Мой Бессмертный Господин

Глава 74

«В час, когда тишина стала громче криков, а проклятие впервые назвало своё имя»

Часть 1

В покоях императора царил полумрак. Тяжёлые шторы из парчи были задёрнуты настолько плотно, что даже солнечные лучи не решались протиснуться внутрь. Воздух пах вчерашним вином, жасминовым чаем и чем-то ещё смутно знакомым, кажется, жареным мясом, которое так и не доели.

На огромной резной кровати под балдахином из синего шёлка беспорядочно ворочалось одеяло. Из-под него торчала только растрёпанная макушка и одна босая пятка. Ли Вэймин спал лицом в подушку и, судя по всему, не планировал просыпаться в ближайшее время. Тишину нарушало лишь его тихое, размеренное сопение.

А затем в комнату бесшумно, как призрак, скользнула тень. Высокий молодой человек в дорожном светлом халате уже был полностью одет: волосы собраны в тугой пучок, сапоги начищены до зеркального блеска, пояс затянут так туго, будто он собрался в поход через всю империю. На его лице сияла та самая улыбка, из-за которой министры втайне ненавидели Хуа Ли, а служанки — украдкой вздыхали.

Он подошёл к кровати, скрестил руки на груди и несколько секунд просто смотрел на спящего друга с выражением глубочайшего удовольствия. Затем наклонился к самому уху и прошептал с интонацией смертельно обиженного человека. — Ваше величество, долго спать будете?

Никакой реакции. Ли Вэймин лишь шмыгнул носом и перевернулся на другой бок, утащив одеяло с собой. Хуа Ли приподнял бровь, подумал, и аккуратно, но настойчиво ткнул спящего в щеку указательным пальцем. Один раз, — тишина. Второй раз, — сопение на мгновение прервалось, но тут же возобновился с новой силой. Он хотел ткнуть его третий раз, но тут свершилось чудо: господин Ли открыл глаза. Сначала он увидел только смазанное пятно, затем — очертания лица. А потом его взгляд сфокусировался, и первое, что он осознал, — это широкая, почти до ушей, насмешливая улыбка и сияющие голубые глаза. Безжалостные. Весёлые. Абсолютно трезвые.

Рядом с ним на кровати, положив голову на руку и всем своим видом демонстрируя кощунственное спокойствие, лежал его вчерашний гость. Уже полностью собранный, причёсанный и готовый к отбытию. Он выглядел так, будто спал добрую половину дня, сделал зарядку, позавтракал и даже успел написать «ши цзи», пока Вэймин боролся с подушкой.

От неожиданности господин Ли вскрикнул. Он, что есть силы, дёрнулся назад, забыв, где находится, потерял равновесие и с глухим стуком рухнул с кровати на прохладный пол. Это было только начало. Летя вниз, он машинально зацепил руками стоящий на прикроватной тумбе кувшин с водой. Тот красиво описал дугу и вылил своё содержимое прямо на голову незадачливого императора. Вода была ледяной.

Ли Вэймин, мокрый с головы до ног, с прилипшей к лицу прядью волос и дикими глазами, напоминал сейчас не великого главу клана, а скорее всклокоченного кота, которого окатили из ведра.

— Ты... ты! — задохнулся он от возмущения, пытаясь одновременно встать и не поскользнуться на влажном полу. — Хуа Ли! Я тебя в порошок сотру! Как ты вообще пробрался в мои покои?!

Господин Хуа лишь спокойно поджал губы, и театрально взглянул на свои идеальные ногти. — Ваше величество, извольте уточнять формулировки. Я не «пробрался», не путайте. Я, как законопослушный гость, вежливо переночевал на той половине кровати, которую Вы мне любезно выделили вчера, — он сделал паузу и хитро прищурился. — А потом проснулся от того, что Вы храпели так, будто пытались перепилить мраморную колонну.

— Я не храплю! — выкрикнул Вэймин, хватаясь за голову. Кувшин, видимо, был не с водой, а с остатками вчерашнего рисового вина, и теперь от него пахло так, будто он провел ночь в бочке.

Такая реакция и растерянность на лице императора, вызвала у Хуа Ли настоящий приступ неконтролируемого смеха, от которого, казалось, даже стены содрогнулись. — Я... я сейчас... — простонал господин Хуа между приступами смеха, — сейчас упаду... Ты видел своё лицо?! Оно того стоило!

— Хватит говорить то, чего не было и быть не могло! Я не только не храплю... я ещё и...

— О, да Вы еще и отрицаете, Ваше величество? — Хуа Ли сложил руки на груди. — Час крысы. Вы кричите: «А теперь возьмем столицу штурмом, карпы в панике!». Я думал, началась война. А это вы с подушкой сражались.

Ли Вэймин наконец-то поднялся, злобно отряхивая рукава шелкового халата. Пол был залит, тюфяк промок, и его величество сейчас хотело только одного — убить близкого друга. — Я приказываю тебе забыть всё, что ты видел и слышал! — рявкнул он, тыча мокрым пальцем в сторону господина Хуа.

