шесть шрамов на душе

Шесть шрамов на душе
Пришло время действовать вместе

      — Вернуть доброе имя? — удивленно переспросил Адриан. Он давно свыкся с мыслью, что никто во всей Франции больше не назовет его героем, но то, с какой уверенностью Маринетт произносила эти слова, давало ему надежду. Неужели он снова сможет защищать Париж вместе со своей Леди?

      — А ведь это решило бы многие наши проблемы, — задумался Натаниэль. Если Кота Нуара перестанут считать злодеем, то у тех, кто ратует за принятие закона о принудительном раскрытии личностей героев, будет меньше сторонников, внимание прессы к Маринетт перестанет быть негативным, а потом и вовсе утихнет. Но единственный приходивший на ум способ очистить репутацию Кота — рассказать правду о случившемся шесть лет назад, а это могло сделать ситуацию только хуже. Мало того, что глупое самопожертвование Адриана обесценится, а желающие отомстить сыну предыдущего Бражника станут реальной угрозой, так ведь придется придумывать убедительную причину сокрытия правды, потому что в настоящую без раскрытия личности Кота вряд ли кто-нибудь поверит. Снимать же маску с Адриана ни в коем случае нельзя, и Маринетт как никто должна была понимать это. — Только… — Куртцберг вопросительно посмотрел на подругу, — ты уверена, что твой план не создаст новые?

      — Уверена, — кивнула она с решимостью, присущей ее геройской ипостаси. — Но я не хочу, чтобы эта уверенность затуманила мой разум, — закусив губу, добавила Маринетт. В прошлом она не раз допускала одну и ту же ошибку, когда бросалась действовать, не посоветовавшись ни с верным напарником, ни с близкими друзьями. На сей раз этого не произойдет. — Надеюсь, вместе мы справимся.

      — Даже не сомневайся в этом, подруга, — широко улыбнулась Алья, а Хлоя тихо фыркнула, всем своим видом выражая, что если в дело вступает она, то ни о каком провале не может быть и речи.
      О том, как очистить имя напарника, не раскрывая всей правды о случившемся шесть лет назад, Маринетт не переставая думала с того самого дня, как Нуар объявил себя злодеем.

      Соврать, будто его захватила акума? Ведь акуманизированный не контролирует свои действия, а значит, никакой за них ответственности не несет… Но тогда возникнет резонный вопрос, почему герои сразу не сказали всю правду. Да и если история Кота объясняла, почему Бражник не насылает на город злодеев, то в данном случае Маринетт не могла придумать убедительную причину, по которой Хищный Моль мог бы отойти от дел. Версия о том, что после заражения героя Бражник потерял свою силу, казалась притянутой за хвост, а объявлять, что они победили злодея, было поздно: после выдумки Кота вряд ли бы в это поверили без доказательств.

      Выставить все так, словно убил Габриеля Агреста и рассказал лживую историю не Кот Нуар, а очередной Двойник? Это можно бы было сделать, если бы Маринетт нашла его сразу, чтобы настоящий герой опроверг слова «копии», но и тогда им пришлось бы искать оправдание пропавшему Бражнику. Да и согласился бы подтвердить эту версию Адриан, в то время Маринетт знать не могла, считая, что он вправе ненавидеть Нуара за убийство отца.

      Нужно было что-то, что могло бы объяснить и смерть Габриеля Агреста, и шрамы на лице Адриана, и то, что Нуар объявил себя злодеем, и то, что Бражник отошел от дел. Сколько бы Маринетт ни искала выход, она не могла придумать версию, дающую правдоподобный ответ на все четыре вопроса.

      Ровно до тех пор, пока на пороге съемной квартиры не появился взволнованный Жан Дефо.

      Маринетт не собиралась отвечать на сыпавшиеся из его уст вопросы, не желала даже разговаривать с человеком, упрекавшим ее в том, что она являлась фанаткой злодея и напрасно блюла чистоту его памятника. Она потребовала, чтобы Дефо либо назвал вескую причину для продолжения разговора, либо покинул ее квартиру.

      И он назвал.

