Глава 16. Враг?
Он стоит напротив меня и скалится, как потрепанный голодный хищник. Он ржет, как гиена, и расправляет крылья стервятника. Его тело сплошь покрыто шрамами, а поверх них налеплены дикие татуировки. Среди них извращенные сюрреалистические рисунки, наверное, они снились Дали в кошмарных снах, и меня они тоже заставляют стоять в оцепенении и не двигаться с места.
Коннор смотрит мне прямо в глаза и приподнимает брови. Они рваные и редкие, правую рассекает еще один глубокий шрам, разделяющий лоб на две половины. Он уходит туда, где начинаются темные зачесанные назад волосы, взлохмаченные и дикие, как и их обладатель. Он хозяин, единоличный властелин своего тела. В этом я ему завидую.
– Роджерс, ты наивен, словно дитя. Думал, я вот так просто отпущу тебя? Не буду преследовать, забуду о своих планах и смирюсь? Нет, малыш, я полностью уверен в своей победе.
Мне хочется плюнуть ему в лицо, но не могу подойти ближе. Мое тело парализовано, я оловянный солдатик из детской сказки, а не человек.
И я шиплю в его сторону, как дикий кот. Как кобра.
– Как, черт возьми? – выплевываю ему в лицо, принимаю вызов и ни за что не разрываю зрительный контакт.
– Очень просто.
Коннор запускает руку в задний карман джинсов и достает небольшой черный прямоугольник. На его темном экране мигает красная точка.
– Датчик слежения вживлен тебе под кожу, малыш Никки. Мы смотрели кино о тебе и твоей жизни на большом экране.
Я вздрагиваю. Выпрямляю руки перед собой, осматриваю каждый сантиметр кожи. Не понимаю, как и когда это могло произойти. Рывком закидываю руку назад и ощупываю шею. Ничего нет. Никаких следов.
Я не понимаю.
Я рычу и пытаюсь броситься вперед, разорвать Эгла на куски, но он вытягивает вперед руку с зажатым в ней пистолетом.
– Давай! – кричу надрывая горло. – Убей же меня, давай, сукин ты сын!
– Ан-нет, – Коннор щелкает языком и переводит дуло в сторону Адама. Его палец плавно опускается на спусковой крючок, и ни единая мускула на лице Эгла не дрожит, когда раздается выстрел.
Я вижу все это, и меня выворачивает наизнанку. Глаза Адама на долю секунды становятся удивленными, его тело валится назад, врезается в стену и ползет по ней вниз, оставляя за собой мокрый грязно-кровавый след. Он падает на пол. Неживой, как манекен в луже красной краски. Его глаза все еще открыты и остаются такими навсегда. Все его лицо в крови, а мозг и осколки черепа размазаны по стенке.
Меня рвет. Я забиваюсь в угол и теряю контроль над своим телом, но оно не превращается в зверя, а становится слабым и неуправляемым. Я жмусь в холодном углу, как семилетний мальчик в приюте «Бердсай». Мое лицо становится влажным, потому что мне по-настоящему страшно.
Я не могу умереть.
Я горю в аду.
Коннор что-то говорит своим бойцам, я не слышу. Они отскребают тело Адама от стены и уносят его. Остается лужа крови, которая растекается по полу и пропитывает собой коврик на входе.
Эгл подходит ко мне, и я жмурюсь так крепко, будто он – лишь плод моего воображения и исчезнет, как только я открою глаза.
Но эта тварь не исчезает. Сверлит меня взглядом очень долго, и я наконец слышу его голос:
– А теперь мы можем поговорить.
***
Дьявол – не он. Дьявол – это я, и я скребу свои руки, до крови срывая кожу, пытаясь вырвать из себя эту демоническую сущность.
Он орет во все горло. Мое горло. Я рычу, а после – перехожу на сдавленный хрип. Коннор молча наблюдает за тем, как я корчусь в углу комнаты. Он приподнимает бровь, его губы дрожат в усмешке, когда крик уносит меня в небыль.
Там я все еще муха. Бессмертная муха в мире мертвых людей.
