Глава 44
Три дня спустя
Быстрая утомляемость, слабость в теле, дрожь в конечностях, кровь из носа, потеря веса, тошнота. Звучит, как яркие проявления простуды. Незначительной болячки, что пройдет через пару-тройку дней.
Для всех, кроме меня. В моей жизни эти симптомы стали приговором.
Уже несколько дней я не могу перестать разглядывать свою ладонь. Просыпаясь с первыми лучами солнца, подношу руку к глазам, умываясь, чувствую ее жжение, ложась спать – вновь гляжу, не в силах поверить.
Глубокий порез, покрывшийся коркой запекшейся крови, не исчезает с моей руки, как сильно я бы не старалась смыть его мылом или содрать ногтями. Рана, которую так трудно не заметить, но легко упустить из виду. Она – лишь вестник моей скорой смерти.
Смерть. Это слово стало слишком часто звучать в моей жизни. Я сталкивалась с ней и раньше, когда потеряла отца и мать, когда в Таранто умирали наши соседи или старые друзья. Смерть никогда не была чем-то далеким. Само собой разумеющееся, она преследовала каждого живущего на земле, безмолвно напоминая, что за жизнь есть своя плата.
Поэтому раньше я не думала о смерти. Я не связывала ее с собой. А теперь ни один день не проходит без мысли, что скоро она придет и за мной. Только я заплачу эту слишком дорогую плату не за счастье, что мне удалось почувствовать, не за добрую услугу или долгую мирную жизнь.
Я расплачусь за чужую жизнь. Отдамся смерти, чтобы семья Фарнезе процветала и наращивала свою силу. Чтобы продолжался магический произвол, беззаконие и эгоизм ведьм.
Мы с Кристианом так и не сожгли книгу. Вообще-то, уже несколько дней я избегаю мужчину, то запираясь у себя в комнате, то прячась в извилистых лабиринтах поместья. У меня нет сил видеть его жалостливые взгляды, слышать слова поддержки, чувствовать себя больной, беззащитной смертной.
Оказавшись в зале для приношений, мы почти сразу его покинули. Я едва могла стоять на ногах, осознав, что ритуал со мной уже совершен. Темный душный подвал тут же стал ловушкой, в которую я завела сама себя. Я смотрела на каменный пол, покрытые мраком стены и бесконечный потолок, лихорадочно пытаясь вспомнить, как оказалась здесь ранее. Но в голове было пусто, перед глазами оставался лишь Кристиан, совершенно сбитый столку, и зал – такой же пустой и заброшенный, как и раньше.
Только заметив рану на моей руке, я сразу поняла, кто это сделал. Стефано Фарнезе безжалостно рассек мою ладонь, окропил моей кровью книгу и позволил трем старухам прочитать заклинение. Он без малейшего сомнения позволил мне умереть.
Сначала ведьмак запер меня в особняке, обещая самые ужасные страдания, потом являлся ко мне во снах, преследовал в доме и издевался равнодушными взглядами и двусмысленными фразами, а теперь начал осуществлять обещанное. И у него вышло уничтожить меня, сжечь мою душу, оставить на месте надежды лишь испепеленный крах.
Физически я еще не умерла, меня ждет еще целый месяц впереди. Но внутри, душой, я перестала дышать. Перестала существовать.
Этим утром я открыла глаза, вперилась отсутствующим взглядом в кровать сверху. Потом вытянула левую руку вверх и проверила рану на ладони. Она все еще оставалась там.
«Неужели Мими чувствовала себя также?» — подумалось мне с горечью. – «Или она списывала недомогание на болезнь, даже не подозревая, что больна чужой алчностью?»
— Розалинда...
Голос Патриции послышался словно из-под толщи воды. Я медленно перевела взгляд на девушку в черно-белой форме горничной. Инес уже давно покинула комнату, а ее бывшая напарница, неловко стоя у туалетного столика, глядела на меня.
— Что?
— На тебе лица нет. Как ты себя чувствуешь?
Я внимательно посмотрела на Патрицию. Как она умудряется оставаться такой? Доброй, внимательной, всепрощающей?
Ежедневно сталкиваясь с грубостью Инес, суровостью Кавелье и равнодушием семьи Фарнезе, что даже не считают нас за людей, Патриция никогда не обнажает злобы или ненависти. Она всегда улыбается, молчит и краснеет. Словно девочка из сказки.
— Это простуда, — прохрипела я, переворачиваясь на бок, лицом к стене.
