ПЫЛАЮЩИЙ

❞Я голоден до новых знаний. Смысл в том, чтобы каждый день учиться, и становиться всё ярче и ярче. Вот в чём суть этого мира.❞

Чимин поправляет высокое горло водолазки, вдевает ноги в тапочки и лениво прошлепывает к двери.

— Иду-у, — громко тянет он, услышав третий звонок. Кто-то явно нетерпеливый к ним пожаловал, думает омега, открывая дверь.

— Добрый вечер, мы к Ким Сокджину, — приветливо улыбаются ему двое симпатичных омег.

Чимин кивает:

— Ждите тут, я позову его, — и закрывает дверь.

— Хей, всемирный красавчик, спускайся вниз, твои фанаты пришли! — кричит наверх Чимин, стоя у лестницы.

Сокджин летучей походкой бежит по ступенькам, прихорошившись, в черной рубашке, с уложенными гелем волосами и благоухающий отцовским одеколоном:

— Двое омег?

— Да. Ты что с ними одновременно встречаешься? Что за мирная полигамия? — усмехается Чимин, проходя за братом в коридор.

— Они сказали, что вместе на меня запали, — задирает голову Сокджин, самонадеянно расплываясь в улыбке. — Но не смогли меня поделить между собой, ругались кому я первым из них приглянулся и, дабы не ссориться дальше, решили позвать на свидание и дать мне самому сделать выбор между ними.

— С ума сойти, — иронично качает головой Чимин, — и кому же ты из них достанешься?

Сокджин обувает свои лакированные туфли, выпрямляясь:

— Никому, не сдались мне отношения. Да и мальчиков рассорить между собой не хочется.

— Вот когда-нибудь тебе попадется омега версии «Чонгук», и тогда тебе не поздоровится, — ворчит Чимин, помогая надеть брату пиджак.

— Я таких чокнутых омег за район обхожу, не переживай за меня, — насмешливо прыскает тот.

— Красавчик, — окидывает его взглядом с ног до головы Чимин, улыбаясь от уха до уха и щуря глаза до маленьких щелочек. — Надеюсь, в разгар свидания они тебя не съедят.

— Когда ты вот так улыбаешься, ты становишься похож на рисовый пирожок, — Сокджин тянет его к себе и целует в щеку.

— Если что, звони, я примчусь тебя спасать, — целуя брата в ответ, говорит омега.

После ухода Сокджина Чимин возвращается в гостиную и, выключив телевизор, берет мобильный. После тренировок по кендо он не нашел Чонгука, чтобы поговорить с ним, они уехали с Техеном, и Чимин решил позже дома написать ему и попросить о личной встрече. И теперь, холодными пальцами, давя нарастающее внутри волнение, он быстро, чтобы не раздумать, набирает сообщение и отправляет его Чонгуку. А тот, вместо ответа, звонит ему спросить, в чем дело. В итоге они договариваются увидеться завтра вечером и спокойно все обсудить. Чимин судорожно выдыхает, и вспотевшей рукой сбросив звонок, кидает телефон на диван. Хочется надеяться, что Чонгук поможет решить его проблему. Он оттягивает горло водолазки и, понюхав её, решает пойти принять ванну, как раз поможет снять стресс, которого за сегодня накопилось достаточно.

Приняв ванну и переодевшись в теплую пижаму, он доделывает уроки, что оставил днем, и спускается вниз поужинать с родителями сашими, лично приготовленный отцом.

Сокджин возвращается домой к одиннадцати, зацелованный, с растрепанными волосами и шальной улыбкой. Дверь он, напевая себе под нос, открывает своим ключом и, разувшись, тихо, чтобы не шуметь, проходит в гостиную, где обнаруживает одного брата. Тот, лежа на диване в приглушенном свете, читает книгу.

— Почему читаешь в темноте? — спрашивает он, присаживаясь рядом и прислушиваясь к звукам, идущим сверху.

