Мой Бессмертный Господин

Глава 82

«Там, где мёртвые не просят помощи, а живые не смеют отказать»

Часть 3

— Глупцы... — шептала Гуй Шуй, и голос её был похож на скрежет камня, смешанный с бульканьем тёмной жижи, что наполняла её рот и стекала по подбородку. Она попыталась усмехнуться, но клинок, торчащий из шеи, не дал ей этого сделать. — Вы думаете, что сможете отсюда выбраться? После того, как пришли сюда добровольно? Это невозможно, невозможно! — она взвизгнула, когда меч дёрнулся в её плоти, но затихла, лишь глядя на Вэймина мутными, почти белыми глазами.

— Я же дал тебе шанс, — тихо сказал Ли Вэймин, приседая перед ней на одно колено. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась тяжесть. Он уже всё для себя решил. — Ты получила шанс от самого божества на благородную смерть. Неужели желание набить свою утробу перевесило это благословение?

— Это моё желание жить! — воскликнула Гуй Шуй, с усилием приподнимая голову. Её глаза встретились с глазами императора, и она замерла, будто увидела что-то, что заставило её забыть о боли. — Ты... ты не так прост...

— Не начинай снова, — мужчина покачал головой, и в его голосе появилась сталь. — Я даю тебе последний шанс рассказать нам подробно, без утайки, что происходит. А потом...

— Твои глаза, — перебила она, и Вэймин замер, как вкопанный. Его лицо на мгновение потеряло всякое выражение. — Твои близкие знают, что...

— Молчать! — воскликнул он, резко поднимаясь и с силой ударяя её сапогом по голове.

Гуй Шуй дёрнулась, но не замолчала. — Ясно... — прохрипела она, а её речь превратилась в зловещий шёпот. — Я расскажу всё, но только... не тебе, а о тебе.

— О чём она говорит, Вэймин? — Хуа Ли шагнул ближе и положил ладонь на его плечо, чувствуя, как напряглись мышцы товарища. — Я чего-то не знаю?..

— Не совсем, но... — начал Ли Вэймин, и его голос дрогнул, но он не договорил, потому что Гуй Шуй снова начала смеяться.

— Не знаешь, не знаешь! Всем расскажу! — проревела она. В этом крике слышалась почти детская радость, которая делала её ещё более жуткой.

— Хуа Ли, — Вэймин обернулся к нему. Его лицо было непроницаемым, но в глазах что-то мелькнуло. — Я хочу поговорить с ней наедине. Присмотри за учениками. Обещаю, что всё расскажу.

Хуа Ли смотрел на него несколько мгновений, будто пытаясь прочитать что-то скрытое в его взгляде, но потом кивнул и, не сказав ни слова, сделал шаг к ученикам, жестом приказывая им держаться подальше. Вэньянь хотел было возразить, но Цзяньминь схватил его за рукав и покачал головой. Юноши переглянулись, и промолчали, лишь наблюдая за наставником, стоявшим на фоне разрушенного дома и чёрной, корчащейся тени.

Как только они отошли на дальнее расстояние, Ли Вэймин снова сел возле Гуй Шуй на корточки, схватил за волосы и рывком приподнял её голову к своему лицу. Его пальцы впились в спутанные пряди, и голос, который он сдерживал всё это время, наконец прорвался наружу. Тихий, шипящий, как ветер перед бурей.

— А теперь рассказывай мне, что тебе известно? — прошипел он, и в его глазах цвета спелого персика вспыхнул неестественный, глубокий свет.

— А что мне тебе рассказывать? — прохрипела она, и её губы растянулись в кривой улыбке, несмотря на боль. — Ты же и сам знаешь, какие слухи ходят о существах с таким цветом глаз. Неужели остальные божества, что окружают тебя, не знают об этом? Как Небесный Порядок позволяет тебе существовать с этим и занимать свой пост? Не потому ли тебе всё позволено, что ты...

Тварь не успела договорить. Мужчина сжал жидкие волосы Гуй Шуй сильнее, и опустил её лицо в грязь с такой силой, что она взвизгнула, но тут же этот вопль перешёл в хриплый, безумный смех. — Не потому ли тебя так тянет на границу с Диюй? — продолжала она, поднимая голову, и в её глазах заплясали тени. — Не потому ли тебе всё прощают? Ведь за твою волю тебя давно пора казнить!