– Вставай, – бросает Эгл, слабо пиная меня в бок носком ботинка. Но вместо того, чтобы подчиниться, я лишь притягиваю колени к груди и сухо хриплю в пол. – Вставай, Роджерс! – повторяет он жестче, не скрывая омерзения в голосе.
Опускаю руки и встаю на колени. Смотрю в стену за Эглом, не шевелюсь и ни о чем не думаю. Та самая небыль – это и есть я.
– Ты слабак, Роджерс, ты трус и кусок дерьма, – выплевывает Эгл, но я все еще не реагирую. – Тебе не быть солдатом или ученым или кем ты там хотел быть, ты – кусок грязи на моем ботинке, понимаешь это?
Странно, но я киваю, когда изнутри пробирает смех. Поднимаю взгляд на Коннора и смотрю ему в глаза пристально и без каких-либо эмоций. Во мне нет злости. Во мне нет страха.
– Она не могла в тебе ошибиться. Она никогда не ошибалась.
Меня начинает трясти. Губы пересыхают, как и горло, складываются в трубочку, и с них срывается тихое сдавленное:
– К-кто?
– Иди вперед, – шипит Коннор, – ты нам еще пригодишься.
Меня тащат, подталкивают, пихают вниз по лестнице, и я едва ли не встречаюсь носом с полом, потому что не успеваю перебирать ногами. Весь подвал заполнен мятежниками, они громко разговаривают, кричат, смеются, и шум голосов разрывает мою голову.
И когда я оказываюсь в центре помещения с низким потолком и холодным затхлым воздухом, они все расступаются, замолкают и смотрят на меня с нескрываемым презрением. Они все, как один, повторяют взгляд Коннора, выгибают спины, как их военачальник, морщат мины, как дьявол, возглавивший их общее сумасшествие. И стоит ему махнуть рукой, как они разбредаются по сторонам, покидая подвал до тех пор, пока остается не больше пяти человек.
Я делаю несколько шагов назад, упираюсь в стену и запрокидываю голову. Закрываю глаза, шумно выдыхаю и пытаюсь унять пляшущих за опущенными веками разноцветных человечков. Или они больше похожи на мух?
Откашливаюсь, открываю глаза и вновь смотрю на Коннора, который в ответ сверлит меня взглядом.
– Чего ты от меня хочешь?
Коннор скалится.
– Покажи, на что способен. – Его слова режут воздух и больно бьют по моим ушам, кислород проскакивает мимо вдоха, и в моем горле вырастают шипы. – Неуязвимый. Бессмертный. Сверх-человек. Вирус сделал тебя венцом творения, совершенным детищем эволюции. Покажи мне то, что о тебе говорят.
– Кто говорит? – хриплю я, и во рту появляется привкус крови.
– Те, кого ты предал. Взять даже твою мертвую девчонку. Со... – Коннор подходит ближе, и я дергаюсь, подаюсь вперед, замахиваясь, но остаюсь на месте. Это уловка. Все, что он говорит сейчас – приманка для Зверя. Я должен быть умнее него, хотя все внутри горит.
– Я вижу ярость в твоих глазах. Вот он я, Роджерс, безоружный. – Он поднимает край футболки и высовывает пистолет из-за пояса, отбрасывает в дальний конец подвала. – Ты ведь хотел мне отомстить все эти годы? Хотел убить меня? Разорвать на куски? Я испортил тебе жизнь, да, Роджерс? Давай, скажи это, скажи!
Но я остаюсь на месте и не шевелюсь. Смотрю ему в глаза, и это единственный мой ответ.
– Ты не хочешь воспользоваться шансом, кролик Роджерс? Я думал, тебя жизнь хоть чему-то научила.
– Научила, Коннор. Она научила меня быть предателем и гнилью. Научила убивать людей изощренно и разрушая по кусочкам, ничего не оставляя. И ты падешь, Коннор. В свое время.
Теперь молчит он. Смотрит мне в глаза и скалится, хмыкает и поворачивает голову. Теперь глядит на меня исподлобья. В его глазах – досада, но еще и скрытый восторг. И я знаю, что последует за этим.
Двое мятежников подходят ко мне. Один из них держит в руках длинную цепь, на обоих концах которой – два металлических кольца. Одно они цепляют за широкую трубу в самом углу подвала, другое – защелкивают на моей правой щиколотке. Я не сопротивляюсь. Бесполезно. Коннор только и ждет того, чтобы я перестал быть собой.
