Мой Бессмертный Господин

 Глава 83

«Там, где мёртвые не просят помощи, а живые не смеют отказать»

Часть 4

Когда купол рассыпался, Вэньянь медленно поднялся на ноги и подставил руки навстречу золотистому дождю. Прохладные искры аккуратно осыпались на его ладони, волосы и плечи, а через мгновение ветер подхватил их и унёс прочь, растворяя в вечернем воздухе, как последние следы ночного кошмара.

Его глаза устремились ввысь и он увидел закатное солнце, которое заливало деревню тёплым оранжевым светом, увидел лица людей, которые стояли поодаль с надеждой и облегчением в глазах, и только тогда, только в этот момент, позволил себе выдохнуть. Глубоко, свободно. Так, как не дышал, кажется, целую вечность.

— Цзяньминь, ты в порядке? — спросил он, не оборачиваясь, но чувствуя, что напарник находится рядом.

— Да... — ответил юноша тихо, и голос его звучал удивлённо и восхищённо, как у ребёнка, который впервые увидел салют. Цзяньминь сейчас был похож на рыжего кота, который наконец-то вылез из тёмного подвала на солнечный свет и теперь сидел с широко раскрытыми глазами, пытаясь осознать всю ту красоту, что обрушилась на него. Были бы у него хвост и уши — они бы точно выдали его внутреннее состояние, потому что даже без них было видно, как он поражён и очарован происходящим.

— Вэньянь... это... красиво! — выдохнул рыжеволосый, и в его голосе было столько искреннего восторга, что Вэньянь невольно улыбнулся.

— Это иллюзия, созданная Гуй Шуй, — сказал он, глядя на то, как последние искры тают в воздухе. — Она рассыпалась и исчезла вместе с ней. Ничего реального. Но красиво — да, спорить не буду, — молодой человек помолчал мгновение, наслаждаясь покоем, а потом повернулся к напарнику. — Встать можешь?

— Да, и... — Цзяньминь сделал шаг, чтобы показать, что он в порядке, но тут же резко выпрямился, и его глаза расширились до размера императорских монет. — Господин Ли! — закричал он так громко, что Вэньянь чуть не подпрыгнул на месте и молниеносно обернулся.

Он увидел, как их император, который только что с трудом держался на ногах, вдруг припал на землю, но его успел подхватить Хуа Ли, который оказался рядом быстрее, чем они успел моргнуть. Юноши, не теряя ни минуты, бросились к нему. Гуан Вэньянь упал на колени возле наставника, не замечая, как острые камни впиваются в его ноги через тонкую ткань штанов. Он протянул руки, будто хотел убедиться, что император настоящий, живой, целый.

— Господин Ли! Вы целы?! — спросил он, и голос его дрожал от волнения, смешанного с облегчением.

Ли Вэймин поднял на него взгляд. Он выглядел уставшим, очень уставшим, с тёмными кругами под глазами и бледной кожей, но на его губах играла та самая спокойная, уверенная улыбка, которую ученики знали и любили.

— Я-то да, — усмехнулся мужчина, переводя взгляд с одного юноши на другого. — А вы?..

— Да... — кивнул рыжеволосый, но тут же понял, что император смотрит не ему в глаза, а куда-то ниже.

— Сюй Цзяньминь, — обратился к нему Вэймин, и в голосе его послышалась лёгкая насмешка, — прикрой свою ногу, она голая. Не стоит смущать местных девиц.

Цзяньминь опустил глаза и понял, что его штанина, разорванная и перепачканная кровью, действительно открывает его ногу до самого бедра. Он покраснел так сильно, что его веснушки стали незаметны на фоне пунцовых щёк, и попытался прикрыться ладонью, что выглядело ещё более нелепо.

— Вэньянь, сними верхние одежды и прикрой его низ, — распорядился господин Ли с лёгкой улыбкой.