— Замолчи...

— Диюй... это рай в вашем понимании, только мой, — прошептала она, и голос её стал глубже, почти человеческим, но каким-то нездешним. — А тебя... тянет к твоей сути. К твоим истокам. К своей кро...

— Молчать! — повторил он, вжимая эту погань в пол с нечеловеческой яростью, слыша хруст костей и чувствуя, как смещаются её суставы. — Не смей говорить это своим грязным ртом. Откуда у такой гадости, как ты, подобные познания? Что ты такое?!

Она закашлялась, но не переставала улыбаться. — Я? Я — та, кто помнит, когда небеса были другими. А ты, Ли Вэймин, помнишь? Помнишь, кем ты был до того, как стал императором?!

— Я...

Она перевела дыхание, и её урчащий шёпот стал почти нежным, даже ласковым. — За тобой наблюдают, Вэймин. И не только те, кто выше тебя. Ты чувствуешь это, когда остаёшься один? Когда смотришь в тёмную воду? Когда тебе снятся сны, которые ты не помнишь?

— Ты говоришь о том, чего не знаешь, — сказал он, и его голос был ровным, безразличным, но внутри него полыхал ураган. — Ты лишь пытаешься спасти свою жизнь, переворачивая все с ног на голову и перевирая правду!

— Спасти свою жизнь? — она снова засмеялась. — Я давно уже не живу, Вэймин. Я просто жду. И теперь я знаю, что ждала не зря. Как думаешь, почему остальные божества так часто отводят взгляд, когда ты рядом? Почему они не смотрят тебе в глаза, когда говорят о вечности? Почему они боятся произносить твоё имя в полной тишине?

— Замолчи, — повторил господин Ли, но его голос вновь предательски дрогнул.

— За силу, что ты носишь в себе, тебя давно должны были стереть с лица этого мира. Но они не делают этого, Вэймин. Ты знаешь почему? Потому что они не могут. Потому что они боятся того, что просыпается, когда ты закрываешь глаза.

— Хватит! Это все твои россказни...

Её голос упал до шёпота. — Диюй... оно не просто под тобой. Оно внутри тебя. И ты это знаешь. Ты чувствуешь это, когда остаёшься один. Когда смотришь в воду и видишь не своё отражение. Когда тебе снятся сны, от которых просыпаешься в холодном поту, — повторяла она как мантру, будто бы зная, на какие точки давить. И судя по всему, это работало прекрасно.

— Я не потерплю осуждения от такой, как ты. Ты только быстрее приближаешь свою смерть, Гуй Шуй.

Тварь сделала паузу, и в её глазах зажглись искры, не живые, а какие-то потусторонние, как отблески далёкого пожара. — Ты думаешь, что держишь это под контролем, — прошептала она. — Но ты ошибаешься. Рано или поздно ты перестанешь сдерживать это. И тогда — не останется ничего. Ни небес, ни земли, ни тех, кого ты пытаешься защитить. Ты станешь той дверью, через которую войдёт тьма. И никто не сможет закрыть её за тобой.

Она засмеялась, и её смех был похож на звон разбитого стекла, разлетающегося по пустому залу. — Но ты ведь уже знаешь это, правда? — сказала Гуй Шуй, глядя на него снизу вверх. — Ты знаешь, что твоя судьба — не управлять миром, а уничтожить его. Ты просто не хочешь в это верить. Ты ищешь выход, но его нет. Ты ищешь выход, который ведёт не к спасению, а к концу.

Господин Ли смотрел на неё, и его лицо было непроницаемым. Но в его глазах...в этих странных, пугающих глазах, которые не отражали свет, — что-то дрогнуло. Был бы тут Хуа Ли, по одному взгляду на друга, он бы понял: Гуй Шуй не лжёт. Она говорит то, что Ли Вэймин боится сказать себе сам.

Император разжал пальцы, отпуская её волосы, и медленно поднялся, чувствуя, как тяжесть на плечах становится почти невыносимой. Мужчина не оглянулся. За его спиной, в темноте, всё ещё звучал этот тихий, хриплый смех.