— Не могу, — вздохнул тот с притворной скорбью. — Я, к сожалению, ещё и записал. Вот тут, на обороте вчерашнего указа о налогах, который Вы неожиданно решили принять в час быка. Можете ознакомиться. Пункт первый: «Курица, иди сюда, я тебя покормлю, почему ты убегаешь?». Пункт второй: «Где моя вторая тапка, измена!..»

— Хуа Ли! — Вэймин схватил мокрую подушку и запустил её в наглеца. Тот ловко увернулся, но зацепился плечом за полог кровати и всё-таки шлепнулся прямо в лужу на полу, сбив при этом ночной горшок. Наступила звенящая тишина. Двое взрослых благородных мужа сидели в луже вина, смотрели друг на друга и вдруг одновременно расхохотались так громко, что за дверью испуганно звякнула алебардами стража.

— Ваше величество! С вами всё в порядке? — раздался взволнованный голос стражника за дверью.

— В полном! — сквозь смех крикнул Ли Вэймин. — Это я... реформу налоговую испытываю на себе. Уходите все! — он повернулся к Хуа Ли, который уже вытирал лицо рукавом халата. — Слушай, — сказал господин Ли уже спокойнее, но с подозрением. — Ты зачем разбудил меня так рано? Решил сам отправиться? Или просто хотел увидеть моё злобное лицо?

Хуа Ли расплылся в сияющей улыбке, от которой хотелось то ли аплодировать, то ли дать в глаз. — Ваше величество, проницательность — Ваше всё. Я хотел посмотреть на это глупое лицо, перекошенное от гнева, — он встал, отряхнулся и, не глядя на друга, добавил. — И предупредить: Вас внизу ждёт посол северного соседства. Уже час. А Вы, судя по вашей романтической позе на полу, не готовы.

Ли Вэймин замер, медленно переваривая информацию. — Посол?.. Час?.. — его голос сорвался на фальцет. — Ты иуда! Почему сразу не сказал?!

— А вы бы мне поверили? — господин Хуа уже стоял в дверях, поправляя воротник. — Вы бы подумали, что я шучу, и продолжили бы выяснять про храп. Так что, прошу любить и жаловать. Я буду ждать Вас во внутреннем дворе. Удачи с послом!

Он выскользнул за дверь, даже не хлопнув, оставляя мокрого, воняющего вином и абсолютно не выспавшегося императора одного посреди разгромленной спальни. — Я тебя убью, — прошептал Вэймин, глядя в потолок. — Не сегодня. Но однажды точно. Может, прямо на совете. Будешь знать, как будить меня в такую рань, — он поморщился от ноющей боли в голове. — Пора прекращать столько пить. Особенно в его присутствии. Я ведь, и не помню ничего... — а из коридора всё ещё доносился удаляющийся довольный смех.

Борясь с тяжёлым похмельем, Ли Вэймин выглянул в окно. Солнце только недавно появилось из-за горизонта. На траве ещё был лёгкий, стеклянный иней. Прохладный ветерок немного взбодрил его, после чего он собрался. Одежда была неброской. Ещё перед тем, как уйти в мир «нефритовой болезни», он решил для себя, что отправится в путь не с официальным визитом, а по-простому. В далёких провинциях империи Хайго не все знали его в лицо, поэтому скрыть личность будет не так сложно.

Собравшись, и испив чаю с маньтоу, император не спеша вышел на улицу. Мужчина специально не торопился, зная, что друг ждёт его на улице, и, как он надеялся, — мёрзнет.

Выйдя, он ухмыльнулся. — Что, не нравится ждать? — спросил господин Ли, с наслаждением вдыхая утренний морозный воздух. Голос ещё слегка сипел после вчерашнего, но ухмылка была красноречивой.

— Ты же знаешь... — Хуа Ли хмыкнул, нервно дёргая бровью. — Я ненавижу холод. Продрог весь, пока ты чаи распивал. По любому, ещё и не спешил специально!

Вэймин лениво потянулся, ничуть не тронутый этим трагическим монологом. — Ну, извини. Кто же знал, что ты такой ответственный. Мог бы и во дворце остаться, а не мёрзнуть, как побитая собака.

— Остаться? — друг округлил глаза и понизил голос до шипения. — Твоя стража меня чуть не проткнула копьями, когда я попытался! Я сказал: «Перед вами глава клана «Бушующий рассвет», Хуа Ли...», а они мне: «Ага, каждый второй так говорит. А ну пошёл отсюда, бродяга с наглыми глазами». Где ты их взял? Они даже не знают чинных господ в лицо!

Вэймин прыснул, но быстро сделал серьёзное лицо. — И правильно делают. А то ходят тут всякие... — он выразительно посмотрел на друга. — Я давно тебе говорил, чтобы ты одевался подобающе, когда покидаешь свои владения. Не удивительно, что тебя не узнают, ведь ты действительно выглядишь как...