– Клон не выйдет, пока ты ждешь этого, – совершенно спокойно говорю я, опускаясь на пол.
– Клон? Это ты так вирус называешь? – усмехается Коннор.
– Чистое сознание Штамма. То, что живет глубоко внутри меня.
– Роджерс, у вируса нет мозгов, это неклеточная форма жизни, или ты уже забыл все, чему тебя учили твои книжки?
– Я помню все, Коннор, все до мельчайших подробностей. Но Штамм знает больше. И он способен на многое. Когда-нибудь ты увидишь.
– Но не сейчас?
– Не сейчас.
– Посмотрим, что ты скажешь через неделю или месяц.
Коннор разворачивается и уходит. Двое солдат следуют за ним, двое остаются рядом со мной и садятся напротив. У них есть оружие, компьютер, стол и стулья. У меня – кандалы, ржавое ведро, миска с водой и холодный пол.
Это вызов – кто из нас продержится дольше.
***
На ее могиле распускаются нежно-лиловые бутоны, каждый стремится к солнцу, все вверх и вверх, а она укоризненно смотрит на меня с выцветшего портрета.
«Ради чего я умерла?» – спрашивают ее глаза.
«Ради чего я выжил?» – шевелятся мои губы, и я зажимаю рот руками, потому что резкий приступ тошноты сбивает меня с ног. Прежде, чем я соприкасаюсь с каменистой поверхностью, липкая жижа выливается из моих губ, и я вижу жуков.
Кровавые потемневшие панцири из лужи блевоты ползут к надгробному камню, их слишком много, и они лезут из меня, из моего рта, и я не могу остановить это. Их становится слишком много. И когда силы заканчиваются, я лежу в грязной вонючей луже, и Софи все так же смотрит на меня. Ее глаза вечны. Они – тот камень, к которому прибиты. Они – вирус, который не умрет, потому что его цель – сделать бессмертным человечество. Они – это и есть я, гнилой изнутри.
И я сжимаю руки в кулаки, протягиваю вперед и впиваюсь ногтями в землю, подтягиваюсь, ползу из последних сил. Камни царапают грудь и руки, сухие ветки норовят выколоть мне глаза, но я добираюсь до могильного камня, крепко сжимаю его, обнимаю, и слезы льются по моим щекам.
Я знаю, что здесь меня никто не увидит, кроме нее самой, и с ней я могу быть настоящим. Я сжимаю этот камень так, будто это она и есть, и он становится теплым. Он прижимает меня к себе так же, как и я его к себе. Закон всемирного тяготения. Все в этом мире стремится к объятиям.
И когда рыдания заканчиваются, всхлипы сходят на нет, я еще долго сижу так, с закрытыми глазами, держа ее в своих руках. Мне нравится чувствовать ее молчание. Я представляю ее волосы с каштановыми и ярко-красными прядями, я представляю ее лицо с кошачьими глазами, совсем немного на азиатский манер. Она говорит, что в прошлой жизни была японским самураем, всегда так говорила. Я представляю ее худое тело под огромной толстовкой в три раза больше нее самой. Представляю ее пальцы, не тонкие и длинные, как мои, а короткие и квадратные, но с неизменно черными длинными ногтями. Я помню ее в каждой ее подробности, в каждом взгляде, в каждой улыбке, что навсегда запечатлена на внутренней стороне моих век.
Каково провести вечность в одиночестве?
Я не хочу знать, не собираюсь жить вечно. Я обязательно найду способ умереть, как только закончу свое дело. Я заслужу право быть рядом с ней всегда.
Но до тех пор я буду приходить сюда каждую ночь и вспоминать ее губы, мокрые и соленые от слез. Ее теплые руки. Ее громкий голос. Ее звонкий смех. Ее. Только ее в каждом ее шаге.
И когда я открываю глаза, чувствую, что за мной наблюдают. Рывком поднимаюсь на ноги и смотрю на человека, который тоже смотрит на меня. Она смотрит на меня искоса, чуть наклонив голову и прищурившись. На ее лице проступают морщины, ее пальцы перебирают воздух, и нижняя губа чуть опускается на выдохе, но она никак не может заговорить.