Чимин захлопывает книгу, зевая:

— Лень было встать и включить. Папа с отцом у себя в спальне европейский фильм смотрят, и мне предложили присоединиться к ним, но что-то в последние дни у меня терпения не хватает смотреть кино. Особенно умный артхаус, что они выбрали, я бы сейчас не потянул.

Сокджин забирает у него книгу, рассматривая обложку, и принимается листать страницы:

— Решил глубже изучить этернализм*?

Чимин рассеянно кивает:

— Что-то типа того. Стараюсь лучше понять, как все же устроено время... хотя это понимание все равно ничего нам не даст. Мы, как ученый лингвист из фильма Вильнёва «Прибытие», поменяв мышление, не изменим свое линейное восприятие времени: прошлое, настоящее и будущее не станет для нас единым целым, — усмехаясь, пожимает плечами он, приподнимаясь и садясь рядом с братом. — Как прошло твое свидание?

— Прекрасно. Оказались веселыми и не закомплексованными омегами, предложили мне продолжить вечер у них в квартире, втроем, но я пообещал им это на следующий раз, — подмигивает ему Сокджин, вдруг резко меняясь в лице. Схватив брата за подбородок, он вздергивает его наверх, встревоженным взглядом рассматривая порез на шее. — Кто это сделал?

Чимин нервозно улыбается, убирая его руку:

— Пустяки, сегодня на занятиях по кендо поранился.

— Как это, поранился? У вас маска с металлической сеткой и воротом, ты не мог поранить горло. Кто посмел это сделать? — Сокджин злится.

Чимин сразу от него отводит глаза и чешет затылок, раздумывая над лживым ответом:

— Мы после поединка дурачились с Сондалем, уже успев снять половину экипировки... и вот случайно так вышло, что он задел меня шпагой. Это правда не было предумышленно, — и, увидев, какой ругательной тирадой собирается разразиться в его сторону брат, спешит добавить: — Он, бедный, сожалея, уже много раз попросил прощение за это. Не надо его убивать, Сокджин, — успокаивая, обнимает его Чимин поперек живота.

— Сожалел он, еще бы, я ему эту шпагу в одно место бы засунул, чтобы больше не смел так рисковать. Будь всегда осторожен, без экипировки не играйся! И принеси аптечку, пластырем хоть заклеим, — отстраняя его от себя и толкая, чтобы встал, велит Сокджин.

— Мы поменялись с тобой ролями, и теперь зануда из нас двоих — ты? — пыхтя и наигранно дуясь, идет к шкафчику Чимин и, порывшись в ящичке, достает оттуда заживляющую мазь с пластырем.

Позже, натянув прямо поверх пижамы вязанный свитер, он подбивает брата перед сном прогуляться с ним по окрестностям недалеко от дома. С трудом уговорив родителей отпустить их выйти ненадолго подышать воздухом в такое позднее время, Сокджин переодевается в спортивку и, накинув на голову капюшон, следует за братом на выход.

Чимин, поеживаясь, засовывает руки в карманы пижамных штанов и берет путь по направлению к маленькому парку в их жилом районе. Сокджин приноравливается к его шагам, катая перед собой камушек по дороге. Вокруг ни души, лишь умиротворяющая ночная тишина и ясное звездное небо над головой.

Чимин ерзает на скамейке, пытаясь удобнее расположиться, устроив голову на коленях брата, и то и дело отмахивается от особо назойливых комаров, пытаясь настроить приложение на телефоне.

— Что ты делаешь? — спрашивает Сокджин, отвлекаясь на действия брата от флегматичного созерцания прыгающей лягушки перед ними на мокрой поляне.

— Пытаюсь понять, вон та — что за звезда, — показывая, тыкает пальцем в небо Чимин. — Из-за высокого светового загрязнения ничего у нас на небе в Корее не разглядеть, — разочарованно сетует он, когда камера, сканируя небо, выдает ошибку, отказываясь определять звезду.

