Глава 49
Я никогда не любила плавать. А сейчас, стоя по самую грудь в воде, чувствую всеми фибрами души сковывающий осенний холод. Меня до ужаса тянет обратно на сушу, но я жестко обрываю это желание на корню.
Идти становится тяжело. Я сопротивляюсь потоку озерной воды, что тормозит тело, и упрямо погружаюсь вниз. Сердце перехватывает, оно галопом стучит внутри. Я резко выныриваю и делаю жадный вдох. Легкие сводит в спазме, а страх тут же обжигает похолодевшее лицо
В голове на удивление пусто. Чувства стали первородными, скорее дикими, нежели осознанными. Я ощущала и ярость, и страх, и необычайную легкость, предшествующую освобождению. Я терялась в мириадах нахлынувших эмоций.
Еще один жадный вдох и погружение. Секунды растягиваются пылающими болями в груди. Я жмурюсь что есть силы. Сжимаю кулаки. Резко выдыхаю, пуская пузыри воздуха. Тело опускается на дно.
Но сознание не слушается. Против воли оно вынуждает руки и ноги барахтаться, я вновь всплываю.
Ледяная вода стекает по лицу, я резко открываю глаза и щурюсь от жжения. Пальцы на руках и ногах превратились в ледышки, платье напиталось влагой настолько, что по тяжести не уступило бы целому камню.
Либо сейчас сама, либо это сделает Стефано Фарнезе.
Эта мысль отрезвляет, и я, несмотря на ужас, сковавший все тело, делаю последнюю попытку.
Я убеждаю себя в правильности решения. Упрямо повторяю, что поступаю верно. Но как смерть может быть правильной?..
Не набирая в грудь воздуха, резко опускаюсь вниз. Тут же жадно глотаю воду легкими и едва не кричу от раздирающей боли. Лишь вода вокруг сдерживает дикий вопль.
Неожиданная легкость медленно растекается по телу.
Я чувствую, как руки ослабевают и поддаются давлению, тело постепенно опускается на дно.
Сознание теряется в озерной мгле. Мои глаза, до этого широко открытые, медленно закрываются, а вместе с темнотой приходит и спасительное спокойствие.
Я расслабляюсь, чувствуя, как уходит тревога, как расслабляется вечно напряженное тело, и голова наполняется спасительной легкостью.
Если это и есть конец, то он до ужаса приятный...
Чьи-то руки вдруг смыкаются у меня на плечах. Чужие пальцы сжимают кожу до синяков. Резкий толчок вверх.
Нет-нет-нет-нет! Только не это!
Я прихожу в себя, словно выныриваю из глубоких вод собственного разума. Поверхность все ближе и ближе, ровно как и страх за свою жизнь. Тревога, только отступившая, неумолимо возвращается вновь. Она всплывает из самых глубин озера вслед за мной.
«Пожалуйста...» — молю сама не знаю о чем, не зная, кого.
Но Фортуна неумолима. Чужие сильные руки вырывают мое тело из спасительных объятий Морфея.
— Глупая смертная девка! – рычащий голос Стефано Фарнезе меня обезоруживает.
Несмотря на то, что мгновение назад я стояла на невидимой границе жизни и смерти, я узнала его властный глубокий тембр моментально.
— Какого черта ты творишь?
Стефано тряс меня и сам стоял по пояс в воде. Он приложил к моей груди руку, и жгучая боль, раздирающая легкие, тут же ушла.
Я закашляла, задыхаясь. Изо рта сильным потоком полилась холодная вода. В миг спасительный кислород стал ядом, от которого внутри все сгорало.
Я проморгалась, прежде чем водная пелена спала с глаз и мне удалось рассмотреть мужчину перед собой.
Стефано Фарнезе стоял напротив, злобно хмурясь. Мне пришлось закинуть голову, чтобы рассмотреть хищный блеск в темных, почти черных глазах. Его волосы намокли и растрепались, широкая челюсть была сжата до побелевших желваков.
Белая рубашка тесно облепила взмокшее сильное тело, рельеф мускулов и мышц которого просматривался так, словно мужчина оказался обнажен.
Руки Стефано с закатанными рукавами рубашки все еще продолжали держать меня. Но я и сама уже крепко стояла на песочной почве озера, поэтому попыталась вырваться.
— Отпусти меня, — тихий голос осип, и с моих посиневших губ сорвалась скорее жалкая просьба, нежели приказ.
Руки Стефано продолжали сжимать мои плечи до синяков.