А еще, это не Софи.
***
Все тело ноет от боли. Нога отнимается ниже того места, где она перехвачена металлическим кольцом. Часто моргаю, привыкая к полутьме и горящей в ней лампочке. Кряхтя поднимаюсь на ноги. Охранников трое: один спит, двое смотрят на меня в упор, ждут, что же будет дальше.
Ничего особенного. Мне просто нужно отлить.
Делаю свое дело и перебираюсь в угол так далеко, как того позволяет цепь. Гремлю ею, как пес на привязи.
Охранники все еще пристально смотрят за мной. Даже не моргают, извращенцы. Хрипло смеюсь и откидываюсь на стену. Сон больше не идет. По стене ползут капли влаги. Ночь предстоит долгая.
В подвале сыро и холодно. Через час или два четвертый мятежник приносит тем троим небольшую черную коробочку, она горит красным. Переносная система обогрева – для них, не для меня. А сижу и наблюдаю за тем, как мокрицы строят семьи и последующие поколения мокриц, чтобы захватить мир.
Как же я их ненавижу. Одну за другой придавливаю ботинком, сковыриваю носком и отбрасываю хитиновые трупы подальше, но они появляются снова и снова. Мне кажется, мстят за своих родных и близких. Может, у этих низших ракообразных существ существует цивилизация покруче нашей и они умнее нас, я склонен верить в это, но не могу перестать ненавидеть их. Как и людей. Как и самого себя. Я ведь еще более мерзкий, чем все эти мокрицы с их семьями.
Время перестает измеряться в чем-либо. Оно просто тянется. Я все думаю: можно ли растянуть его настолько, что четвертое измерение напрочь прохудится и порвется наконец? Провалюсь ли я в дыру пространственно-временного континуума, исчезну ли из этого подвала, стану ли ничем?
Это было бы подарком для меня, но Вселенная никогда не дарила мне подарки.
***
Коннор бьет меня в живот, и я врезаюсь в стену, соскальзываю на пол, когда его тяжелый ботинок сталкивается с моим виском. Моя голова бьет Коннора так же, как и он бьет меня, но наши силы неравны хотя бы потому, что он ничего не чувствует. Все тело Эгла в шрамах. В его мозгу липкая серая жижа, как пленка перед его глазами. Они не видит ничего, кроме своей же злобы. И мы с ним очень похожи.
Я вскрикиваю. Скорее рефлекторно, когда от очередного удара у меня перехватывает дыхание, а в следующую секунду громкий протяжный звук хлещет из моего рта вместе с кровью.
– Давай же, кролик Роджерс, защищайся, покажи мне свою силу, – шипит Коннор, поднимая меня на ноги за ворот футболки и вновь впечатывая в стену. Я слышу, как хрустит моя шея, чувствую, как щека впечатывается в ледяной бетон. Кандалы звенят на ногах и не дают мне сбежать от разъяренного вепря. Гадкого злого мальчишки, чьи огромные пальцы так же, как и двадцать лет назад сдавливают мне горло, перекрывая доступ воздуха.
Я для него – зверь в цирке, уродец с карнавала, что отказывается показывать свой коронный трюк. Он думает, это просто – решить за Клона. Он думает, это так легко – быть зверем.
Но Коннор не оставляет мне выбора. Его пальцы напрягаются так сильно, доходят до крайней точки. Дальше – точка невозврата, он определенно сломает мне хребет через секунду, но до этой секунды я просто не доживаю.
Я проваливаюсь, черная жижа перед глазами становится вязкой, уплотняется, перекатывается из стороны в сторону, и когда я снова открываю глаза, смотрю на мир через мутную деформированную призму. Коннор получает то, чего так хочет. Его пальцы резко сползают с моей шеи, и я харкаю ему в лицо и вижу свою кровь на его щеке, а в следующую секунду Эгл с грохотом врезается в противоположную стену. Мятежники вскакивают со своих мест, их трое или четверо, они стоят, как вкопанные и не пытаются ничего сделать.
