Я могу идти?

Чонгук, не снимая блокировку с дверей, выключает зажигание и гасит двигатель.

— Нет. Сначала мы поговорим.

Техен кивает, опуская взгляд вниз, и, подтащив на колени свой жакет, начинает выдергивать из него катышки.

— В субботу ты не ответил на мой звонок. Как выяснилось, был занят, так как концерт поздно вечером давал. А в воскресенье что? Где ты был, Техен? Я ведь хотел встретиться, из-за чего ты мне отказал? Ты на самом деле гулял с папой?

Омежка замирает. У него почему-то подрагивают руки.

— На меня смотри, когда я с тобой разговариваю, — делает ему замечание Чонгук.

Мальчик вздрагивает, сразу оборачивается, и Чонгук замечает, что идентичный левому синяку на челюсти расплылся у него на правой скуле под глазом. А ведь когда он бил его тыльной стороной ладони, ему показалось, что силы он совсем немного прикладывал.

Вытащив из кармана куртки коробочку, Техен ногтем скребется по текстуре, большим пальцем поглаживает маленький бантик, пытаясь стереть с него засохшее пятнышко крови.

— Вот, — он двигает руку с коробкой, указывая на нее. — Ходили с папой выбирать тебе подарок, — и тянет губы в подобии улыбки. Ему становится грустно, и на глаза по новой наворачиваются слезы, которые не проливаются, а уходят куда-то вглубь него. Чонгук обращает внимание на коробку, но в речь мальчишки не встревает. — Утром мы погуляли с Тани, а потом папа сидел с ним в кафешке, пока я долго ходил по магазинам. Все думал, что бы такое тебе подарить, хотел приятно удивить. Вернулись домой под вечер. Я больше никуда не выходил. В школу сегодня подвез меня папа. Тани остался у него в квартире. Он сказал, что привезет его в среду вечером после работы.

Техен размеренно рассказывал, и его глухой, безэмоциональный голос шел откуда-то издалека... словно бы он говорил, отгородившись от него плотной закрытой дверью. Чонгук понял, что тот спрятался от него внутрь своего прочного панциря.

На свете, как казалось ему, обладая большими возможностями, властью и бесстрашием от природы, не было дверей, которых он, Чонгук, не смог бы открыть. Но вот именно перед этой дверью он оказался беспомощен. Никакой силой Техена невозможно было бы вывести из равновесия и вытащить из его панциря, нажитого пережитыми трудностями в жизни. К этой двери Чонгук доступа не имел, и, к сожалению, туда, за эту дверь, он сам же мальчика и загнал.

— Почему ты соврал мне, почему не сказал, что будешь выступать в субботу?

— Это не было что-то заранее запланированное, я бы тебе тогда обязательно сообщил. Бао написал мне об этом в субботу вечером, когда я уже был дома. Я не стал звонить и говорить тебе... ты все равно не позволил бы, а я не хотел злить и портить тебе настроение. Ты ведь был на ужине с родителями. Я не хотел тебя обманывать, Чонгук. Мне правда жаль. Я не знаю, что ты видел, откуда про это узнал, но ты все неправильно понял.

— Неправильно понял? Это я неправильно всё понял?! Этот ублюдок лез к тебе целоваться, вы пели дуэтом, я видел видео и читал комментарии о том, как вам приписывают любовные отношения, — вышел из себя Чонгук, повысив тон.

— Ты должен был увидеть и то, как я его оттолкнул.

— Ты мне изначально врал об отношениях в группе. Я разговаривал в тот день с вашим барабанщиком, он признался, что любит тебя. И он, и этот клоун!

— Как бы я тебе о таком рассказал? — устало прозвучало со стороны Техена. — Я не виноват в том, что они ко мне небезразличны, я никогда их не провоцировал, никаких поводов для иного отношения к себе не давал, и я всегда старался держать с ними дистанцию... Я не виноват, что я им нравлюсь. В чем ты меня подозреваешь? После того, как мы выступили, ребята остались на вечеринке дальше веселиться, а я нет. Я уехал сразу же. Меня приехал забрать папа. Я и раньше никогда после выступлений не оставался, уходил сразу. Мне неинтересны эти пьяные вечеринки. У меня нет личного аккаунта в социальных сетях, есть только профиль в инстаграме, о котором тебе известно. Подписчики нашей группы об этой моей странице ничего не знают. И на эти комментарии, что пишут мне, я никогда не реагировал. Пойми, Чонгук, я не должен доказывать тебе свою искренность. Я... я тебя, — «люблю» застряло в горле. После сегодняшнего ему больше не хотелось в этом признаваться Чонгуку. И он судорожно вздохнув, замолчал. Отвернулся к окну и, стесняясь, тихо сказал: — Я бы никогда тебе не изменил...если ты в этом меня подозревал.