Хуа Ли закатил глаза к небу, словно моля богов о терпении. — Хватит читать мне нотации! По утрам ты такой... сложный! Действительно, было плохой идеей тебя будить...

— Мы договорились пойти на рассвете. Ты пришел ко мне, когда ещё солнце не встало. К чему такая спешка?

— А ты не помнишь? Ты же хотел посетить Нижний город ещё до появления толпы гостей, и посмотреть на приготовления к фестивалю Первого дня весны. Вчера, будучи в «нефритовой радости», ты размахивал куриной ножкой и клялся, что проверишь каждый уголок, дабы в городе было безопасно. А потом...

— И? — Вэймин прищурился.

— И я, — Хуа Ли сделал паузу, драматично указав на себя, — будучи абсолютно трезвым, взял с тебя слово пойти туда и развлечься. Ты даже расписался. На салфетке. Кровью из прокушенного пальца.

— Я не... — начал было господин Ли, но посмотрел на свою руку. На указательном пальце красовался свежий укус. — Это ты меня укусил?!

— Ты сам сказал: «Ритуал есть ритуал!», — друг развёл руками с невиннейшим лицом. — Я не спорил. Ты был очень убедителен. И немного страшен.

Император империи Хайго, властелин миллионов подданных, победитель множества дуэлей и гроза всех придворных сплетников, несколько секунд просто стоял и хлопал глазами. — Я прикажу тебя закопать, — наконец сказал он спокойным, ледяным голосом. — Прямо здесь. Под этим инеем. Будешь удобрением для императорских хризантем.

— Будет что внукам рассказывать, — беззаботно отмахнулся друг и хлопнул Вэймина по плечу, едва не отправив того отдыхать. — Да ладно тебе, шучу. Кровь из пальца — это сливовый сок. Ты вчера был такой забавный, когда пил его из чашки и говорил, что это благородное вино. А цапнул ты себя по-настоящему. Только не смог прокусить кожу.

Ли Вэймин медленно выдохнул. Пар изо рта вылетел клубом, и мужчина на мгновение почувствовал себя драконом, готовым испепелить наглеца. — Хуа Ли, — сказал он вкрадчиво. — Скажи честно: тебе жить надоело?

Господин Хуа расплылся в сияющей улыбке, от которой утренний сумрак рассеялся сам собой. — Жить — нет. Скучать — надоело. А с тобой, Ваше драгоценное похмелье, не соскучишься. Ну что, идём на фестиваль? Или будем дальше любоваться рассветом и обсуждать мои недостатки?

Вэймин вздохнул, тяжело, протяжно, всем своим существом показывая, как он устал от этого мира и конкретно от этого человека. Потом зябко повёл плечами и кивнул в сторону городских ворот. — Идём. Но если я упаду в обморок от недостатка вина — понесёшь меня на себе. И петь будешь, вдобавок.

— Договорились, — друг уже шёл вперёд, даже не оборачиваясь. — «Яркая луна, тихий ветерок. Листья заслоняют оконную решётку. Мой маленький, засыпай скорей. Спи, в этом сне...». Подойдёт?

— Ты труп, — констатировал Вэймин, догоняя его.

Иней на траве уже начинал таять под первыми лучами солнца. Впереди был долгий путь, шумная ярмарка, неизбежная новая порция приключений, и эти двое, которые уже несколько десятков лет делали вид, что друг друга терпят.

Они пересекли границы Нижнего города, даже не заметив, как прошло время. Всю дорогу они о чём-то спорили, смеялись. Вэймин был немного напряжён, так как не предупредил никого из дворца о своём уходе. Он не знал, когда вернётся, и чувствовал, что Джиан будет очень злиться, если не обнаружит его у себя в покоях. Мужчина потом ему обязательно всё объяснит, а сейчас... он пытался понять, по какой причине захотел осмотреть Нижний город и оценить подготовку к фестивалю. Казалось, это был пьяный бред, но... в свете последних событий, может, в бессознательном состоянии он что-то почувствовал?

В этих мыслях Ли Вэймин поднял глаза и замер. Его друг — тоже. Как оказалось, эти опасения были... не напрасны? Городок выглядел слишком... тихо. Не было украшений к фестивалю, все лавки оказались закрыты и, по ощущениям, не собирались открываться. Вокруг стояло затишье и запустение. Ни привычной утренней суеты торговок с корзинами, ни криков зазывал, ни беготни ребятишек. Даже собаки не лаяли. Тишина давила на уши.

— Ты тоже это видишь? — напряжённо спросил господин Ли, не оборачиваясь. Его голос потерял всю утреннюю ленивую хрипотцу. — Что... что происходит? В это время года...

— Вижу, — тихо ответил Хуа Ли, и в его тоне впервые за всё утро не было ни капли насмешки. — Фестиваль Весны через три дня. А здесь... — он медленно повёл головой, оглядывая пустую улицу, — будто мор прошёл.