— Чтобы ты снова попыталась утопиться? — мужчина криво усмехнулся. — Избавь меня от этого жалкого зрелища
— Лучше я сделаю все сама, нежели кто-то другой.
Я не стала называть имени Стефано, но мы оба поняли, что говорила я именно о нем.
— Твоя непосредственная человеческая гордость умилительна. Неужели ты действительно предпочтешь смерть моей помощи?
— Да.
Стефано невесело усмехнулся. Он тряхнул меня еще раз, будто пытаясь скинуть наваждение.
— Ты бы очень пожалела, если бы у тебя это получилось.
— Мертвые не испытывают сожалений.
— Ты бы не умерла.
Я оказалась сбита столку. Нахмурившись, опустила глаза и всмотрелась в неспокойную воду вокруг наших тел. Стефано же продолжил.
— Думаешь, ты первая такая умная? И до тебя были слишком самоуверенные горничные, решившие, что могут обхитрить проклятье.
Меня колотило от холода. Я едва сдерживалась, чтобы не затрястись в чужих руках. Вот только я не знала, отчего меня знобит больше. От ледяной воды озера и холодной ночи или от бесстрастных, но таких страшных речей Фарнезе. Мужчина с полным равнодушием говорил о сгубленных судьбах, о девушках, что решились на самоубийство, лишь бы не пасть от чужой магии.
— Ты бы познала все мучения смерти, но осталась жить. Пока ты принадлежишь особняку, смерть от своих или чужих рук — непозволительная роскошь.
Я с трудом проглотила вставший в горле ком. Тут же глотку засаднило. Я обняла себя руками, пытаясь согреться, но пальцы уже совсем не сгибались, а платье будто обросло льдом.
Стефано вдруг закрыл глаза. Он нахмурился, сжал пальцы на моих плечах, и тут же озноб отступил. Я почувствовала, как в теле бурлит кровь. Щеки едва не запылали от нахлынувшего жара.
— Умереть ты, может, и не в силах. Но заболеть — вполне. И поверь, в гриппе нет ничего приятного.
— Зачем ты спас меня? — прошептала я с трудом. — Я не пришла на встречу.
— Я не собираюсь быть должником моего брата, — отрезал Стефано жестко. — Я пообещал ему тебя спасти, значит сделаю это. Хочешь ты того или нет.
— Ты распоряжаешься моей жизнью так, словно она ничего не стоит.
— А ты считаешь иначе?
В вопросе Стефано послышалось настолько искреннее удивление, что я опешила. Он говорил о спасении, но вел себя как последний мерзавец. Для него моя жизнь — лишь инструмент, а я сама — незначительная помеха.
— Так сложно поверить, что я собираюсь тебе помочь? — скептично поинтересовался Стефано, заломив бровь.
— Ты бы смог довериться своему убийце?
— Как драматично, — мужчина хмыкнул. — Уверен, последние несколько часов ты захлебывалась в жалости к себе. Думала о трагичности своей судьбы, представляла себя героиней из сказки, противостоящей сущему злу.
— Так оно и есть.
— Жизнь — не сказка, Мартина. Особенно твоя. Сейчас тебе лишь повезло увязаться с моим сердобольным братцем. Я сниму с тебя заклятье, и вы уйдете из особняка. Ясно?
Я промолчала. Несмотря на уверения Стефано, мне было как никогда сложно довериться чужим словам. Особенно когда они пропитаны презрением и высокомерием.
— Поклянись, — процедила я, не поднимая глаз.
— Ты издеваешься?
Мы все еще стояли в воде. Стефано она была по пояс, мне — почти по грудь. Мужчина уже давно убрал с моих плеч руки, однако места прикосновений продолжали пылать огнем. Да и все мое тело горело от жара. Мне было совсем не холодно. Отнюдь, ледяная вода озера сейчас скорее напоминала раскаленный чан.
— Поклянись, — повторяю упрямо.
— Черт... — Стефано нервно смеется и приглаживает черные мокрые волосы. — Мог ли я представить, что мне когда-либо придется клясться перед смертной?
Я не разделила угрюмого веселья ведьмака. Стефано умолк, улыбка медленно сползла с его лица. Чуть помолчав, он произнес нехотя:
— Клянусь.
Я выдохнула так, словно своими словами Стефано срезал с моей груди камень. Я схватилась за соломинку, убеждая себя, что клятва обережет меня от обмана. Однако глубоко в душе знала – для ведьмака, такого, как Стефано, обещания и клятвы смертным – пустые слова.