      С тех пор, как им завладела бабочка Бражника, а Кот Нуар его спас, Жан Дефо восхищался хвостатым героем, отчего долгое время не мог поверить в то, что тот предал Ледибаг и перешел на сторону зла. Но когда со всех сторон твердят о том, что Кот опасный преступник, невольно начинаешь вторить толпе, не имея доказательств обратного. И если сначала Дефо ждал, что Ледибаг опровергнет заявление напарника и Кот Нуар вернется на пост героя Парижа, сказав, что все произошедшее — подстроенная Бражником ложь, то постепенно он почти полностью утратил эту надежду. Верный фанат чувствовал себя преданным своим кумиром.

      А потом ему доверили вопросы благоустройства муниципалитета, и по долгу службы Дефо столкнулся с Маринетт Дюпен-Чен. Эта девушка не утратила веру в героя, несмотря на все, что говорили о нем с экранов телевидения. Она напоминала ему самого себя, и Жан искренне сочувствовал ей, понимая, что когда-нибудь и она больше не сможет противиться общественному мнению. И раз уж это однажды произойдет, то лучше раньше, чем позже. Чтобы боль от предательства не была так сильна.

      Дефо считал своим долгом открыть Маринетт глаза на правду и помочь ей справиться с этим. Он пытался убедить ее в том, что считать Нуара героем бессмысленно, что раз за разом оттирать от непристойных надписей его памятник глупо, но она вопреки всему продолжала стоять на своем. И в глубине души Жан Дефо восхищался ею, а в сердце зарождалась крохотная искра надежды на то, что права окажется Маринетт, а не он.

      Поэтому увидев ее с опальным героем, он не мог сидеть сложа руки. Адрес Дефо знал отлично — несколько раз, когда она допоздна отчищала памятник, он тайком провожал ее до дома. Оказавшись на пороге ее съемной квартиры, он тараторил так быстро, что Маринетт не то что отвечать, осмысливать услышанное не успевала.

      Общалась ли она с Котом Нуаром? Не причинил ли он ей вреда? Кот действительно спас ее? Неужели он и вправду герой? Но почему тогда назвал себя злодеем? И почему Ледибаг не опровергла его слова? Во всем этом был смысл? Им нужно было, чтобы люди считали Нуара преступником? Это было сделано для того, чтобы втереться в доверие к Бражнику?

      Втереться в доверие к Бражнику.

      Это звучало слишком нелепо, но почему-то слова Дефо не хотели выходить у Маринетт из головы. Они накладывались на версию с акуманизацией Нуара, объясняющую, почему Кот убил Габриеля и ранил Адриана, и давали ответ на вопрос, почему он, оставаясь героем, назвал себя злом. И Бражник вовсе не исчез — затаился.

      Затишье перед бурей. Двойной агент. Словно в старых добрых боевиках.

      Абсурдно, но и «исповедь» Нуара была абсурдной, однако парижане поверили в его выдумку. Пытаться убедить людей в том, что Кот — герой, рассказав новую историю, бессмысленно: останутся те, кто усомнится в ней. А значит, героям предстояло устроить грандиозное шоу, чтобы каждый француз своими глазами увидел новую правду.

      — Единственное, меня беспокоит, что… — поделившись своим планом, сказала Маринетт, — что ты все равно… — слова застряли в горле, и она отвела взгляд в сторону, не в силах закончить фразу. Кот Нуар «перешел» на сторону Бражника после того, как его захватила черная бабочка, следовательно, даже после того, как репутация героя будет восстановлена, кровь Габриеля Агреста останется на его руках.

      — Отца это не вернет, — вздохнул Адриан, все еще лежавший на коленях своей Принцессы. — А все остальное неважно. Я ведь правда его убил.

      Маринетт тихо кивнула, перебирая пальцами пряди возлюбленного. Да, Габриеля Агреста убил Кот Нуар, но именно он больше всех страдал от того, что сделал, и ей не хотелось, чтобы он продолжал слышать злобное «убийца» в свой адрес. Тот факт, что акуманизированный не способен управлять своими действиями, освобождал от ответственности — лет восемь назад такую поправку даже внесли в Уголовный Кодекс (и просто чудо, что до сих пор не убрали!), но от упреков общественности он не избавлял. Маринетт верила, что большинство людей изменит свое отношение к Нуару, вновь станут считать его героем, но также знала, что останутся и те, кто не сможет простить защитнику Парижа обагренные кровью Габриеля Агреста лапы. Они будут обвинять Нуара в том, что он не справился со своими обязанностями, раз позволил захватить себя бабочкой и убил. Но самое противное, они будут делать так не потому, что сочувствуют погибшему модельеру или его сыну, а потому что привыкли обвинять.