Вэймин сделал шаг вперёд. Подошва хрустнула по замёрзшей грязи, и этот звук показался оглушительным в мёртвой тишине. — Лавки закрыты, но не заколочены, — заметил он, прищурившись. — Словно люди просто... встали и ушли. Второпях.

— Или их заставили уйти, — добавил господин Хуа, и его голубые глаза, обычно сияющие озорством, потемнели.

Они переглянулись. — Ты ведь поэтому пришёл за мной сегодня утром? — вдруг спросил Ли Вэймин. Не спросил, скорее утвердил. — Не из-за ярмарки. Ты что-то знал?..

Хуа Ли помолчал. Потом криво усмехнулся. Именно так, когда человек пытается скрыть тревогу за привычной маской. — Ваше величество, Вы слишком проницательны для человека, который ещё мгновение назад пытался убить подушку.

— Хуа Ли.

— Ладно, — друг вздохнул и провёл рукой по лицу. — Вчера вечером, когда ты предался сну без сил, к тебе пришел человек. Он сказал, что... —Хуа Ли запнулся, подбирая слова, — что здесь творятся странные вещи. Третью неделю. Люди пропадают. Не все сразу, а по одному, по двое. Уходят из домов и не возвращаются. Власти молчат. Староста Нижнего города... исчез тоже.

Вэймин медленно выдохнул. Пар изо рта вырвался белым облаком и растворился в холодном воздухе. — И ты решил не докладывать? — спросил он ледяным тоном, от которого у придворных подкашивались колени. — Не по этой ли причине мы собирались отправиться в дальние провинции? По твоему мнению, мне не стоит знать о том, что... странные события добрались и до столичных городов? Но... почему я не знаю об этом?

— Я считал, что... стоило начинать оттуда, где впервые заметили эту аномалию и по цепочке идти сюда. Но вчера, когда алкоголь развязал язык, ты вдруг начал говорить про Лун-вана и о том, что на мир движется беда. А после, ты поставил меня перед фактом, что с утра мы отправляемся в Нижний город, — Хуа Ли скрестил руки на груди. — Ночью, пока ты спал, я проверил его и увидел... это. Фонари не горели, таверны были закрыты, пьянчуг не было видно на базарной площади. Я хотел рассказать об этом Джиану, но не смог его найти. Поэтому, мне нужно было, чтобы ты увидел это сам.

Вэймин хотел что-то ответить, но в этот момент откуда-то из переулка донёсся звук. Тихий. Скребущий. Будто что-то тяжёлое волокли по земле.

Оба замерли, не дыша. — Это не крыса...— прошептал Хуа Ли, и его рука непроизвольно потянулась к поясу, где обычно висел меч. Сегодня, как назло, он был без оружия. Они же собирались на фестиваль, а не на войну. Поэтому, господин Хуа решил взять его позже. И, как оказалось, прогадал.

— Нет, — так же тихо ответил Вэймин, вглядываясь в темноту между домами. — Не крыса.

— Давай зайдём вон в ту лавку, — кивнул господин Хуа на приоткрытую дверь гончарной мастерской. — Если кто-то есть — спросим. Если никого нет...

— Что? — Ли Вэймин поднял бровь.

— Тогда, Ваше величество, я официально заявляю: Ваше пьяное чутьё работает лучше, чем вся дворцовая разведка.

Несмотря на напряжение, император не сдержал короткого нервного смешка. — Запомню. Потом внесу тебя в ряды прислуги. На должность «главного нюхача».

— О, я согласен, — Хуа Ли уже крался к двери, двигаясь бесшумно, как кошка. — Лишь бы платили вином.

Они замерли у входа. Где-то внутри, за глиняными черепками и холодной золой очага, снова раздался тот же звук. Скреб. Шорох. И тихий, едва различимый стон. Ли Вэймин и Хуа Ли переглянулись ещё раз, и оба одновременно кивнули. Дальше они действовали без слов.

Дверь гончарной мастерской даже не скрипнула, будто сама тишина позволила им войти. Внутри пахло сырой глиной, холодным пеплом и чем-то ещё. Чем-то сладковатым, тяжёлым, будто под полом распускались цветы, которым не положено цвести зимой.

Свет с трудом пробивался сквозь запылённые окна из бычьей шкуры. В полумраке угадывались очертания гончарного круга, полок с заготовками, грубых горшков, брошенных в спешке. На одном из столов стояла недопитая чашка чая. На её поверхности застыла тонкая корочка льда.

— Хозяева ушли внезапно, — тихо сказал Хуа Ли, касаясь пальцем края чашки. — Но чай... чай замёрз только сегодня ночью. Значит, ушли они совсем недавно.

— Или их унесли, — поправил Вэймин, не отрывая взгляда от дальней стены.

Там, в углу, где тень сгущалась в непроглядную черноту, снова раздался скрежет и... стон. Не человеческий, и не звериный. Так могло бы скрести по дереву что-то, у чего нет пальцев, но есть отчаянное желание выбраться.

