ПЫЛАЮЩИЙ

Техен не двигается с места, хотя его внутренне шатает, он не делает попыток побежать, зная, что до двери не дойдет — его схватят и вернут обратно. Он лишь медленно, под цепким взглядом Юнги, поднимает одну руку и нерешительно обнимает ею другую, показывая свою уязвимость. Прямо над головой альфы, высоко сверкнув, раздается оглушительный раскатистый гром. Техен, вздрогнув, испуганно съеживается, втягивая голову в плечи, но продолжает обреченно стоять на месте.

Как много раз они проходили через такое...

— Боишься грома, но меня сильнее? — звучит железный голос Юнги. Он словно и не замечает, что происходит вокруг, все его внимание сосредоточено на мальчишке. А вот остальные якудзы перебрались под навес, плотно примкнув к стене. Техен мельком переводит на них взгляд и видит, что те вооружены: у одного бита, у другого кастет и нож, а четвертый целится рогаткой на собранные в ряд железные банки из-под газировок. К чему они готовились? Явно не встречать одного маленького омежку.

Дождь, который совсем недавно прекратился, грозит прорваться ливнем. Почему он выбрал крышу в такую страшную погоду?.. Главарь якудз любит всячески наводить на человека ужас.

Техен на прозвучавший риторический вопрос боязливо кивает.

— Не стой столбом, иди за мной.

Юнги в одной черной футболке. Он не ощущает холода, словно соткан из него. Холод в его природе. Сцепив за спиной сплошь татуированные руки в замок, он спокойно следует, переступая через мокрые лужи, к краю крыши, останавливаясь у самого ограждения.

— Какое величественное небо. Как только под таким небом могут ужиться столько ужасных людей?* — с открытым сарказмом, цитирует Достоевского Мин.

Техен вот тоже не понимает, как, но те ведь прекрасно живут. Он послушно ступает за ним, задерживаясь на расстоянии шага от его спины.

Юнги поворачивается к нему, и лицо его становится предельно напряженным, а глаза узкими и злыми. Техен знаком с этим взглядом и помнит, чем и как это заканчивается. Его тело мгновенно каменеет от страха, он обнимает себя руками и ожидает последующей расправы.

— Тебе не показалось странным то, что еще на прошлой неделе в столовой, пока ты ел за моим столом, они, сидя за соседним, не сводили с тебя глаз? А теперь — вот так сюрприз — ты вдруг заделался омегой Чона? Никакой подозрительной связи не прослеживаешь?

Техен сводит брови к переносице, хмурясь. На него, пока мелкими волнами, начинает накатывать паника:

— К чему ты клонишь?

Юнги прекрасно знает, что это не Техен перед Чонгуком хвост распустил и вымолил у него против них защиту. Это не так, и он даже близко не допускает такой мысли. Только не он. В нем и отдаленно нет всего того, что Юнги терпеть не может в омегах, из-за чего их и не уважает. Техен обладает чувством собственного достоинства. Одно из тех редких качеств, что он высоко ценит в отдельных личностях.

— К чему я клоню? — Мин привычно дергает уголок рта в ухмылке, становясь к нему боком. — О чем ты думал, Техен, когда связывался с Чоном? С чего бы его гнилой компашке хотеть с тобой дружбу разводить? Кто ты такой вообще, чтобы с этими снобами за одним столом садиться в столовой? Думаешь, просто так, по доброте душевной они взяли тебя в свой круг? Серьезно? Или, может, наивно полагаешь, что Чон питает к тебе романтические чувства, раз в своей машине катает, под защиту взял и своим омегой называет? Ты, бесспорно, слишком красив, Белоснежка, я не отрицаю очевидное, — он пытливо рассматривает его, сокращает расстояние между ними вплотную и, не давая возможности от себя отстраниться, принимается костяшками пальцев поглаживать его щеку, смотря на то, как под длинными ресницами в расширенных глазах дрожат от сдерживаемых слез зрачки. Его слова бьют наотмашь: — Но речь тут о Чон Чонгуке. Не может быть, что ты настолько слеп и беспросветно глуп, предполагать, что этот подонок вдруг воспылал к тебе любовью. Не будь таким наивным, Техен!