      — К тому же для меня важнее быть героем в твоих глазах, моя Леди, — мягко произнес Адриан, поймав руку любимой и поцеловав тыльную сторону ладони.

      — Не хочу прерывать вашу идиллию, — перебил Натаниэль, — но я не уверен, что у нас получится сделать то, что ты задумала. Я не могу акуманизировать сразу нескольких человек, а если кого-нибудь захвачу, то не смогу управлять облаком бабочек.

      — Но ведь мой отец это делал, — нахмурился Адриан, вспомнив, как тысячи бабочек образовали очертания головы Бражника в день их первой битвы.

      — У твоего отца не была повреждена брошь, — вздохнул Куртцберг. — Энергии Нууру на все не хватит.

      — А если, — Хлоя, сидевшая на коленях у Натаниэля, посмотрела на пятерку квами, оживленно обсуждающих что-то на подоконнике, — я снова сыграю акуманизированную? Вы ведь не думаете сомневаться в моем актерском таланте? — фыркнула она.

      — Остальное же создаст своими иллюзиями Алья, — с затаенной надеждой произнесла Маринетт.

      — Я тоже могу управлять только одной, — грустно вздохнула та. — Еще одного не хватает.

      — А ведь в шкатулке был еще браслет, — вспомнила Хлоя, повернув голову так, чтобы посмотреть на Натаниэля. — Мотылечек, может быть, пополним ряды героев ради такого события?

      — Браслет Черепахи может принадлежать только Хранителю, — обреченно сообщил он, — а я уже являюсь владельцем броши Мотылька. Вот если бы у нас был Камень Павлина… Но он пропал много лет назад.

      Услышав это, Адриан неожиданно оживился. Резко сев (тем самым заставив Маринетт удивленно ойкнуть), он окинул взглядом всех присутствующих и, по-кошачьи хитро ухмыльнувшись, торжественно произнес:

      — Считайте, что эта проблема уже решена.
      — Какого черта, Агрест? — Натаниэль пылал нескрываемой яростью. — Мало того, что он все это время был у тебя, так ты еще и отдал его Сабрине? Кто из нас двоих Хранитель, акума тебя дери?!

      — Я не сделал Сабрину новым героем, — совершенно спокойным тоном возразил Адриан. — Я всего лишь попросил ее подержать коробочку с Камнем некоторое время у себя, а потом отдать ее Маринетт. Ты, между прочим, с серьгами так же поступил.

      Алья, с любопытством наблюдавшая за вспылившим художником (весьма необычное для тихони-Куртцберга поведение), перевела на него взгляд, а Хлоя, решившаяся держаться в стороне от спора своего парня и ближайшего друга (до тех пор, пока этот спор ее не касался) с интересом изучала собственный маникюр. В любом случае, если потребуется, все девушки были готовы сказать свое «оба хороши».

      — Тогда была экстренная ситуация, — не унимался Нат. — Меня должны были арестовать с минуты на минуту, и…

      — Я тоже был готов к тому, что после конференции меня арестуют, — пожал плечами Агрест, в ответ на что Натаниэль лишь раздраженно фыркнул.

      А вот Маринетт фраза Адриана заставила напрячься.

      — Котенок, — сжав кулачки, сказала она, — ты о чем?

      Адриан вмиг побледнел и нервно сглотнул, в то время как взгляды всех присутствовавших были устремлены на него, и даже квами на подоконнике подозрительно затихли.

      — Принцесса, не волнуйся, — Адриан судорожно замахал руками, пытаясь показать, что ничего важного не умалчивает. О том, что он чуть было не созвал пресс-конференцию и не раскрыл свою личность всему Парижу, Маринетт никто не рассказывал, и Адриан очень надеялся, что она об этом так и не узнает. Ведь этим необдуманным поступком он чуть не разрушил их счастливое будущее. — Все хорошо, ничего не произошло, тебе не о чем беспокоиться.

      — Котенок, вчера ты пообещал, что будешь мне все рассказывать, — угрожающе-ласково напомнила Маринетт.