Он шёл медленно, чувствуя, как каждый шаг становится тяжелее предыдущего. Ноги будто налились свинцом, а воздух вокруг сделался плотным и влажным, как перед грозой. Внезапно резкая, острая боль пронзила его глаза. Не снаружи, а изнутри, как будто кто-то вонзил туда раскалённые иглы и провернул их. Он зажмурился, наклонился вперёд, прикрывая лицо ладонью, и опёрся другой рукой о шершавый, холодный ствол старого дерева. Дыхание сбилось, пульс застучал в висках так сильно, что он слышал его, как глухой барабанный бой. По лбу скатилась капля пота, холодная и липкая, и Вэймин почувствовал, как мир вокруг начинает расплываться.

А затем он увидел это. Деревня. Но не та, что осталась позади. Она была другой: древней, с домами из тёмного дерева и соломенными крышами, которые гнулись под тяжестью времени. Небо над ней было серым, почти белым, без единого облака, и от этого света всё казалось неестественно плоским, будто нарисованным углём на мокрой бумаге. Люди. Их были десятки, и все они стояли полукругом, образуя плотную стену из тел, которая не давала ему ни отступить, ни сделать шаг вперёд. Их лица были искажены страхом. Не тем, что бывает перед опасностью, а тем, что появляется перед чем-то чуждым, непонятным, почти нечеловеческим. Они тыкали в него пальцами, кривыми, дрожащими, и их голоса сливались в единый гул, который давил на уши.

Он не понимал их языка, но чувствовал его: грубый, гортанный, с резкими звуками, которые резали слух. Слова были чужими, но в них угадывалось что-то давно забытое. Люди молились, взывали к богам, которых он не знал, и в их голосах звучала такая отчаянная вера, что она пронзала мужчину насквозь, заставляя внутренности сжиматься в холодный ком. У многих в руках были вилы, косы, топоры...что угодно, что можно было использовать как оружие. Факелы, которые они держали высоко над головой, отбрасывали длинные, пляшущие тени на лица, делая их похожими на маски. Глаза жителей деревни горели яростью, которая была направлена на того, кто стоял перед ними, не понимая, почему он здесь. Почему эти люди смотрят на него так, будто он — воплощение всего зла, что они знали?..

Ли Вэймин попытался отступить, но ноги не двигались. Ему хотелось крикнуть, что он не тот, за кого они его принимают, что он ничего не сделал, что он не знает, чего от него хотят. Но голос застрял в горле, превратившись в хрип, который никто не услышал. Боль в висках стала невыносимой. Она пульсировала, раскалывала череп изнутри, и он чувствовал, как мир начинает распадаться на куски, словно мазки краски на старом полотне. Мужчина упал на колени, сжимая голову руками, и из его рта вырвался крик. Глухой, отчаянный, полный боли и ужаса.

А потом — второй образ. Тьма. Она была повсюду: густая, липкая, почти осязаемая. Она не просто окружала, — она держала его, как тисками. Он не мог пошевелиться, не мог дышать. Вэймин чувствовал, как она проникает в его лёгкие, заполняет их, заставляя задыхаться. Рука, чёрная, с длинными, изогнутыми когтями, которые блестели, как обсидиан, обвивала его горло. Пальцы были холодными, как лёд, и они сжимались с каждым его вдохом, заставляя тело слабеть. Господин Ли видел лицо: бледное, почти прозрачное, с глазами, в которых не было ни злобы, ни жалости. Только холодное любопытство. Силуэт наклонился к нему, и его дыхание было ледяным, как ветер, дующий из пустоты. Он смотрел на свою жертву без выражения, как смотрят на насекомое, прежде чем раздавить его.

Затем незнакомец поднес свою руку к его лицу, и когтём, острым, как лезвие, надрезал собственную плоть на запястье. Из раны потекла алая кровь, густая, почти чёрная в тусклом свете. Она пахла металлом и гнилью, и этот запах заполнил всё пространство вокруг. Существо наклонилось и размазало багровую жидкость по его глазам. Сначала было тепло, почти приятно, как солнечный свет, пробивающийся сквозь ветви. Но затем — боль. Она была невыносимой, жгучей, как будто ему вливали в глаза расплавленный металл. Ли Вэймин закричал, пытаясь вырваться, но тьма держала его крепко, не давая даже дёрнуться. Он чувствовал, как кровь проникает внутрь, заполняет его, переписывает что-то в самой его сути. Она была внутри него, в его глазах, в мыслях, и он не мог её остановить. Зрение исчезло — остались только вспышки, точки света, которые мерцали и угасали, оставляя за собой лишь пустоту.