— Есть кто? — позвал Ли Вэймин, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Мы не причиним вреда.

Тишина. Слишком плотная. Слишком тяжёлая. Будто воздух в комнате превратился в вязкий холодный кисель с привкусом сырой глины на языке. А потом из темноты выкатился... болванчик. Обычный, необожжённый, с отпечатками детских пальцев. Он остановился у ног императора, мягко стукнувшись о сапог, и от этого звука по его спине пробежал холодок. Это нечто явно не могло выкатиться сюда самостоятельно. Значит, ему помогли?..

Господин Хуа резко обернулся к полкам. Истуканчики там стояли ровными рядами. Десятки. Сотни. Все одинаковые, серые, и к счастью, ни один не двигался. Но на каждом проступало пугающее лицо.

— Вэймин, — голос друга вдруг сел, превратился в сиплый шёпот, — посмотри на него.

Та самая фигурка, что прикатилась к его ногам, начала... меняться. На гладкой, сыроватой поверхности еле заметно выделялись линии, борозды, трещины, больше похожие на... естественные биологические черты. Маленькое, сморщенное лицо с закрытыми глазами проступало из глины, как труп из болотной трясины. Лицо младенца, вылепленное из того же материала, что и стены. Что и эта обволакивающая тишина. Что и страх, который сдавил горло.

Изваяние вздохнуло, им не показалось. Оно действительно вздохнуло всей своей округлой формой, будто внутри, в этой глиняной скорлупе, билось маленькое, отчаянное лёгкое.

— Это не глина, — прошептал Хуа Ли, и в его голубых глазах отразился не ужас. — Это кожа. Обработанная, высушенная... но кожа. Кажется... человеческая, Вэймин!

Ли Вэймин хотел отшатнуться, но не смог. Ноги не слушались, будто сквозь его подошву, прямо в промёрзлую землю, проросли многовековые корни. Казалось, сама комната вцепилась в него тысячей невидимых пальцев и не собиралась отпускать.

— Кто здесь? — крикнул он громче, и голос его ударился о низкий потолок, разбился эхом, но отклик не вернулся. Звук съели стены. — Именем императора, отзовись!

И тишина ответила. Нет, не тишина, — оно. Тонкий детский голос, но с хрипотцой старого, очень старого существа, вначале просто хихикнул, как заводная кукла, а потом слух начал различать слова. — А у нас нет императора, — пропело оно откуда-то сверху, с балок. — У нас только глина. И память. И очень... очень голодно.

Вэймин медленно, стараясь не делать резких движений, поднял голову. На балке сидела фигура. Не человек, а... силуэт. Она была слеплена из того же серого материала, что и фигурки на полках. Такая же мрачная, как и тьма по углам. Глаз у неё не было, только две глубокие впадины, влажные, блестящие, откуда сочился слабый, холодный свет. Так светятся гнилушки в лесу, или глаза мертвецов, когда они смотрят на живых.

— Кто ты? — выдохнул Хуа Ли, прикрывая собой Вэймина. Жест был машинальным, быстрым, и от этого ещё более ценным.

— Я? — фигура склонила голову набок. Кусок глины отвалился от её щеки, упал вниз, и влажно шлёпнулся на пол. Слишком влажно для сухой глины. — Я то, что осталось от тех, кого забыли. От тех, кто ушёл и не вернулся. От тех, кто пил из колодцев, которых не копали. От тех, кто... — она запнулась, и вдруг рассмеялась. Звук был похож на треск ломающейся посуды, или... на хруст костей под сапогом. — ...кто лежал в кроватях, где уже кто-то спал до них. Мы — отражения. Изнанка. Глина, которая помнит, какую ей хотели придать форму.

Глиняное тельце у ног Вэймина снова вздохнуло, и открыло глаза. Они были... человеческие, — карие, с расширенными зрачками. В них стояли слёзы — настоящие, живые слёзы, которые катились по иссушенным щекам, оставляя мокрые дорожки.

— Помогите, — прошептала кукла голосом ребёнка. — Мама ушла за водой и не вернулась. А я... я стал таким!..

У Ли Вэймина перехватило дыхание. Он смотрел в глаза глиняной фигурке. В эти человеческие, живые, отчаянные глаза, и не мог вымолвить ни слова.

Господин Хуа схватил его за рукав и резко дёрнул назад, к выходу. — Уходим. Сейчас же!

— Не получится, — спокойно сказала фигура на балке.

Её глиняные пальцы начали удлиняться, тянуться вниз, превращаясь в тонкие, острые ветви, или... в лапы? Или в то, чем она собиралась хватать? И с каждым новым движением комната становилась всё темнее. Свет из впадин глаз казался всё ярче. Холод — всё невыносимее.