— Да... — молодой человек подчинился, быстро снял свой верхний халат и, ухмыльнувшись так широко, что его улыбка могла бы осветить всю деревню, протянул его напарнику. — Хотя ему не привыкать быть полуголым развратником и смущать девушек!

— Что?.. — Вэймин опешил и приподнял бровь, явно не ожидая такого поворота.

— Что?! — Сюй Цзяньминь покрылся такой краской, что стал похож на перезревший помидор, который случайно закатился под солнце. — Господин Ли, он врёт! Это клевета! Чистой воды ложь и оскорбление моей безупречной репутации!

— Ага, как же, — хмыкнул Гуан Вэньянь, садясь рядом с ним на корточки и глядя на друга с таким выражением, будто он был свидетелем всех его грехов и теперь собрался рассказать о них миру. — А кто, скажи мне, в прошлом месяце украдкой сбегал в город, чтобы посмотреть на дочек торговца тканями? И кто потом целый день ходил с таким мечтательным лицом, что его можно было пугать на Чжунъюаньцзе, и он бы даже не заметил?

— Я ходил смотреть на товары! — возмутился Цзяньминь, пытаясь натянуть шелковую ткань на ногу так, чтобы его облик выглядел достойно, но халат был слишком велик и сползал всё время, создавая ощущение, будто рыжеволосый готовится к карнавальному шествию в образе призрака. — У них были новые шерстяные и хлопковые материалы! И я, как ценитель прекрасного, должен был оценить их качество и свежесть!

— Свежесть? — Гуан Вэньянь закатил глаза так сильно, что они почти исчезли в его блондинистой голове. — С каких это пор шерсть бывает свежей? Ты просто пялился на старшую дочку, и не отрицай! Я сам видел, как ты ей улыбался!

— Я вежливо улыбался! Это элементарные правила приличия! — Сюй Цзяньминь вскочил на ноги, забыв про свое больное бедро, и теперь подпрыгивал на одной ноге, пытаясь казаться величественным, но с халатом, сползающим вниз, и непослушными волосами, торчащими во все стороны, он больше походил на взбешённого белобрового дрозда, которому подпалили хвост. — А ты! Чем же ты занимался в пятый день прошлой луны, когда мы должны были учить заклинания?

— Я учил заклинания! — ответил юноша, но улыбка на его лице стала немного подрагивать, что выдавало его с головой.

— Ты стоял у забора и смотрел на ту девушку из дома напротив! — разоблачил его Цзяньминь, победоносно вздёрнув нос. — И смотрел, и вздыхал, и чуть не уронил свой трактат в лужу, потому что она тебе улыбнулась!

— Она не мне улыбнулась! Она... она просто чесала нос! — Вэньянь попытался защититься, но его голос звучал уже не так уверенно.

— Угу, она чесала нос двадцать минут, да? — хмыкнул рыжеволосый, наконец справившись с халатом и прикрыв свою голую ногу. — Двадцать минут она просто чесала нос, а ты стоял и смотрел, как истукан. Хорошо хоть слюни не пускал, — он усмехнулся, прикрывая рот рукой. — О, а потом ты сказал: «Она такая красивая...». Я это помню, потому что чуть не подавился рисом, когда услышал!

— А ты!.. — Гуан Вэньянь решил, что если уж они начали выкладывать все секреты друг друга, то надо идти до конца. — А ты, в первой декаде месяца, когда мы были с визитом в «Облачном Легионе», целый час стоял и разглядывал ту дочку кузнеца! Что, скажешь, не было такого?

— Я разглядывал работу с металлом! — возмутился Сюй Цзяньминь. — У них была новая ковка! И...

— Девчонка ничего не ковала! Она просто сидела и ела яблоко! А ты стоял и смотрел на неё, как голодный пёс на кость, а потом сказал: «У неё очень красивые пальцы, когда она держит яблоко...»!

Ли Вэймин, который до этого момента молчал и смотрел на эту перепалку с нарастающим изумлением, наконец, не выдержал и рассмеялся. Смех его был усталым, но искренним, словно он несколько дней не видел ничего светлого и вот, к своему облегчению, нашёл повод улыбнуться.