А затем — ничего. Полная, абсолютная, беззвучная тьма, в которой не было ни времени, ни пространства, ни его самого. Мужчина упал на колени, тяжело дыша. Руки дрожали, спина была мокрой от пота, и он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, пытаясь прорваться наружу.

— Ну что, вспоминаешь? — раздался тихий шепот Гуй Шуй, и в нём звенела издевка, смешанная с наслаждением. Она лежала на земле, и её голос звучал так, будто она только что увидела самое забавное зрелище в своей жизни. — И тот мальчишка...

— Какой мальчишка? — медленно повернул к ней голову Вэймин. Его голос был хриплым, чужим, и он чувствовал, как пальцы всё ещё дрожат, сжимая край ствола дерева.

— И тот мальчишка... — продолжила она, игнорируя его вопрос. — Такой же глупец, как и ты. Он...пойдёт за тобой в Диюй. Его жизнь, которая должна была быть долгой и светлой, накроет тень, и она оборвётся, так и не начавшись...

Она замолчала. Но тишина продлилась недолго. — Ты знаешь, о ком я говорю, — тихо добавила она. — Ты чувствуешь это, когда смотришь на него. Когда он смеётся, когда он смотрит на тебя с надеждой. Ты знаешь, что он не должен быть рядом с тобой. Но ты не можешь отпустить его. Ты боишься, что если он уйдёт, то исчезнет навсегда. И ты готов отдать всё, чтобы этого не случилось. Даже если это разрушит его.

Вэймин молчал. Он смотрел на неё, и его лицо не выражало ничего. Но внутри него что-то дрогнуло: не просто страх, а что-то глубже. Чувство, которое он не мог назвать.

— Ты хочешь знать, что будет, если ты останешься с ним? — спросила она, и её голос стал ещё тише. — Он умрёт. Не от старости, не от болезни. От тебя. Ты станешь той тенью, которая поглотит его свет. Ты принесёшь ему только боль. И ты это знаешь, — тварь замолчала, и её шёпот повис в воздухе, как лезвие, занесённое над его шеей. — Ты уже начал его терять, — сказала Гуй Шуй ласково, вкладывая всю свою ненависть в эти слова, — ты просто не хочешь это признавать.

Хуа Ли отвёл учеников подальше от Вэймина и корчащейся в грязи Гуй Шуй. Он чувствовал, как в груди закипает тревога, но держал спину прямо, стараясь не выдавать волнения перед младшими. Они и так натерпелись за эту ночь. Господин Хуа остановился у старого, покосившегося забора, и обернулся к ученикам. Вэньянь и Цзяньминь стояли рядом, их лица были бледными, но не сломленными. Они смотрели на него с надеждой, которую он не мог разбить.

— Господин Хуа, — Вэньянь первым нарушил молчание, и хоть его голос дрожал, в нём всё равно чувствовалась настойчивость. — Скажите, о чём она говорила? Кажется, Гуй Шуй упомянула... глаза господина Ли. Что это значит?

— Это уловка, — тут же прервал его Хуа Ли, стараясь звучать уверенно. — Они всегда ищут любой способ отсрочить свою казнь. Гуй Шуй просто пытается запутать нас, посеять сомнение. Не дайте ей этого сделать.

— Но реакция господина Ли всё выдала, — вмешался Цзяньминь. Он был по-взрослому серьёзен, что было для него редкостью. — Прошу Вас, расскажите хотя бы что-то. Вы же знаете, как он нам дорог...

Хуа Ли стиснул зубы. Он почувствовал, как на миг его спокойствие пошатнулось, и он был вынужден сделать глубокий вдох, чтобы не выдать себя. Он поднял глаза к небу, словно ища поддержки у звёзд, которые всё ещё тускло мерцали сквозь тёмную пелену, и наконец, заговорил. Не спеша, с расстановкой, будто сам верил в то, что говорит.