— Если на этом видео я увидел бы с твоей стороны другое поведение, я бы тебя прибил. Теперь давай сюда свой телефон, я проверю сообщения, так ли все, как ты говорил, — потребовал Чонгук.

Мальчик без возражений протянул ему мобильный, но выглядел при этом растерянным.

Покопавшись в его телефоне, перепроверив все имеющиеся сообщения, исходящие, входящие звонки и социальные сети, Чонгук записал ему невидимую GPS-программу, чтобы отслеживать со своего смартфона его передвижения. Техен не врал насчет Бао: тот присылал ему сообщения в субботу вечером и, судя по их общей переписке, где на десять сообщений с разными смайликами омежка отправлял один короткий сухой ответ, он с ним не флиртовал.

Чонгук собирался этим вечером съездить в Итхэвон, найти там китайца и как следует жестко его проучить.

Телефон он Техену возвращал со словами:

— Какие бы безобидные у тебя на то не были причины, ты мне соврал и доверие мое подвёл. Отныне, Техен, я буду лучше следить за тобой, и если ты еще раз оступишься, я отниму у тебя и ту последнюю крупицу мнимой свободы, которой ты располагаешь у себя дома. Я заберу тебя жить в свою квартиру. И спать ты каждую ночь будешь со мной, в моей кровати. И если честно, мне теперь плевать, готов ты к этому или нет.

Мальчик, округлив глаза, ошарашенно уставился на него, не находясь с ответом.

— И никто мне не помешает забрать тебя. Мне не хотелось бы тебе напоминать, но твои родители мертвы, а твоему опекуну до тебя, похоже, нет никакого дела, раз ты стараешься скрывать от него свои проблемы, чтобы не обременять его своим существованием. Ты один, и ты полностью беззащитен против меня.

Техен, не мигая, продолжал глядеть на него, все еще умудряясь поражаться ему. Оказалось, словами можно бить куда больнее. Почему-то напоминание Чонгуком о том, что он один и у него нет семьи, ранило больнее всего, хотя казалось, что всю боль он выплакал.

Сморгнув с себя оцепенение, он вынудил себя горько и слабо улыбнуться. Чонгуку каким-то образом удалось прошить его панцирь...

— Ты прав, я... Я рядом с тобой забывал, что совсем один, — голос его предательски задрожал, — но ты н-напомнил мне, что нет нас, есть жестокий ты и уязвимый - я, — Техен кивнул самому себе. — Я понял тебя, — бесцветно и обреченно произнёс он.

— Прекрасно. Раз понял, полагаю, будешь отныне хорошо себя вести. Можешь идти, — Чонгук заставил себя оторвать от него взгляд и завел машину, разблокировав двери.

Техен не попрощавшись, молча вышел.

Чонгук уехал не сразу. Он следил из окна за тем, как мальчик, осев на корточки, собирал обломки разбитого им вчера кресла-качалки. Он мог теперь сто таких кресел купить Техену, но какой из этого толк, если случившееся невозможно было воротить.

По дороге, затормозив у первой зебры, Чонгук обернулся и заметил на сидении оставленную мальчиком темную коробочку с выделяющимся пятном крови на белом бантике.

Когда он открыл коробку, из нее выпала маленькая открытка в виде сердца. «Любимому другу» — красным гласила надпись на ней. Губы Чонгука поневоле тронула улыбка, и он развернул открытку.

На внутренней ее части от руки были аккуратно нарисованы два спичечных человечка: один высокий, смотрит вперед, над его головой в углу сияет солнце; одну руку он держит в кармане, а другой обнимает за плечи рядом идущего маленького человечка, который, задрав голову, мечтательно засматривается на него: у того одна нога в воздухе, согнута в колене так, словно он ходит прыгающей походкой ребенка. Этим ребенком был Техен.

Чонгук больше не улыбался. Задумавшись, он долго глядел на эту картинку, пока ему не засигналили сзади, требуя, чтобы он двигался.