— Мда, и ни одного у нас парка или заповедника «тёмного неба», где можно увидеть практически идеально чистое ночное небо с млечным путем.

— Закончим школу и займемся астротуризмом? Могли бы поехать в Аораки Маккензи в Новой Зеландии или в Трюсиль в Норвегии? — воодушевляется Чимин, блокируя экран и убирая телефон в карман.

Сокджин простодушно хмыкает:

— Я вижу, ты уже осведомлен.

Чимин мечтательно улыбается, закидывая одну руку себе под голову и продолжая смотреть на ярчайшую звезду неба — на Сириус, свет которой доходит до нас через 8,6 световых лет. Полностью созвездия Большого Пса, которое оптимальнее наблюдать зимой, в декабре и январе.

— Стремно так, смотреть на небо и осознавать то, что мы смотрим на прошлое вселенной. Смотреть на космические объекты, которых, быть может, уже нет. Например, звезда Канопус в созвездии Киля — ее, правда, из Кореи не увидеть — находится примерно в 35 градусах к югу от Сириуса и вторая по яркости после нее, отдалена от нас на 310 световых лет. Может, она давно уже погасла? Или самая яркая звезда в созвездии Лебедя, я забыл, как она называется, она двадцатая по яркости звезда в ночном небе, и отдалена от нас на 1610 световых лет... что с ними происходит сейчас? Об этом мы никогда не узнаем.

Чимин знает, что вселенная, в которой мы живём, не статична — она как постоянно раздувающийся воздушный шар. И раздувается она всё быстрее и быстрее. Это приводит к печальному следствию: существует граница, называемая сферой Хаббла, свет от объектов за которой никогда не достигнет земли, потому что мы удаляемся от них быстрее, чем распространяется свет. Из этого следует, что ни один человек никогда не увидит ничего, что находится от земли на расстоянии больше, чем радиус сферы Хаббла. Сейчас, по грубым оценкам, он составляет порядка 14 миллиардов световых лет. Поэтому, если какая-то звезда погасла в более глубоком прошлом, мы этого никогда не узнаем.

— Сколько же их на небе, этих мертвых, давно погасших звезд, свет которых мы наблюдаем сейчас... Поскольку расширение вселенной необратимо и происходит с ускорением, то рано или поздно ночное небо станет чернильно-чёрным, без единой звёздочки. И хорошо, что это произойдёт, скорее всего, уже после того, как солнце и все ближайшие нам звёзды погаснут. Иначе нам было бы очень одиноко, — на Чимина находит уже знакомое, щемящее чувство, исподволь постепенно разъедающее его мысли... Тоска об утраченной, упущенной возможности, что он испытывает к Намджуну. Она, эта возможность, вроде бы и есть, и где-то совсем рядом, но призрачна, не ухватиться, не удержать... и вот, снова неприятно защемило в груди, противно, тягуче заныло под лопаткой... и вторая, необъятная тоска из-за безысходности бытия, обесценивающая любые смыслы.

Сокджин отгоняет от себя мотылька, и тот пролетает над его головой, устремляясь наверх, к свету фонаря. Он следит за его полетом, думая о чем-то своем, и переводит взгляд на полную луну. Она кажется как никогда большой.

— Каждый раз, смотря на небо, мы смотрим в прошлое... но ведь и понятие текущего момента очень размыто. Все, что мы видим, слышим, ощущаем, все доходит до нас с запозданием. Мозг сначала получает сигналы, собирает их воедино, синхронизирует, и только после этого мы осознаем произошедшее. Поэтому то, что мы понимаем под сейчас на самом деле уже произошло какое-то время назад. То есть, получается, что мы живем в прошлом, настоящего для нас не существует. Как и будущего, ведь все события во вселенной уже произошли. И вот, тебе не кажется, что если рассматривать это с философской точки зрения, то мы именно из-за специфики работы своего мозга не умеем жить в настоящем и постоянно, с самого рождения, гонимся за призрачным чем-то, что находится в будущем. Вся наша жизнь — сплошные ожидания, которые держат нас на плаву. Заставляют нас смиренно проходить через эту жизнь и стремиться к неминуемой смерти.