Я вытираю кровь с подбородка и стою на задеревеневших ногах. Сжимаю и разжимаю кулаки. Вены на моих руках вздуваются, зрение становится четче, свет – более холодным. Шумно выдыхаю и наслаждаюсь тем, как легко воздух проходит в легкие и обратно. Но это не я. Я лишь наблюдатель. Думаю о том, как бы поднять левую руку, но она не реагирует на мои позывы. Не могу ничего сделать с собой же.
Вместо этого упираюсь в стену и скрещиваю руки на груди. Наблюдаю за тем, как Коннор отряхивается, вытирает с лица мою кровь. Смотрит на меня с нескрываемым восхищением, и меня тошнит от этого взгляда.
– Ты... тот самый? – блеет Коннор, будто я и есть Дьявол.
– Кто именно? – спрашивает Клон моим голосом. Слишком спокойным.
– Неуязвимый... настоящий.
– Я тот, каким меня сделала эволюция.
– И ты... ты можешь мне помочь, правда? – глаза Коннора наливаются безумным блеском. В уголке его губ застыло пятно моей крови, и это выглядит еще более дико. – Мы станем богами. Ты и я, Роджерс. Просто помоги мне.
Я щурюсь. Клон распрямляется и пускает меня в тело. Мы находимся в равновесии, на какое-то время сливаемся в единое сознание и удивленно смотрим на Эгла, который скалится во всю свою звериную пасть.
– Они пойдут за мной, когда узнают о твоей неуязвимости. Все пойдут за мной. Сначала группа мятежников, потом целый город, дальше – страна. Мы изменим все, Роджерс. Все будет так, как должно быть. Как она хотела.
Меня передергивает, и единственное слово отрезвляет разум.
Она.
Сжимаю руки в кулаки и опускаю вдоль тела. Дашу часто и громко, как разъяренный бык. Коннору это нравится.
– Она, Роджерс.
– Кто?
– Ты знаешь.
И он знает. Чувствует, что Клон ошибается, пустив меня в сознание, и я поддаюсь эмоциям, замахиваюсь для удара. Коннор ловко перехватывает мою руку своей, и выдергивает нож из кармана брюк. Рывком разрезает кожу на моей ладони, делает такой же разрез на своей и соединяет их в кровавом рукопожатии.
Сделка Дьявола.
Он хочет получить возможности моего тела в обмен на свою душу. Но сделка не состоится. Коннор отталкивает меня и отступает назад на несколько шагов. Его трясет, я не понимаю отчего: от сумасшествия или от боли. Он сжимает окровавленную руку, кровь просачивается через его пальцы и капает на пол – ее слишком много. Я смотрю на свою, а та уже покрывается темной корочкой.
Нет. Не получить ему мое чертово бессмертие. Это только между нами – между мной и Штаммом. Коннор здесь лишний.
Но гад ликует, что-то говорит, но едва ворочает языком и уходит из подвала, тяжело передвигая ногами. Я остаюсь в полном недоумении и страхе. А что, если у него получится? А что, если такой безумец и правда возглавит государственный переворот?
Я опускаюсь на пол и крепко сжимаю раненную руку. Клон не уходит, сидит на задворках подсознания и слушает мои мысли, не спорит со мной и не поддерживает. Сохраняет нейтралитет.
Я думаю о том, что Коннора нужно остановить прежде, чем он успеет перетянуть людей на свою сторону. Я думаю о том, что мятежников надо обезоружить, изолировать от общества. Я думаю о том, что нужно отыскать Мэдов и Хранителей, что нужно вернуться к Миллингтону и помочь им. И еще я впервые думаю о том, что этим я смогу загладить свою вину перед миром.
Эта мысль кажется мне глупой, детской и слишком наивной, но Клону она почему-то нравится. Я едва заметно наклоняю голову и медленно отвожу назад – кивок. Знак согласия.
Не мой и не его – наш общий.
Аккуратно дергаю за металлическое кольцо, что сковывает ногу и думаю о том, хватит ли у меня сил избавиться от него. С помощью Штамма должно хватить, но нужно уйти от наблюдения.
Поэтому я ложусь на пол и сворачиваюсь клубочком у стены. Проваливаюсь в сон очень быстро, потому что там я возвращаюсь к Софи и продолжаю быть человеком.