— Вы пришли, увидели, и... теперь тоже стали частью глины. Разве вы не чувствуете? — её голос теперь звучал отовсюду: из стен, из пола, из собственной груди Вэймина. — Ваши ноги уже тяжелеют. Ваша кожа уже твердеет. Ещё немного, и вы станете прекрасными горшками. Или чашками. Или... — она спрыгнула вниз, приземлившись слишком тихо для такого тяжёлого тела, — ...или глиняными подделками. Такими же, как эти, — она кивнула на полки. Истуканчики смотрели на них пустыми глазницами. Смотрели, хотя у них не было глаз.

Вэймин почувствовал оцепенение. Оно начиналось от пяток и ползло вверх по ногам медленно, неумолимо, будто кто-то невидимый обматывал его глиняными бинтами. Слой за слоем, кожа немела, суставы теряли подвижность.

— Хуа Ли, — сказал он сквозь зубы. — У тебя есть огниво?

— Всегда, — друг уже шарил за пазухой. — Но глина не горит.

— Глина не горит, — согласился Вэймин, не сводя глаз с приближающейся фигуры. — А память — горит, особенно если напитать пламя божественной мощью. Подожги полку.

— Зачем?

— Сделай, что говорю! Разорви связь между куклами и этой... тварью!

Хуа Ли чиркнул кресалом. Искра упала на сухие стружки у ног, и в тот же миг огонь лизнул нижнюю полку. Он не стал осквернять память болванчиков обычным огнём. Пламя, вспыхнувшее в его ладони, было иным: не золотисто-красным, как у земных костров, а бело-голубым, почти прозрачным, с мерцающими по краям искрами, похожими на крошечные молнии. Это было не просто пламя. В нём жила божественная сила, та, что досталась ему по праву рождения и крови. Огонь, способный испепелить не только дерево и ткань, но и саму память, если бы господин Хуа того пожелал. Фигурки завизжали. Множество лиц на поверхности десятков изваяний открыли рты и закричали. Крик был нечеловеческим, он разрывал барабанные перепонки, заставлял кровь стучать в висках, а из носа Вэймина потекла тёплая струйка. Каждая подделка, соприкасаясь с этим божественным пламенем, растворялась, будто её и не было, оставляя после себя лишь лёгкий аромат ладана и тёплый пепел.

Фигура на мгновение замерла. Её безглазое лицо дёрнулось. Плечи пошли вверх. Она испугалась. — Что ты делаешь? — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучало нечто, похожее на ужас. — Ты их будишь! Не надо их будить! Они вспомнят! Они вспомнят, что они не подделки!

— Именно, — выдохнул Вэймин, чувствуя, как оцепенение отступает, сменяясь жаром пламени. — Они вспомнят.

Истуканчики катались по полу, сталкивались, трескались. Куклы падали с полок и разбивались вдребезги. Из трещин сочился не глиняный прах, а свет. Жёлтый, тёплый, живой. Свет, который был внутри каждого, кто когда-то был человеком, а потом стал просто вещью. Просто формой. Просто памятью, запертой в глине.

— Мы помним! — закричал один болванчик, лопаясь пополам. — Мы были людьми!

— Мы дышали!

— Мы любили!

— Мы пили чай по утрам!

— Меня звали Синь! — взорвалась подделка, и из её осколков вырвался образ старицы с клюкой. Она была прозрачной, как утренний туман, но с живыми, настоящими глазами. Она посмотрела на Вэймина. И улыбнулась. Печально, но благодарно. — Спасибо, — прошептала старуха. — Спасибо, что вспомнил... — и растаяла.

На мгновение в мастерской воцарилась тишина. А затем фигура завыла. Она начала распадаться. Кусок за куском, комок за комком. Её глиняное тело осыпалось на пол, смешиваясь с пеплом и осколками. Из разломов сочилась не глина, а кровь. Чёрная, густая, с запахом железа и забвения.

— Вы не имеете права, — прошептала она, тая. — Мы голодны. Мы всегда были голодны. Нас забыли...

— Забвение — не повод пожирать живых, — твёрдо сказал Вэймин, хотя ноги его всё ещё дрожали. — Император помнит всех. Даже тех, кто покинул нас.

И в этот миг прах на полу зашевелился. Серая пыль вдруг собралась в тонкую, почти невидимую нить, метнулась вверх и, раньше, чем господин Ли успел отшатнуться, вцепилась в его правую ногу чуть выше щиколотки. Хватка была ледяной. Пальцы, если их можно было назвать таковыми, сжались с силой, которой не должно быть у пригоршни пепла.

— Пусти! — крикнул Вэймин, пытаясь стряхнуть её, но нога будто приросла к полу.

Хуа Ли рванулся вперёд, занося ногу, чтобы ударить по серому сгустку, но та лишь рассмеялась, тем же трескучим, посудным смехом. — Не трать силы, мальчик, — прошептала фигура, заново рождаясь из праха. Не целиком, только лицо и одна рука, вцепившаяся в ногу императора. Её глиняные губы двигались медленно, с трудом, будто каждое слово давалось ей через боль. — Я уже не здесь. Я уже везде. Меня не ударить сапогом.