— Тебе принести поесть? Или попросить мадам Кавелье вызвать доктора из деревни? – обеспокоенно спросила Патриция.
— Ничего не нужно. Оставь меня в покое.
— Но это может быть серьезно...
— Я сказала. Оставь. Меня. В покое, — четко разделяя каждое слово, проговорила я. Не было сил спорить с настырной вежливостью соседки.
Патриция промолчала. Дверь тихо отворилась и также бесшумно закрылась. Я осталась в комнате одна. Через несколько минут матрас подо мной скрипнул. Я поднялась на ноги и медленно подошла к окну. Отогнула тюль и взглянула на зеленеющий сад.
Погода испортилась. Голубое небо заволокли серые непроницаемые тучи. Бесцветный полог куполом лег на особняк Фарнезе, придавая ему еще более мрачный вид. Садовников в саду было не видно – с началом осени они реже выходят на улицу. Скоро сад начнет увядать, листья – осыпаться, а трава зачахнет и иссохнет. Прямо как я.
Спустя время я все же покинула свои покои. Надела уже осточертевшее голубое платье, порядком изношенное, расчесала короткие волосы и заколола отросшую челку. Взглянула на себя в зеркало, пытаясь увидеть признаки скорой смерти. Но мое лицо оставалось таким же, как и раньше: карие глаза с привычным плескавшимся в них подозрением, вздернутый нос и пухлые, но плотно сжатые губы. Лишь небольшой шрам на лбу теперь оказался заметен из-за убранной челки.
Выйдя из комнаты, я тотчас столкнулась с работающими в поте лица горничными. Девушки взглянули на меня со всеми оттенками презрительности во взглядах, но ничего не сказали. Молча удалились в сторону технического коридора, предпочитая не возиться с девушкой, что, по их мнению, может позволить себе лишний выходной из-за связей с хозяином.
Я тоже не горела желанием лишний раз выяснять отношения. Меня давно не считали своей среди горничных. А, возможно, я никогда и не была такой. Сначала общалась лишь с Мими, и то, лишь потому что мы были напарницами, а после ее смерти потеряла всякий контакт с девушками. Мне никогда не были интересны их разговоры, да и нужно было сохранять осторожность.
Теперь же единственным человеком, с которым я могла поговорить, был Кристиан. Хотя я и не желала в очередной раз выслушивать его обещания, уверения и поддержку, мне нужно было побыть рядом. Хотя бы молча.
Я прошла по узкому длинному коридору к комнате Кристиана, но остановилась, услышав приглушенные голоса из покоев Стефано. Неплотно закрытая дверь пропускала через себя разговор, что должен быть остаться сокрытым.
Расслышав голос Кристиана, я не смогла удержать себя от соблазна и прильнула к двери. В первое мгновение почувствовала угрызения совести. Но не смогла заставить себя уйти. И не потому, что я бывшая воровка и бессовестная интриганка. Я хотела узнать правду хотя бы перед своей смертью.
— Она? — Стефано тихо посмеивается.
Голос мужчины режет слух, и я чувствую, как внутри все замирает. От сомнений, от страха, от ненависти.
– Это обычный человек.
— Как и я, — холодно отвечает Кристиан. – Я не один из вас. Я тоже человек.
Я слышу, как едва слышно скрипят половицы. И почему-то уверена, что измеряет шагами комнату именно Кристиан.
— Не от меня зависит выбор приношения.
— Я знаю.
— И процесс уже не остановить.
— Брат, — от этого слова, такого непривычного из уст Кристиана, все мое тело передергивает.
Младший брат судорожно вздыхает и продолжает:
– Помоги мне.
— Найдешь себе другую игрушку, — без интереса бросает Стефано. – Таких по всей Италии достаточно.
— Ты мне должен, помнишь?
— Это не тот случай, — голос Стефано ожесточился.
— Неважно, какой случай «тот». Ты должен мне в любом случае.
— Ты не понимаешь, о чем просишь...
— Я хочу, чтобы ты спас Розалинду.
Некоторое время в гостиной царит напряженное молчание. Вновь скрипнул пол: кто-то из братьев поднялся на ноги. Послышался медленный, холодный тон Стефано. Одним своим голосом он напоминал, что делает лишь великодушное одолжение, что он здесь главный:
— Ладно. Я спасу твою ненаглядную смертную. Но запомни, брат. Это первый и последний раз, когда я иду тебе на уступки. Никчемный человечишка.