— Боги, — выдохнул мужчина, утирая выступившие от смеха слезы. — Я запечатал древнюю тварь, разобрался с проклятием, и теперь слушаю, как мои ученики спорят о том, кто из них больше пялился на деревенских девушек. Я, наверное, умер и стал жертвой забвения.

— Господин Ли, он начал первый! — указал Цзяньминь на напарника дрожащим пальцем.

— Ложь! Я просто сказал, что ты развратник!

— Это и было началом! — ответил рыжеволосый юноша, уже готовый вступить в бой за свою честь.

— Хватит! — остановил их Хуа Ли, который сидел рядом и смотрел на эту сцену в изумлении. Его выражение лица колебалось между раздражением и желанием тоже рассмеяться. — Вы как дети малые, честное слово. Господин Ли только что спас вас, а вы спорите о девушках!

— Но он начал!.. — в унисон ответили Вэньянь и Цзяньминь, а потом переглянулись и, не сговариваясь, расхохотались.

— Вы невыносимы, — вздохнул Хуа Ли, но на его губах тоже заиграла улыбка, которую он тщетно пытался скрыть.

— Мы лучшие ученики, которых Вы могли найти, — сказал Вэньянь, поднимаясь на ноги и протягивая руку Цзяньминю, чтобы помочь ему тоже встать. — Мы гениальны, как господин Ли, и красивы, как господин Хуа. Что ещё нужно для счастья?

— Может, скромности? — предположил Хуа Ли.

— Это не про нас, — одновременно сказали юные адепты и снова рассмеялись, потому что даже после всего пережитого, они всё ещё могли себе это позволить.

Ли Вэймин смотрел на них, на этих двух дураков, которые умудрились найти его в этой забытой деревне и не побоялись ступить в чёрный колодец, чтобы прийти на помощь. Они стояли перед ним — грязные, оборванные, в ранах и синяках, но с такими глупыми и счастливыми улыбками, что императору хотелось... одновременно и смеяться, и плакать.

— Ладно, — сказал он, протягивая руку Хуа Ли, который помог ему быстрее подняться. — Мы ещё обсудим, кто из вас больше развратник, когда вымоемся, поедим и поспим. А сейчас — идёмте. В деревне нас ждут долгие разговоры. И, возможно, горячий ужин.

— Горячий ужин! — воскликнул Цзяньминь, и в его глазах загорелся огонь. — Я готов простить тебе все оскорбления, Вэньянь, если там есть рис.

— А я готов простить тебе твою лодыжку, которая чуть не убила нас обоих, если там есть мясо, — ответил юноша, хлопая напарника по плечу.

— Договорились, — кивнул рыжеволосый и, прихрамывая, зашагал вперёд, увлекая друга за собой.

— Ты знаешь, — сказал Хуа Ли Вэймину, глядя им вслед, — я всегда думал, что ученики — это обуза.

— А теперь? — спросил господин Ли.

— А теперь я думаю, что ученики — это обуза, но иногда — очень забавная обуза, — ответил Хуа Ли, и они оба улыбнулись, глядя на то, как юноши отчаянно спорят о том, кто из них больше понравится местным девушкам, и готовятся к великому завоеванию сердец в каждой деревне, которая встретится им на пути.

— У тебя же и свои есть. Такими же их считаешь? — Ли Вэймин усмехнулся, кивая в сторону двух балбесов, которые уже успели ввязаться в спор с местным петухом и теперь пытались объяснить птице, что она не имеет права переходить им дорогу.

— Я с ними не провожу столько времени, как ты, так что успеваю соскучиться, — Хуа Ли развел руками с таким видом, будто говорил о редких гостях, которых приятно видеть раз в год, но жить с ними под одной крышей было бы испытанием для самых крепких нервов. — А ты вот проводишь, и, судя по всему, даже не устаёшь от их бесконечных споров.