Она повернула пустые глазницы к Вэймину и вдруг... улыбнулась. Страшной улыбкой существа, которому уже нечего терять. — Ты думаешь, это был бунт? Запустение? Пропавшие люди? — прошептала она, и её голос стал ниже, глубже, будто говорила не одна она, а вся земля под ногами. — О, нет, светлейший. Это только начало. Капля. Одна-единственная капля в океане того, что грядёт.

Вэймин замер. Не от страха, а от холода, который пополз от её пальцев вверх по ноге, по позвоночнику, к самому сердцу. — Что ты знаешь? — спросил он тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Я знаю то, что ты уже чувствуешь, — ответила фигура. — Ты не спал последние ночи не потому, что пил. Ты просыпался от криков, которых никто не слышал. Ты смотрел в окно и видел тени, которых не было. Ты знаешь, Вэймин. Ты уже знаешь.

Он знал. Действительно знал. Те ночные кошмары, от которых он просыпался в холодном поту. Та тень у окна, которая исчезала, стоило повернуть голову. Тот запах, сладковатый, тяжёлый, который иногда появлялся в его спальне из ниоткуда и так же исчезал. Мир начал меняться. И он чувствовал это каждой клеткой своего тела задолго до того, как увидел пустые улицы Нижнего города и услышал слова покровителя.

— Ты будешь стоять на коленях среди пепла, — продолжала фигура, и её голос теперь звучал в самой его голове, минуя уши. — Ты будешь смотреть в лица тех, кого любишь, и не узнавать их. Они будут умирать. Один за другим. Медленно. Или быстро — как повезёт. А ты будешь смотреть. Потому что ты — бессмертный. Потому что ты — тот, кто остаётся. Это твоё проклятие.

— Замолчи! — крикнул Хуа Ли и попытался оторвать её руку от ноги друга, но пальцы проходили сквозь прах, как сквозь туман.

— Смерти, — прошептала фигура, не обращая на него внимания. — Страшные изменения. Люди, которые станут нелюдями. Друзья, которые станут врагами. Истины, которые рассыплются в прах, как я. И ты будешь знать, что не можешь это остановить. Ты будешь знать, что всё, что ты делаешь — лишь отсрочка, — в её пустых глазницах что-то блеснуло. Слеза? Или просто отблеск утреннего света?

— Ты...

— Расплата уже близко, — выдохнула она, и её пальцы сжались в последний раз, до хруста в суставах Вэймина. — Она дышит тебе в спину. Каждую секунду, каждый вдох. Оглянись и, может быть, увидишь её тень. Но ты не оглянешься, потому что боишься. Потому что знаешь: если увидишь, то уже не сможешь притворяться, что всё в порядке.

— Я никогда не притворялся, — тихо сказал Ли Вэймин, и в его голосе вдруг появилась сталь. — Я просто делал то, что должен. И буду делать дальше.

Фигура замерла. А потом рассмеялась, тихо, почти ласково. — Хороший мальчик, — прошептала она, тая. — Хороший император. Это ничего не изменит. Но... это красиво. Правда. Очень красиво. Как глиняная куколка, которая не знает, что она — человек.

Последние слова растворились в воздухе вместе с последними остатками праха. Рука исчезла. Холод отступил. Вэймин пошатнулся, и Хуа Ли едва успел подхватить его под локоть.

— Ты как? — спросил друг, вглядываясь в его лицо. — Что она тебе сказала? Я слышал только смех и обрывки, а потом... потом голос вдруг стал отдалённым, словно говорил не с нами двумя, а только с тобой. Я перестал разбирать слова.

Вэймин посмотрел на свою ногу. На штанине остались пять серых полос. Они не смывались и не стряхивались. — Она сказала правду, — ответил мужчина после долгой паузы. — Ту, которую я и так знал. Просто... вслух.

— И что за правда?..

Господин Ли поднял глаза. В них больше не было утренней сонной лени. Не было даже страха. Была только тяжёлая, холодная решимость человека, который только что услышал приговор, и отказался его принимать.

— Что это только начало, — тихо сказал он. — Что мир меняется, и я увижу смерть. Много смертей. И ничего не смогу с этим сделать.

Хуа Ли помолчал. Потом хлопнул друга по плечу, слишком сильно, почти больно. — Ну, — сказал он с вызовом, вновь надевая маску беспечного насмешника, — тогда нам хотя бы не будет скучно, Ваше величество. Да и с каких пор мы верим мелким сущностям, которые играют на эмоциях? Стареешь?

Вэймин невесело усмехнулся. — С тобой точно не будет скучно, — согласился он, но о вере в слова падшей души...промолчал.

Они вышли из мастерской. Солнце уже поднялось выше, иней почти растаял, но мир вокруг казался другим. Будто они переступили не порог гончарной лавки, а границу между тем, что было, и тем, что только начинается. Где-то далеко, за крышами Нижнего города, взметнулась стая ворон. Они кружили над одним местом, чёрными листьями на сером небе. Господин Ли посмотрел на них и подумал: «Расплата дышит в спину». Он не оглянулся.