      — А ты обещала, что всегда будешь на моей стороне, — уцепился за ниточку надежды Адриан, вот только Принцесса все еще смотрела на него, ожидая ответа. Она открыла было рот, но прежде, чем успела хоть что-либо сказать своему глупому Коту, помощь пришла с неожиданной стороны.

      — Маринетт, там правда ничего серьезного, — почесав затылок, произнес Куртцберг, додумав про себя «не успело произойти». — Сладкая, — улыбнулся он Хлое, — звони Сабрине, пусть несет сюда сувенир от Агреста.
      Сабрина согласилась помочь практически без раздумий, особенно когда узнала, что Хлоя тоже не будет сидеть в стороне. Когда герои раскрыли перед ней свои личности, Ренкомпри долго благодарила Маринетт за то, что та делала для Парижа, но еще дольше извинялась перед Адрианом, которого три с лишним года считала злодеем. И лишь о двух вещах она попросила: разрешения погладить каждого квами и на сей раз не стирать ей память, если это возможно. Малыши были только рады тому, что им не нужно прятаться еще перед одним героем, Хлоя же, усмехнувшись, сказала, что не позволит Сабрине забыть.

      А уже следующим вечером Кот Нуар перестал зваться злом.

      Трансляция каждого канала была прервана экстренным выпуском новостей. Со всех экранов, по всем радиостанциям вещали о том, что Кот Нуар вместе с некой злодейкой в синем платье громит Лувр и уничтожает бесценные экспонаты. Самые смелые очевидцы, не разбежавшиеся при виде Кота и его новой напарницы, транслировали происходящее в интернет. Ледибаг опаздывала, а может, и вовсе не собиралась приходить после того, как начальник полиции выписал ордер на арест героини, отказавшейся явиться для допроса.

      Весь Париж от мала до велика наблюдал за происходящим.

      Синяя Птица кидала дротики-перья, и стоило тем пригвоздить тень человека к полу, как тот лишался возможности пошевелиться. Полиция была бессильна, охранная система бесполезна, и ничто не мешало Коту, аккуратно проводя когтем вдоль рамы, извлекать бесценные картины.

      С каждой минутой, на которую опаздывали герои, в сети появлялось все больше постов о том, что прав был Руссо, утверждая, что Ледибаг в сговоре с бывшим напарником. Сам журналист на удивление молчал, но и без него нашлись те, кто назвал сообщницу Кота акуманизированной злодейкой.

      Марионетка Бражника грабила Лувр.

      Ледибаг врала. Никакого нового Мотылька не было. Он просто снова взялся за старое.

      Париж утратил веру в героев.

      Но стоило надежде погаснуть, как она засияла вновь, вспыхнув красной стрелой между высоких крыш. Ледибаг приземлилась у входа в Лувр, чтобы дать врагам бой, а через десять секунд рядом с ней стояла облаченная в черно-желтый костюм временная напарница.

      «Акуманизированных двое?!» — раздавалось со всех экранов. «Как такое может быть?!» — гласил каждый второй пост в интернете.

      А с вертолета, зависшего над Эйфелевой башней поступали кадры о том, что Бражников тоже два.

      Три героя. Три злодея. Три битвы.

      Ледибаг сражалась против злодейки в синем, которая назвала себя Леди Паон. Пчела беспомощно уворачивалась от атак Кота Нуара, который был заметно сильнее марионетки нового Бражника. Два кукловода тем временем на шпагах сражались на верхней площадке Эйфелевой башни.

      Первым пал рыжеволосый Мотылек.

      Злодей выбил шпагу у него из рук и, приставив свою к шее героя, заставил его опуститься на колени. Мужчина взмахнул рукой, и облако бабочек слетелось к башне, образовав очертания его скрытого маской лица.

      Совсем как десять лет назад, когда Париж впервые столкнулся с атакой злодея.

      — Твое время вышло, Ледибаг, — со всех сторон раздавался мужской голос в такт артикуляции созданных мотыльками губ. — Сдайся и отдай мне свой Камень Чудес. Ты не сможешь в одиночку защитить этот город.

      Фигура из бабочек рассыпалась на тысячи мотыльков, часть из которых тотчас же окружила рыжеволосого Бражника, который, обессилев, потерял сознание.