— Я просто привык, — мужчина пожал плечами, наблюдая, как Цзяньминь, размахивает руками, а Вэньянь стоит рядом и показывает на птицу пальцем с таким видом, будто они ведут важные переговоры. — Это как закалка. Сначала ты не понимаешь, зачем она тебе, а потом осознаешь, что без неё ты бы уже давно сошел с ума.

— Или сошел бы от них.

Совсем скоро они подошли к дому старосты деревушки. Когда местные жители узнали, что с проклятием покончено, и что вода в колодце снова чистая, их лица преобразились. Они смотрели на Ли Вэймина с таким благоговением и благодарностью, что императору стало почти неловко. Женщины плакали, прижимая к груди детей, мужчины сжимали кулаки и низко кланялись, словно не верили, что этот кошмар наконец-то закончился. А когда господин Ли достал из колодца ведро с чистейшей водой, прозрачной, холодной, пахнущей свежестью и жизнью, — многие не выдержали и разрыдались вместе с остальными. Старуха с седыми волосами, которая сидела у крыльца и держала на коленях внука, поднесла ладонь к лицу и, не сдерживаясь, тихо посмеялась от облегчения.

— Спасибо, Ваше величество, — прошептала она, и её голос дрожал от переполнявших чувств. — Мы уже и не надеялись... мы думали, что это конец...

— Всё позади, — сказал Ли Вэймин, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, но на душе у него было тепло от этой искренней благодарности. — Вода чистая, и вы можете жить спокойно.

Было принято решение устроить пир, чтобы почтить императора и его спутников. Люди радостно засуетились: кто-то побежал к сараям за припасами, кто-то принялся собирать дрова для костров, а женщины уже закатывали рукава и доставали огромные котлы, чтобы приготовить угощение для дорогих гостей.

Господам предложили остановиться в небольшом постоялом дворе, который был единственным в этом городке. Это было скромное, но уютное здание с резными деревянными колоннами и глиняной крышей, покрытой мхом. Дворик был вымощен камнем, и по нему весело бегали куры, которые явно не подозревали, что скоро могут стать частью праздничного ужина.

Им выделили ванны с горячей водой, в которую щедро добавили травы: мяту, ромашку, и что-то ещё, что пахло так сладко и успокаивающе, что даже самые уставшие тела начинали расслабляться. Чистые одежды, приготовленные для них, были не такими роскошными и дорогими, как те, что носили во дворце, но местные жители постарались на славу. Они предоставили самый дорогой шёлк, который только могли найти в своих сундуках. Ткань была мягкой, струящейся, с лёгким узором, который напоминал цветущие ветви сливы.

Пока господа отдыхали и приводили себя в порядок, на улице кипела жизнь. Люди суетились, как муравьи, и каждый знал своё дело. Кто-то тащил деревянные столы и расставлял их прямо под открытым небом, украшая скатертями с вышитыми краями. Женщины развешивали бумажные фонарики красного и жёлтого цвета, которые мягко колыхались на ветру, создавая праздничное настроение.

Загорелись огни. Десятки маленьких масляных ламп, расставленных на столах, и подвешенных на верёвках между домами отражались в восторженных глазах местных детишек. Их свет был тёплым, живым, и он струился по улице, превращая её в красочную галерею, ведущую к центру площади, где уже собирались люди.

Послышалась лёгкая музыка: где-то заиграла цитра. Её тихие, переливающиеся звуки смешивались с ритмичными ударами небольшого барабана и звоном колокольчиков, которые были привязаны к длинным шёлковым лентам. Молодые девушки, одетые в яркие одеяния, начали кружиться в медленном танце. Их длинные рукава напоминали крылья бабочек, которые порхали в вечернем свете.

В воздухе повис тот самый сладковатый запах, который обещал настоящее пиршество. Пахло жареным мясом: куски свинины и курицы, насаженные на деревянные шпажки, шипели на углях, и их сок падал в огонь, создавая облачка дыма, от которого текли слюнки. Пряности, корица, гвоздика, бадьян — смешивались с ароматом риса и кунжутного масла, и этот запах был настолько густым и манящим, что даже те, кто только что вышел из ванны, чувствовали, как их желудки начинали требовать внимания.