— Вы правы, — сказал он, глядя с теплотой. — Глаза господина Ли... о них действительно ходят легенды. И хотя Гуй Шуй пыталась исказить правду, вы должны знать, как всё обстоит на самом деле.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и продолжил, уже более уверенно. — Говорят, что в древности, когда мир сотрясали твари, подобные той, что лежит сейчас у наших ног, на землю спустились небесные посланники. И у некоторых из них были глаза, похожие на те, что у господина Ли. Необычные, почти пугающие, но несущие в себе не проклятие, а благословение. Такие существа рождались не для того, чтобы сеять страх, а чтобы быть защитниками. Их глаза — это печать, которую оставляют на них небеса. Они видят то, что скрыто от других, и способны побеждать то, что обычному человеку не под силу.

Он перевёл взгляд на учеников, и в его голосе зазвучала твёрдость, которой он сам от себя не ожидал. — Вэймин не проклят. Он избран. И тот страх, который вы видели на его лице, — это не слабость. Это бремя, которое он несёт, чтобы защищать таких, как вы. Не позволяйте речам этой твари посеять в вас сомнение. Если бы её слова были правдой, разве стояли бы мы здесь, живы и вместе?

Он замолчал, давая им время переварить услышанное. Вэньянь переглянулся с Цзяньминем, и в их глазах появился огонек, который Хуа Ли так хотел увидеть. Они не знали, правда ли это, но очень хотели верить. Впрочем, они всегда беспрекословно доверяли своему императору. И если так говорит его друг, значит, это истинно верно.

— Спасибо, господин Хуа, — тихо сказал Гуан Вэньянь, и его голос уже не дрожал. — Мы будем помнить это.

Хуа Ли кивнул, чувствуя, как тяжесть на его плечах становится чуть легче. Он не знал, поверили ли они. Но знал, что сделал всё, чтобы защитить их. И, возможно, этого было достаточно.

— Вот и славно, а сейчас... — начал, было, господин Хуа, но слова застряли у него в горле, потому что в этот момент мир за его спиной взорвался.

Грохот был таким, что, казалось, он разорвёт небо. Земля содрогнулась, и под ногами побежали трещины, как жилы, проступающие на старой, уставшей от боли коже. Светлые волосы Хуа Ли мгновенно взметнулись вверх, их концы засветились неестественным серебряным светом, а его одежды с треском разлетелись в стороны, будто шёлковую ткань рвал невидимый ветер. Ударная волна прошла сквозь него, заставив на мгновение потерять равновесие, но он устоял, прикрывая лицо рукой и щурясь от ослепительной вспышки, которая разорвала сумерки.

Мужчина обернулся, и то, что он увидел, заставило его дыхание замереть. Там, где остался Вэймин, вырос столб света. Он поднимался к небу, огромный, ослепительный, точно живой. Его основание уходило в землю, в то место, где ещё минуту назад корчилась тварь, и из него, как из открытой раны, вырывался поток сияющих частиц. Внутри столба клубились тени, метались, выли, и тысячи голосов сливались в один оглушительный, пронзительный хор. Это были души. Те самые, которые Гуй Шуй поглощала веками и держала в себе, в своей чёрной, разлагающейся плоти.

Они поднимались из-под земли, одна за другой, и все были разными. Одни были бледными, почти прозрачными, как утренний туман, другие — яркими, вспыхивающими, как искры, готовые угаснуть. Они кружились вокруг столба света, как мотыльки вокруг пламени, и их движения были одновременно хаотичными и гармоничными, будто танец, который не видел никто из живущих. Их крики, то ли плач, то ли радость, то ли боль от долгожданного освобождения, — разносились по округе, и в них слышалась тоска, такая глубокая, что у Хуа Ли на мгновение перехватило дыхание.

Он видел, как некоторые души, поднявшись, замирали на мгновение, оглядываясь на мир, который они покинули. Умершие словно прощались с землёй, с деревьями, с тишиной, которая окутывала это место. А затем — взлетали, становясь всё светлее, пока не исчезали в вышине, оставляя за собой тонкий серебряный след, который таял в воздухе. Каждая такая душа оставляла тихое, почти невесомое эхо, и оно смешивалось с криками других, создавая мелодию, которая была одновременно пугающей и прекрасной. Это было похоже на прощание. На то, как мир отпускает своих детей, наконец, даруя им покой.