Взгляд мальчишки меняется, в нем проступает недоверие, смешанное с сомнениями и ужасом оттого, что Юнги может оказаться прав. Он дергает головой, уходя от издевательской ласки, и поджимает губы в тонкую линию, смаргивая слезы.

— Чего ты удивляешься? До тебя вдруг что-то начало доходить? Сними уже свои розовые очки, придурок, — продолжает издеваться над ним Юнги. — У Чона было столько омег... Ты хоть раз видел, чтобы он приглашал их за стол к своим друзьям? Эти уроды дружат с детства, и за все эти годы, кто бы не рвался в их гнилую компашку, они никого не приняли. А тебе, маленькому придурку, смотрите-ка, внезапно оказались рады... или ты думаешь, ты Чимину сдался? Он-то любит переменно примерять маску добродетеля и играть в сострадание. К нему в друзья навязывается много омег, и он хоть кого-то подпустил к себе, к брату ближе? Разуй уже глаза, болван. Для них не существует никаких других, есть только они сами!

Техена целиком захлестывает паникой. У него скачет пульс, сердце в груди бьется так, что готово вырваться наружу. Он сжимает и разжимает свои маленькие кулачки, со смесью из жгучей обиды и злости смотря на Юнги. Несколько молний озаряют небо, и на лицо падают крупные капли дождя.

— Чего ты от меня хочешь? — с глухой отчаянной злостью обращается к нему Техен.

Юнги кладет руку ему на плечо и пальцем слегка надавливает на яремную выемку над ключицей.

Техена моментально окатывает холодной дрожью. Он сейчас натянут, как струна, и если Мин поднажмет на эту точку, он не выдержит и заорет от боли. Но омежка не просит его, не умоляет... потому что знает: на него это не действует, главарь якудз не умеет сострадать, в его взгляде никогда не проскальзывает жалости, он не способен на милосердие. Юнги сделает больно, а ему, как прежде, придется терпеть.

— Вернись ко мне, и я приму тебя в клан! — уверенно и четко, давя ментальной силой.

Техен знает, что последует за его ответом, и из-за этого он прикрывает на мгновение глаза, собираясь с внутренними силами, и произносит медленно, совсем не готовый к боли:

— Нет. Ни за что.

И когда Юнги надавливает, Техен вздрагивает и со вскриком инстинктивно дергается в сторону, но тот не позволяет ему уйти, убирая большой палец с ключицы, но не переставая крепко сжимать плечо. Техен падает на колени, скуля от сильной, пронзительной боли. Правую сторону тела полностью парализует локальной болью.

Мин равнодушно наблюдает за его страданиями, смотря на него сверху вниз и продолжая держать за плечо.

— Ты каким местом думаешь, Техен? Я неясно выразился? Я тебе твержу: они взяли тебя в свой круг не просто так. Эти ублюдки что-то задумали против тебя... не знаю, правда, что, но мое чутье редко в чем меня подводит. Мне-то ничего со всего этого цирка не будет, а тебя, наивно обманутого дурака, перемелют в пыль.

Техен не поднимает низко опущенную голову и на его слова никак не реагирует, его сотрясает отголосками боли. Юнги теряет терпение, хватает мальчишку и, с лёгкостью поставив на ноги, грубо встряхивает, как тряпичную куклу.

Техен вспоминает вчерашний поцелуй и отказывается верить жестоким словам Мина. Чонгук слишком много чувств вкладывал в их поцелуй, слишком бережно обнимал его, терпеливо успокаивая после... Он, он не мог так правдиво играть. Чонгук ему не врет. Юнги во всем ошибается!

Омежка недоверчиво мотает головой. Ему тяжело стоять, и если бы не крепко удерживающие его руки, он бы моментально осел на землю.

— Я не верю тебе, — хрипит между болевыми спазмами Техен, поднимая на него мутные глаза.

И Юнги, теряя невозмутимость, с ожесточенностью, мстя ему, снова делает больно, уже не останавливаясь, не давая возможности даже передохнуть между вскриками. Техен дерет свое горло, находясь в состоянии, близком к болевому шоку. Юнги, сначала нащупав, надавливает на точку выше локтя, потом резко тыкает в одну из самых болезненных точек на теле — паховую, выше тазобедренной кости. Мальчик, сгибаясь по пополам, снова оказывается на коленях, а Мин длинными пальцами гуляет по его спине, хладнокровно нащупывая очередные болезненные точки, надавливая между седьмым и восьмым позвонком.