Кто-то уже тащил огромные миски с цзяоцзы, парящими над тарелками, и свежеиспечёнными лепёшками, которые пахли так, что хотелось просто вдохнуть их целиком. На огромных противнях дымилась рыба, запечённая с имбирём и луком, а рядом с ней красовались тарелки с маринованными овощами. Хрустящие, кисло-сладкие, они переливались в свете фонарей, обещая невероятный спектр вкусов.

Дети с радостными криками бегали между взрослыми, их лица были перепачканы мукой и сажей, а в руках они держали сладкие шарики из клейкого риса, которые только что приготовили для них бабушки. Старики сидели на лавочках и переговаривались, их голоса звучали тихо, но в них слышалась благодарность и надежда, которая вернулась в их дома вместе с чистой водой.

Староста, одетый в свой лучший халат — тёмно-синий, с золотой вышивкой, хотя и слегка потёртый на рукавах, суетился вокруг столов, проверяя, всё ли готово к приёму императора. Он то и дело оглядывался на постоялый двор, ожидая, когда же гости выйдут.

— Ваше величество, — обратился он к Ли Вэймину, когда тот появился на крыльце, одетый в простой, но чистый халат, который местные ткачи соткали для него за считанные часы. — Всё готово! Прошу Вас, садитесь за главный стол!

Мужчина окинул взглядом праздник, который разворачивался перед ним. Люди, которые ещё мгновение назад плакали от отчаяния, теперь улыбались, танцевали, смеялись. Дети играли, а старики пили вино и мирно беседовали о том, что скоро будет новый урожай, а значит, жизнь продолжается.

— Спасибо вам, — сказал он тихо, почти про себя. — Спасибо всем.

И подняв голову, он шагнул в этот тёплый, светлый мир, где музыка играла, фонари горели, и пахло счастьем, которое они с таким трудом вернули в эту забытую деревню.

Гуан Вэньянь и Сюй Цзяньминь уже давно находились там и вели себя так, будто родились на этом празднике. Они двигались среди столов, раскланивались с такими изящными поклонами, что даже старейшие жители деревни, видавшие виды, одобрительно кивали и перешёптывались о том, какие же воспитанные молодые люди служат при императорском дворе. Оба юноши знали, что выглядят хорошо: чистые халаты из местного шёлка, который переливался в свете фонарей мягким золотистым отливом, уложенные после ванны волосы и очаровательные улыбки. Цзяньминь распустил хвост и заправил ярко-рыжие пряди за уши, а Вэньянь позволил своим блондинистым локонам свободно падать на плечи, от чего он казался божественным тяньши, случайно спустившимся на этот шумный праздник с небес. Им обоим нравилось женское внимание, нравились эти лёгкие, почти невесомые улыбки, которыми девушки награждали их, проходя мимо, нравился румянец, который разливался по их щекам, когда они встречали ответный взгляд.

Многие вздыхали от их улыбок и воспитания. Юноши были учтивы до такой степени, что казались образцовыми героями из древних наставлений о благородных манерах. Они помогали, если их просили: поднимали упавшие фонарики и вешали их на ветки деревьев, подавали руку девушкам, когда те спускались с крыльца, и делали это с такой лёгкой, изящной галантностью, что старушки на лавочках одобрительно цокали языками и шептали друг другу: «Вот бы моя внучка такого баньцзы нашла!».

Юные адепты даже успели несколько раз станцевать с местными прелестницами. Гуан Вэньянь двигался легко, как ветер, обводя свою партнёршу в медленном танце, а Сюй Цзяньминь, несмотря на перебинтованную ногу, умудрялся делать это с таким грациозным достоинством, что никто даже не заметил, что он слегка прихрамывает.