Господин Ли шёл молча. Хуа Ли не пытался нарушить тишину. Это был редкий дар, которым тот пользовался только в самых серьёзных случаях. Их сапоги мерно стучали по замёрзшей земле, и этот звук казался Вэймину единственной реальной вещью в мире, который вдруг пошёл трещинами. Он бы... никогда не подумал, что столкнётся с чем-то подобным. Никогда.

Император большую часть жизни находился во дворце, за толстыми стенами, за тремя рядами стражи, за сотнями ритуалов и правил. Он справлялся со всеми невзгодами и проблемами, побеждал в битвах, вёл за собой армию, чтобы отстоять покой мирного населения. Правитель делал все возможное, но то, что происходил сейчас...почему так внезапно? Ли Вэймин перебирал в голове последние недели, месяцы. Фестивали сменяли друг друга, послы приезжали и уезжали, советники спорили о налогах. Всё шло как обычно. Никто не докладывал о странностях в империи. Никто не шептал о пропавших людях. Никто не поднимал тревогу.

Или... может, это началось задолго до этого дня, но он ничего не замечал? Мысль обожгла холодом похлеще утреннего инея. Вэймин попытался вспомнить: когда в последний раз он сам, не через доклады, не через чиновников, разговаривал с простым человеком? Когда в последний раз ходил по улицам столицы не как император, а просто... как человек? Месяц? Два? Год?

Стыд поднялся к горлу, горький и едкий. Он — Хранитель водных врат. Он должен знать всё, что происходит в его землях. А он не знал. Он пил вино, смеялся с Джианом и Хуа Ли, подписывал указы, скучающе глядя в потолок, и думал, что... делает все верно?

А где-то внизу, за стенами дворца, люди проживали страшные моменты своей жизни.

А может, кто-то мешал ему это сделать? Ведь не мог же он быть, настолько слеп. Господин Ли остановился.

— Вэймин? — Хуа Ли обернулся, настороженно глядя на друга.

— Подожди, — сказал тот, прикрыв глаза.

В голове пронеслась вереница лиц: советники, старшие ученики, наставники, командир стражи. Кто из них мог знать? Кто из них мог скрывать? Или не скрывать, а просто... не замечать? Как и он сам?

— Вэймин, — снова позвал господин Хуа, уже тревожнее.

— Я слышу, — он открыл глаза и посмотрел на дорогу, ведущую к дворцу. Там, на вершине холма, золотились крыши, сверкали флаги, маршировала стража. Всё было красиво. Всё было правильно. Всё было... фальшиво. Мужчина вдруг остро, почти физически понял: стены дворца были не для защиты от врагов. Они были для защиты от правды.

— Или кто-то мешал мне это сделать? — повторил он вслух, не столько спрашивая, сколько утверждая.

— Что ты сказал? — Хуа Ли подошёл ближе, заглянул ему в лицо.

Вэймин посмотрел на друга, в эти сияющие голубые глаза, которые умели и насмехаться, и тревожиться, и смотреть в самую суть. — Я думаю, — медленно сказал он, — что мы сегодня случайно наткнулись на то, что кто-то очень старательно прятал. Не один день. Не один месяц. Возможно, годами.

Хуа Ли присвистнул. — И ты думаешь, это кто-то из дворца?

— Я не знаю, — честно ответил Ли Вэймин. — Но я намерен выяснить. Даже если для этого придётся перерыть весь дворец снизу доверху. Даже если... — он запнулся, — даже если окажется, что этот кто-то стоит прямо рядом со мной.

Господин Хуа не обиделся. Он понял. — Тогда, Ваше величество, — сказал Хуа Ли тихо, — Вам понадобится тот, кому вы верите абсолютно. И тот, кого никто не заподозрит.

— И кто же это?

— Я, — Хуа Ли усмехнулся, но глаза его оставались серьёзными. — Потому что все знают, что мы с Вами беспрекословно доверяем друг другу. А ещё Джиан, Ваш верный страж. Он готов отдать жизнь за благополучие императора. Думаю, ему тоже стоит знать. А что до других... давай попробуем пока сохранить все в секрете от обеспокоенных человеческих душ и острого слуха Гуожи.

Вэймин посмотрел на него долгим взглядом. — Ты прав, — наконец сказал он. — Ты часто ведешь себя как дурак. Никто, в том числе и я, не поверит, что ты способен строить козни за спиной. Хотя, недооценивать тебя тоже не стоит.

— Спасибо за лестную характеристику, — Хуа Ли поклонился с издевательской грацией. — Прямо в сердце.

Вэймин почти улыбнулся. Почти. Мысли всё ещё роились, как те вороны над Нижним городом. Но теперь в них появилась одна, самая важная, — та, что перекрывала все остальные: «Это только начало. Но и я — не тот, кем был вчера».