Но внизу, у основания столба, стоял Ли Вэймин. Он был неподвижен, как изваяние, и его фигура, окутанная светом, казалась почти нереальной. Его руки сжимали меч, и от него исходила такая сила, что даже на расстоянии Хуа Ли чувствовал её, как давление на грудь, как тяжесть, которая не давала дышать. Он стоял в центре этого урагана, принимая на себя всю боль, всю тяжесть освобождения. Его глаза горели тем же светом, что и столб, и в них не было ни капли страха, только странная, пугающая усталость, которая появляется во взгляде человека, который слишком много раз видел смерть.

Младшие адепты, стоящие рядом с Хуа Ли, вскрикнули от неожиданности. Вэньянь успел схватиться за руку наставника, а Цзяньминь вцепился в его плечо, чувствуя, как ветер сносит всё на своём пути. Они пригнулись, пряча лица от летящей пыли и мелких камней. Трава вырывалась из земли, деревья гнулись, их ветви ломались, словно спички, и только световой столб оставался непоколебимым, разрезая тьму и освещая всё вокруг своим тревожным сиянием.

— Господин Хуа! — крикнул Сюй Цзяньминь. Его голос был полон ужаса и восхищения одновременно. — Это... это он?!

— Он, — ответил Хуа Ли громче, чтобы его точно услышали. — Он начал казнь. И она уже не остановится.

Мужчина чувствовал, как его собственное дыхание сбивается, как внутри него борется желание броситься к другу и страх перед силой, которую тот сейчас высвободил. Он видел, как души продолжают вырываться на свободу, высвобождая все свои страдания. Это было жестокое, но необходимое освобождение. Вэймин стоял, не шевелясь, принимая на себя всю эту боль, всю эту тяжесть, всю ту тьму, которая копилась в этом месте веками.

Это длилось долго. Сложно сказать, сколько прошло времени: минуты, часы, вечность. С каждым мгновением, подчиняясь воле хозяина и его гневу, столб света становился всё шире, всё плотнее, всё более невыносимым для глаз. Он пульсировал, как живое сердце, и от него исходила такая сила, что Хуа Ли чувствовал, как воздух вокруг становится тяжелее, как земля под ногами начинает дышать в такт этому пульсу. Он отступал назад, укрывая собой младших, прижимая к себе, чтобы они не пострадали от этой бури. Его спина была прямой, но мужчина чувствовал, как внутри него нарастает тревога, как страх сжимает горло, когда он видит, что свет становится всё более агрессивным, всё более неконтролируемым.

Хуа Ли хотел уже вмешаться, шагнуть в этот хаос, найти Ли Вэймина и остановить, пока не стало слишком поздно, пока его друг не потерял рассудок. Но он не мог. Ученики остались бы без присмотра, и кто знает, что могло случиться с ними, если бы он бросил их одних. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и поднял глаза к небу, которое уже начинало мерцать, как старая, изношенная ткань.

— «Небесный порядок», — мысленно произнёс он, и его голос внутри звучал глухо, почти отчаянно. — «Дай ему силы не сломаться. Дай ему разум, чтобы он остался собой. Пусть он выйдет из этого таким же, каким был. Я прошу тебя...».

Он не знал, услышат ли его. Не знал, есть ли там кто-то, кто может ответить. Но он молился. Впервые за долгие годы, искренне, отчаянно, как молится ребёнок, когда теряет что-то самое важное. И когда последняя душа исчезла, когда визг стих и наступила тягучая тишина, столб дрогнул. А затем засиял ещё ярче, так, что Хуа Ли пришлось прикрыть глаза рукой. Он ударил в небо с такой силой, что воздух вокруг завибрировал, и Хуа Ли почувствовал, как его волосы снова взметнулись вверх, а одежды затрепетали от порывов ветра. Удары накатывали один за другим, и с каждым из них небо начинало трескаться, как старая, пересохшая глина. Тонкие линии разбегались от центра, становясь всё шире, всё глубже, пока, наконец, не превратились в огромную паутину, которая охватила весь небосвод.

А затем — ещё один удар. Сильнее, чем все предыдущие. И ненастоящее небо разлетелось на тысячу искр, с таким звуком, будто кто-то разбил хрустальный купол, сдерживавший этот мир веками. Искры осыпались на землю, как пепел, как первый снег, как слёзы, которые падают, когда уже не остаётся сил плакать. Они падали на лица людей, на их руки, на крыши домов, и каждая из них несла в себе свет, освобождение, конец той лжи, что держала это место в плену.