Однако, несмотря на такую любовь к женскому вниманию, оба юноши прекрасно понимали, что при всем желании не могут на своём пути совершенствования позволить себе такую роскошь, как вступить в интимную близость. Это было не просто правилом — это было законом, прописанным в самых древних наставлениях, которые они заучивали наизусть, постигая азы духовного пути.

Их путь требовал полной самоотдачи и чистоты, и не только духовной. Принятые аскезы были строги и неумолимы: никакого алкоголя, который туманит разум и ослабляет контроль над внутренней энергией, ибо даже одна капля вина могла нарушить тончайшую гармонию ци в их телах. Никакой физической расправы, которая накапливает в сердце гнев и делает его грубым, непроницаемым для истинных чувств. Никакой плотской связи, которая рассеивает жизненную силу подобно тому, как ветер разносит семена одуванчика, не давая им укорениться в благодатной почве духовного роста. Никакой лжи, ибо слово, сказанное не правдиво, рождает трещины в самой душе, через которые потом просачиваются сомнения. Никакой гордыни, которая питает иллюзию собственного величия и отдаляет от истинного просветления. И никакой праздности, ибо даже мгновение, прожитое без цели, крадёт у бессмертия день, который можно было бы посвятить постижению тайн мироздания.

Вокруг них кружились девушки, полные надежды и нежности, но эти обольстители знали своё предназначение. Они были учениками императора, будущими прославленными заклинателями, которые должны были пройти свой путь до конца, сохраняя внутренний огонь чистым и светлым.

Цзяньминь, отведя очередную красавицу к её подругам, вернулся к столу и взял чашу с чаем, который пах травами. — Ты заметил, — сказал он тихо, глядя на Вэньяня, который тоже присел рядом, — как они смотрят на нас? Будто мы не люди, а боги, спустившиеся с небес.

— Наверное, так и есть, — усмехнулся Гуан Вэньянь, поправляя ворот халата. — Мы ведь действительно пришли из другого мира. Для них мы — чудо. Для нас они — напоминание о том, что в этом мире есть красота и нежность, которую мы должны защищать.

— Но мы не можем её коснуться, — почти прошептал рыжеволосый, и в его голосе мелькнула тень грусти, которую он тут же спрятал за привычной улыбкой.

— Мы касаемся её сердцем, — ответил молодой человек, глядя на звёзды, которые уже начали зажигаться на тёмном небе. — А сердце не знает запретов. Просто оно должно быть мудрее тела. На то мы и ученики императора.

Сюй Цзяньминь кивнул и поднял свою чашу с чаем, словно тост, и Вэньянь подхватил его движение. — За то, чтобы мы оставались мудрыми, — сказал он.

— И красивыми, — добавил Цзяньминь, и оба засмеялись, звонко и легко, так что пару девушек, стоявших неподалёку, обернулись и тоже хихикнули.

— Вот павлины, — сказал Хуа Ли, подходя к Ли Вэймину с пиалой в руке и кивая в сторону юношей, которые в этот момент снова пустились в танцы с местными красавицами. — Сразу видно, что твои ученики. Та же манера красоваться, те же улыбки до ушей и чувство собственной неотразимости, которое они явно переняли у тебя.

— Да тут не павлины, — усмехнулся мужчина, наблюдая за тем, как Цзяньминь очередным изящным движением руки заставляет свою партнёршу покраснеть, а Вэньянь чуть заметно, но так грациозно поправляет выбившуюся прядь волос, что девушка напротив него замирает и теряет дар речи. — А скорее те птицы, которые бегают по загону. Алые и крупные, которые распускают хвост при любом удобном случае, даже если вокруг одни куры.

Хуа Ли рассмеялся, и они одновременно подняли свои пиалы, чокнувшись ими с лёгким звоном, и сделали по глотку рисового вина. Оно было лёгким, сладковатым, с едва уловимой горчинкой, которая оставалась на языке и согревала изнутри.