— Мы бессознательно гонимся в будущее, чтобы сделать его настоящим, но при этом наше сейчас — это уже произошедшее прошлое, — понимает Чимин, тянет руку брата на себя и целует ее, прижимая к своей щеке, на что Сокджин с особой нежностью ему улыбается. — Какой смысл вести эти глубокие беседы, если нам завтра вставать в школу. Мы с тобой как два умных дурака, — вздыхает он, выдавливая из себя ответную улыбку... То, что его душит, должно же отпустить.

Чимин не страшится гнева брата, он больше боится разочаровать его, боится, что если Сокджин узнает о его секрете, то навсегда потеряет веру в него, и та тонкая душевная нить, что их крепко-накрепко друг с другом связывает, будет оборвана. Горечь от осознания того, что может произойти, жжет, и ее металлический привкус ощущается на кончике языка... потому что Сокджин намного больше, чем просто брат, и никакие страстно любимые Намджуны никогда не заменят ему его, никогда не утешат его потерю. И если про то, что было с Чон У, он не может и не хочет рассказывать, то про Намджуна умалчивать и дальше он не имеет права. Он не должен так поступать с Сокджином.

И, пользуясь откровенностью момента в ночи, Чимин, решившись, произносит:

— Я должен кое в чем признаться тебе... Я знаю, что тебе это не понравится, но... Я влюблен в Намджуна и... — он со свистом выдыхает, словно сбрасывает груз с плеч. — Уже давно.

Сокджин вырывает свою руку из рук брата и озадачено смотрит на него:

— А он?

Чимин не выдерживает его взгляд. Он поднимает голову с его колен и принимает сидячее положение, подтягивая наверх ноги и обнимая их.

— А он... нет, — глухо и болезненно всхлипывает Чимин, укладывая подбородок на свои руки. — Но...

— Никаких «но», Чимин, — категорично перебивает его брат.

Сокджин злится, он удивлен, расстроен, обескуражен и все это вместе. Ему явно эта новость не понравилась.

— Ты понимаешь, что через год он уедет учиться заграницу? И неизвестно, вернется ли в Корею потом. И да, он не расстался с Сидом... и не расстанется — ни из-за тебя, ни из-за какой-либо другой омеги, — жестко, не жалея чувства брата, твердит Сокджин. — Ты не идиот, ты должен это понимать. Они вместе уже несколько лет, и учиться планируют поехать вместе, а их родители ожидают последующего их брака. Намджун хоть и мой друг, но тот еще ловелас... Он просто воспользуется тобой, повертит туда-сюда и бросит, как обычно, скрыв от Сида все свои похождения налево. И случись такое, честное слово, я его убью. А ты останешься с разбитым сердцем и уязвленной гордостью. Не будь так глуп.

Чимин молча выслушивает брата со стремительно размывающимся пространством перед его взором из-за проступающих на глаза жгучих слез. Он понимает, что хоть Сокджин сейчас и жесток с ним, но он говорит только правду. Правду, в которую Чимин отчаянно не хотел верить и принимать.

Сбавив обороты, Сокджин вздыхает и, не напирая как прежде, продолжает:

— Послушай меня. Мы получим образование в Кёнхи, которое хотели, найдем работу в научной сфере и займемся космическими исследованиями. Нас ждет ученый мир и наша детская мечта... а все то, что сейчас с тобой происходит, вся эта романтика безответной первой любви, это пройдет. Тем более, у тебя с ним ничего не было, ведь так? — Сокджин взирает на него выжидающе, с недобрым прищуром, и Чимин, умалчивая о том, что было, устало кивает, позволяя брату вытереть ему слезы. — И пусть и дальше не будет. Держись от него подальше. Иначе мне придется вмешаться.