И вдруг стали видны привычные очертания. Деревня, которую они знали, которую помнили. Знакомые дома, кривые улицы, старые деревья, что росли у колодцев. Люди, которые стояли на порогах своих домов, подняв головы к небу, смотрели на этот золотой дождь и не могли поверить своим глазам.

Староста, седой и сгорбленный, стоял посреди улицы, и его руки, дрожащие, старческие, были протянуты вверх, к падающим искрам. Старик ловил их, как ловят первый снег, и его лицо, ещё недавно такое напряжённое, медленно разглаживалось, когда он чувствовал тепло, которое исходило от каждой золотой частицы.

Люди выходили из своих домов, и тоже тянули руки к небу. Они не понимали, что происходит. Жители деревни не знали, откуда взялся этот свет и почему он падает на них, но они чувствовали, что это — конец. Конец страха. Конец тьмы. Конец того, что они носили в себе все эти годы.

Тишина опустилась на деревню. Не та, тяжёлая и пугающая, которую они чувствовали раньше, а другая. Тишина, которая приходит после долгой бури. Тишина, которая пахнет свободой. И тогда Хуа Ли выдохнул, чувствуя, как его плечи опускаются, как напряжение, которое он держал всё это время, наконец отпускает разум.

Господин Хуа перевёл взгляд в сторону и увидел силуэт. Он стоял неподвижно, задрав голову к небу, которое всё ещё хранило отблески золотого дождя. Последние искры осыпались на его плечи, таяли на ткани дорогих одежд. Чёрные, как смоль, волосы развивались на ветру, а его ярко-синие одеяния переливались в тусклом свете.

Хуа Ли глянул на учеников. Их лица были бледными, но глаза горели. Они кивнули ему, и этого было достаточно. Он сделал шаг вперёд. Один, другой, а затем сорвался на бег, чувствуя, как ветер свистит в ушах, как сердце колотится где-то в горле. Мужчина успел как раз в тот момент, когда Ли Вэймин фактически упал назад: его ноги подкосились, плечи дрогнули, и он начал заваливаться, как дерево, которое подрубили у самого основания. Хуа Ли подхватил его под руки, чувствуя, как тяжело он наваливается на него, как его тело дрожит от напряжения. Он помог ему удержаться на ногах, и на мгновение их взгляды встретились. Глаза Вэймина всё ещё сияли тем странным, пугающим светом, который медленно затухал, уступая место привычной теплоте. Господин Ли выдохнул, повернув голову к другу, и его голос был хриплым, практически беззвучным.

— Шиди, мы справились, — прошептал он, и затем кашлянул, выплюнув сгусток крови на землю. Ли Вэймин посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула тень усталости, которую невозможно было скрыть. — Такими темпами человеческое тело не выдержит...

— Болван, — Хуа Ли нервно усмехнулся, чувствуя, как внутри него поднимается волна облегчения, смешанная с тревогой. — Зачем ты это сделал? Мы же должны были поговорить, придумать, как не допустить того, что случилось, а ты...

— Она сказала слишком много, — ответил Вэймин. — И мне этого было достаточно, чтобы оборвать её жизнь.

Мужчина замолчал. И в этом молчании Хуа Ли почувствовал что-то неладное. Ли Вэймин врал. Впервые за всё время их знакомства — врал. И Хуа Ли знал это. Это было видно по тому, как дрогнула его челюсть, как взгляд стал чуть более отстранённым, как он не смотрел ему в глаза. Он попросту не мог допустить, чтобы Хуа Ли узнал об их разговоре. Не мог позволить, чтобы он лично поговорил с Гуй Шуй. Никто не должен был знать о его тайне. Только вот... он и сам не понимал, что это за тайна. Он не знал или попросту не помнил, но чётко понимал: это должно остаться в секрете. Даже от самых близких. И если это просочится в мир, значит, совсем скоро дойдёт и до остальных. А он не мог этого допустить.

— И что она сказала?.. — Хуа Ли вздрогнул, чувствуя, как холод пробегает по его спине.