Вечер шёл хорошо. Настолько хорошо, что Ли Вэймин почти забыл о тех ужасах, что случились с ними в этом месте. Люди не теряли возможности лично поговорить с императором, но подходили к нему только с разрешения, боясь лишний раз дыхнуть в его присутствии. Они кланялись, опускали глаза, говорили тихо и сбивчиво, словно их слова могли разрушить ту хрупкую гармонию, что воцарилась на этом празднике. Мужчина же чувствовал, что вокруг царит более семейная атмосфера, тёплая и почти домашняя, но набожный народ было не переубедить — для них он оставался небожителем, спустившимся с небес, чтобы решить их беды.

Он улыбался, благодарил, пил за здоровье старосты и его семьи, слушал песни, которые пели девушки у костра, и смотрел, как дети бегают вокруг столов с шёлковыми фонариками в руках. Всё было хорошо.

Вечер медленно клонился к закату. Огни в фонарях начали угасать, музыка стихала, и люди, уставшие от долгого дня, постепенно расходились по домам, унося с собой остатки угощений и тёплые улыбки. Дети, набегавшись, сидели на коленях у бабушек и клевали носом, а старики, допив последние чаши с вином, не спеша поднимались и, опираясь на клюки, направлялись к своим домам. Вэймин смотрел на танцующих, на смеющихся детей, на улыбающихся стариков, и в груди у него росло странное чувство. Как будто эта тишина, этот свет, этот смех — всё это было одолжено им на время. И скоро его заберут обратно.

Тишина медленно возвращалась на площадь, заполняя пространство между столами и скамьями. И в этот момент, когда шум стих, а воздух стал прозрачным и чистым, тёмное небо озарила яркая вспышка. Она была настолько внезапной и слепящей, что все на мгновение замерли, прикрывая глаза ладонями. А потом прямо в центр площади приземлился огонёк. Он был маленький, но такой отчётливый в своём сиянии, что невозможно было отвести взгляд.

При ближайшем рассмотрении в нём точно угадывались черты благородного феникса. Маленькая, изящная птица, полностью сотканная из божественного света, опустилась на каменную мостовую и сложила крылья, будто ждала, что её заметят. В клюве она держала золотой свёрток, который тускло мерцал в свете угасающих фонарей.

— Это... — Ли Вэймин поднялся из-за стола, жестом приказав людям сделать шаг назад. Толпа расступилась, готовая в любой момент броситься на защиту императора, хотя никто не знал, что это за создание, но мужчина уже всё понял. Он знал эту птицу, знал, откуда она взялась и кто её послал. Господин Ли подошёл к фениксу, и та спокойно, без малейшего страха, вложила в его ладонь золотой свиток, а после, замерла на мгновение, будто ждала ответа, и растворилась в воздухе, оставив после себя только тёплый свет и слабый аромат сандала. Вэймин развернул бумагу. Пока он читал содержимое послания, его лицо было непроницаемым, таким же спокойным и безмятежным, как и всё это время. Казалось, ничего не предвещало беды, но потом его зрачки расширились, и Хуа Ли, стоявший рядом, заметил, как на мгновение задрожали пальцы императора. Он ждал этого. Знал, что рано или поздно весть придёт. Но когда она оказалась в его руках — от этого не стало легче.

— Хуа Ли, — позвал он друга, не повышая голоса, но так, что в этих тихих словах прозвучала сталь, которую невозможно было не услышать. — Взгляни.

Когда мужчина подошёл и прочёл строки... его лицо побледнело так сильно, что в тусклом свете фонарей он стал похож на призрака. Он перечитал свиток заново. И ещё раз. Словно надеялся, что ошибся, что это не те иероглифы. Но они были теми же.

— Это... — начал он, слыша растерянность в собственном голосе. — Но такого не может быть. Этого не случалось... никогда. За всю историю моего правления ни разу не было, чтобы...