А уже дома, улегшись в постель, Чимин поворачивается к стене, подтягивая на голову одеяло и глотает слезы. Он не знает, как держаться подальше от того, к кому его тянет, словно потерявшего правильный путь мотылька, летящего в огонь, чтобы навсегда сгореть... любить, оказывается, слишком больно.

***

Чонгук останавливает машину у дома Техена и, не глуша мотор, коротко сигналит ему. Мальчишка, заметив, что за ним подъехали, заводит в дом щенка и, закрыв за ним дверь, хватает свой рюкзак и бежит через лужайку к машине.

— Дождь начал накрапывать, — говорит Техен, стряхивая капли с плащевой куртки. И, словно в подтверждение его слов, дождь усиливается, начиная мерно стучать по лобовому стеклу. Чонгук запускает дворники, трогаясь с места.

— Если тебе холодно, могу включить для тебя подогрев сидения.

— А... нет, не надо, — Техен, перестав копаться в своей сумке, достает оттуда два батончика и убирает рюкзак на заднее сидение. Следом один из батончиков передает Чонгуку, а второй, открыв, кусает. После пережитых вчера эмоций, он почти не спал ночью, раздумывая над их быстро развивающимися отношениями, и проспал время на завтрак, решив по дороге перекусить сладостью.

— Я не буду, спасибо, — отказывается тот, не сводя взгляда с дороги.

Чонгуку идет черный цвет, в который он сегодня целиком облачен. Техену нравится его грубый стиль, его штаны карго и массивные ботинки. В них тот смотрится еще более устрашающим и мужественным.

— Ты сегодня не в духе? — осторожно справляется у него Техен, смотря на его сосредоточенный профиль. У Чонгука сильная четкая линия челюсти.

— С чего взял? Все нормально, — Чонгук мельком переводит на него взгляд, но не улыбается.

— Во сколько у тебя сегодня репетиция?

— В шесть.

— Хорошо.

У Техена на душе беспокойно начинают кошки скрестись.

— Чонгук...

Но тот не дает ему договорить, он не повышает голоса, но по тону становится ясно, что препирательств не потерпит:

— Мы с тобой это уже обсуждали. Не раздражай, Техен.

Только вот омежке есть из-за чего переживать. Он уверен, что ни сами ребята, ни клуб, где они репетируют и порой выступают, не понравятся Чонгуку.

***

После того, как вся школа узнала, что Ким Техен — новый омега Чон Чонгука, его перестали задирать и обижать. Теперь мальчишка постепенно привыкал к чувству безопасности, перестав находиться в постоянном напряжении. Якудзы из его класса то и дело бросали на него злые взгляды, но боялись тронуть. А самого Юнги Техен еще не видел, и побаивался случайно столкнуться с ним в коридоре.

Но их встреча была неизбежна и должна была случиться. И вовсе не случайно, как предполагал сам омежка. На третьем уроке Техен отлучился в туалет, а на выходе его подловили двое якудз и, пригрозив ему ножом-бабочкой, чтобы тот не смел поднимать шуму, потащили на крышу, где под серым грозовым небом поджидал его сам главарь в окружении четверых якудз.

Слегка наклонив голову набок, Юнги, не мигая, сканирует его своими холодными, цепкими глазами:

— А теперь мы с тобой поговорим, — и делает к нему шаг.

Те двое, что мальчишку привели, с силой толкают его вперед и уходят, прикрыв за собой тяжелую железную дверь.

►

Этернализм* — философский подход к онтологической природе времени. Этот подход основан на принятой в физике методике описывать время как одно из четырёх измерений. Это должно означать, что будущие события «уже существуют» и что объективно «течение» времени не существует. Феноменологическая интерпретация этернализма состоит в том, что Я (как субъект) постоянно «обнаруживаю себя» в разное время в разном возрасте.