Господин Ли смотрел на него, и его лицо было непроницаемым. Но в глазах, всё ещё хранящих отблески света, промелькнула тень того, что он не мог сказать. — Дорогой друг, — сказал он почти шёпотом. В нём чувствовалась тяжесть, которую не могла скрыть никакая усталость. — На наш драгоценный мир, на наших подданных, действительно надвигается непоправимая беда. И смертей будут тысячи. А выживших — единицы. И не факт, что выжившими будем мы.

Он взял паузу, и в этой тишине Хуа Ли услышал, как его собственное сердце колотится где-то в груди. — Год кровавой жатвы повторится вновь, — Вэймин перевёл дыхание. — Или, как её называли в старых свитках, — «Цветение Багряного Предела». Время, когда земля перестаёт родить, когда реки текут не водой, а кровью, когда небо закрывается пеплом, а тени начинают жить своей жизнью. И это время близко. Ближе, чем мы думали.

Император замолчал, и его слова повисли в воздухе, как лезвие, занесённое над их головами. Господин Хуа смотрел на него, и понимал — это не было ложью. Это была правда. Та самая, которую он боялся услышать. Ли Вэймин не сказал ему всего. Но даже этого было достаточно, чтобы понять: они стоят на пороге чего-то, что может уничтожить всё. И Хуа Ли не знал, смогут ли они это остановить.

— «Цветение Багряного предела», — повторил Хуа Ли. — Не думал, что... застану его во время своего правления...

— Говорят, что когда-то давно, когда мир был молод, а Боги ещё ходили по земле, между небом и тьмой был заключён договор. Тьма согласилась не подниматься на поверхность, а небо обещало не вмешиваться в её дела. Но договор был хрупким. И каждые несколько столетий, когда звёзды вставали в определённый ряд, тьма поднималась. Не вся, но достаточно, чтобы напомнить о себе.

— Я слышал о таком, но...

Ли Вэймин перевёл взгляд на друга, и его голос стал тише, чтобы никто ни в коем случае не услышал. — В те годы, зерно, посеянное в почву, прорастало чёрным, и от него шёл такой смрад, что люди не могли дышать. Реки текли алым, и рыба, выловленная из них, была мертва, но её глаза продолжали двигаться, будто она всё ещё видела. И по ночам, когда гасли все огни, тени начинали жить своей жизнью. Они не нападали сразу. Сначала они просто стояли в углах и смотрели, но потом начинали шептать. Шёпот был таким тихим, что сначала его никто не замечал. Но те, кто слышал его слишком долго, сходили с ума. Они начинали видеть то, чего не было, и слышать голоса умерших, которые звали их за собой.

— Неужели на них не было управы?..

Ли Вэймин замолчал, чувствуя, как ветер холодит кожу. — В те годы люди звали своих Богов, но никто не отвечал. Тогда они начали приносить жертвы. Сначала — животных. Потом — друг друга. Они думали, что если прольют достаточно крови, то смогут утолить голод тьмы. И какое-то время это работало. Но тьма была ненасытна. Она хотела не просто крови, — она хотела страха. Она жаждала, чтобы люди боялись не её, а друг друга. И когда ужас поселился в их сердцах, тьма начала собирать урожай.

— Но почему никто не отвечал, Вэймин? Что происходило с небесными тронами в ту эпоху?..

Мужчина перевёл дыхание, не желая отвечать. — Говорят, что в ту ночь, когда Кровавая жатва достигла своего пика, небо стало красным. И именно в ту секунду люди заметили то, что никогда не должны были видеть: тени, которые они держали в себе, вышли наружу. Они не были чудовищами. Эти существа оказались точными копиями тех, кто их носил. Они смотрели на своих хозяев с такой ненавистью, что те падали на колени и умоляли о пощаде. Но спасения не было.

— Я уже слышал об этом. Только вот где...

Он замолчал, глядя на небо. — Ходят слухи, что в ту ночь выжили лишь те, кто смог отречься от своих теней. И это было самое страшное — отречься от части себя, чтобы остаться живым. Те, кто не смог этого сделать, исчезли. Не умерли — исчезли. Будто их никогда и не было. А те, кто отрёкся — лишились рассудка и души. И когда их век подошел к концу, бедняг смогли похоронить с честью, хоть и без ритуала «Переправы».

Хуа Ли сглотнул, чувствуя, как его руки становятся холодными. — И... это повторится?

Ли Вэймин перевел на него глаза. — Если верить Гуй Шуй, то да. И скоро.