В тексте письма говорилось, что великий турнир, после которого кланы набирают себе учеников, переносится на неопределённый срок. Причина была одна: в мире стало неспокойно, и бессмертные столкнулись с чередой странных и необъяснимых событий. Те самые твари, которых они встречали на своём пути, теперь появлялись по всей Поднебесной, и никто не мог объяснить их природу. А самое страшное — до сих пор не было ни одной известной жертвы, кто смог бы дать вразумительный ответ, что это такое и как с этим бороться.

Хозяйка птицы и письма, та самая, чьё имя они оба знали и чьим советам доверяли, как никому другому, писала, чтобы оба императора вернулись как можно быстрее и срочно с ней встретились. При этом... она настоятельно просила не попадаться на глаза другим бессмертным, даже тем, с кем они имели близкие отношения. Не демонстрировать своего присутствия, не вступать в открытые контакты, не привлекать внимания. Письмо было написано так, что между строк читалось нечто большее, чем просто просьба. В нём чувствовалась тревога, которую она никогда не показывала раньше.

Ли Вэймин опустил свиток и посмотрел на друга. В его глазах больше не было усталости. — Дело... плохо, Хуа Ли, — сказал он, и его голос звучал ровно, даже слишком, будто бы ему было известно гораздо больше, чем знают окружающие. — Похоже, началось. Именно то, о чём нам говорила Гуй Шуй: чёрная вода, трещина, необъяснимые смерти и исчезновения. И если она права, то это только цветочки, — мужчина убрал свиток в глубокий рукав и посмотрел на небо, где ещё минуту назад сиял феникс, а теперь только звёзды мерцали холодным, равнодушным светом. — Мы уходим завтра на рассвете, — сквозь зубы процедил господин Ли, не оборачиваясь. — Предупреди учеников. И скажи старосте, что праздник окончен. Нам нужно готовиться к дороге. Быстро и тихо. Чтобы никто не знал, куда мы направляемся.

— Понял, — кивнул Хуа Ли, и в его голосе не было ни тени сомнения.

— И ещё, — добавил Ли Вэймин, оборачиваясь, и его взгляд встретился с глазами друга. — Ты уверен, что готов в это ввязаться и пойти со мной до конца?..

—Думаю, теперь ты готов рассказать мне то, что скрываешь? — спросил Хуа Ли, сдвинув брови к переносице. — И в зависимости от того, что ты мне скажешь — такой и будет мой ответ.

Господин Ли замер. Слова Хуа Ли прозвучали так неожиданно и так точно, что он на мгновение потерял дар речи. Они стояли на краю площади, в тени старого дерева, а только что закончившееся празднование всё ещё гудело где-то за их спинами, но здесь, в этом тёмном углу, мир сузился до двух людей и тяжёлого молчания, которое повисло между ними.

— Я не понимаю, о чём ты, — сказал Ли Вэймин, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он знал, что Хуа Ли видит его насквозь и что эта ложь не пройдёт незамеченной.

— Ты понял, — господин Хуа скрестил руки на груди, и в его взгляде не было той привычной легкости, которая всегда смягчала их разговоры. Он устал ждать и был готов услышать правду, даже если она сломает всё, что они строили. — Я знаю тебя слишком хорошо и вижу, как ты изменился за эти дни. Сначала у колодца, потом здесь, на празднике. Улыбаешься. шутишь, но я чувствую, что ты смотришь сквозь меня. Словно ты уже знаешь что-то, что мне не известно, и это знание тяжёлым грузом лежит у тебя на плечах. Поэтому я спрашиваю снова, и в последний раз: что ты скрываешь?

Ли Вэймин молчал. Под его пальцами, спрятанными в рукавах халата, шелестел золотой свиток от феникса, и в этом шорохе ему слышались голоса всех тех, кто ждал от него ответов. Он знал, что Хуа Ли прав, знал, что не сможет больше врать, но сказать правду означало открыть то, что он сам ещё до конца не осознал, и это было страшнее любой битвы. Мужчина чувствовал звон и тяжесть цепей, которые медленно появлялись на его душе.