— На теле человека, Техен, имеется шестьдесят три болевые точки. Достаточно поднажать на половину из них — и сердце, скорее всего, не выдержит такого стресса. Остановится.

Техену очень хочется спросить — за что?

— Считаешь, что Чон лучше меня? Как бы не так, маленький. Скоро ты сам лично в этом убедишься. Всему свое время, — и добивает его самой болезненной точкой на поясничном отделе. Эта боль отдает в почки, и если чуть сильнее поднажать, то человек потеряет сознание.

Мальчишка лежит в холодной дождевой луже, скукожившись от боли, превратившись в сплошной нервный комочек. Уже и не кричит — он сорвал себе голос, и горло также скребет болью. Перед глазами все расплывается от слез, картина то темнеет, то проясняется, приобретая неясные очертания. Не выдерживая такой нагрузки, он с безнадежной мольбой бормочет одними губами, повторяя раз за разом:

— Хватит, н-не надо, не надо больше...

Юнги опускается перед ним на корточки, внимательно изучает взглядом, затем убирает прилипшие пряди со взмокшего лба:

— Когда ты будешь из-за Чона кровавые сопли вытирать — а ты будешь — я окажусь рядом. Не для того, чтобы добить тебя, а чтобы поднять и принять в семью. Я лично сам набью тебе знак якудзы и объявлю одним из нас. Я терпелив, Техен. Я умею ждать и дождусь своего.

Техен молчит. Сознание заволокло болью, слова доходят до него как через толщу воды. Он с трудом раскрывает глаза, промаргивается, пытаясь вернуть четкость зрению, и когда это немного удается, он фокусирует на нем свой болезненный, смертельно уставший от учиненной над собой жестокостью выразительный взгляд.

Юнги медленно поглаживает его по волосам. Его каменное нечитаемое лицо постепенно приобретает осмысленность, и во взгляде начинает проступать искренняя, глубокая, но беспощадная нежность.

— Боль — это хорошо, Техен. Очень хорошо. Заставляет чувствовать себя живым в те моменты, когда ты, казалось бы, мертв.

Мин встает на ноги и смотрит высоко на небо, его лицо и плечи обсыпает мелким дождем.

— Не лежи тут, промокнешь насквозь и заболеешь потом. Как отойдёшь от боли, спускайся в лазарет, отлежишься там. На следующий урок не иди.

Техен хнычет, осторожно подтягивая к себе колени, и из больного горла вырываются несдерживаемые всхлипы, переходя в задушенные рыдания.

Слышится громкий звон звонка — занятия закончились. Юнги, засовывая руки в карманы черных джинс, держа спину прямо, независимой походкой ступает к своим.

— Снял? — спрашивает у друга один из якудз.

Тот кивает, с довольным оскалом суя ему под нос светящийся экран телефона:

— Уже и пост успел скинуть в группу со статусом: «Ким Техен недолго под защитой Чона пробыл, босса якудз лучше не злить».

— Чон когда увидит это, придет в ярость. Посмотрим, как быстро они хватятся мальчишку, — усмехается тот, ловя на себе тяжелый взгляд Юнги.

Юнги остужает им веселье своим высокомерно молчаливым порицанием. Якудзы понуро опускают перед ним головы.

— Уходим, дверь за нами не захлопывать, — кивает своим Мин, покидая крышу первым.

После нескольких извилистых молний, разрезающих тучи, громыхает особенно сильно, и свинцовое небо, наконец, обрушивается проливным дождем.

Якудзы удаляются, напоследок бросив взгляд на съежившийся у ограждения комочек, чьи громкие рыдания заглушает звук ливня. Они выходят, не закрывая дверь, оставляя мальчика в одиночестве мучиться от боли, отголоски которой еще три дня будут его тревожить, в раздробленных чувствах и пугающих мыслях из-за той смуты, которую все же сумел зародить в нем своими словами Мин Юнги.

►

Небо было такое звездное, такое светлое небо, что, взглянув на него, невольно нужно было спросить себя: неужели же могут жить под таким небом разные сердитые и капризные люди? * — Белые ночи. Достоевский