Глава 14. Сумасшедший
Если вы нашли это письмо, значит, со мной что-то случилось. Если вы читаете его и вам больно, то, скорее всего, я мертва.
Трясет всего меня. Я чувствую, как это зарождается внутри головы, вибрация, чужеродное нечто, что мечется в агонии и страхе. Его боль спускается по шее к позвоночнику, переходит в каждую косточку, каждую жилку, не обделяя ни один участок моего тела. Оно поглощает всего меня, полностью, без остатка, и я – лишь аморфное существо – растекаюсь по полу, разбрасывая руки и ноги в стороны. И я – облако дыма – парю над городом, проникая во все его щели, узнавая все его тайны. Я – призрак, не человек. Разве я имею право на существование? У меня не остается смысла, никакого смысла в моей гребаной одинокой и бессмертной жизни!
Я умираю без смерти. Я живу без возможности жить.
Гнию изнутри. Мое тело сильное и крепкое, с иммунитетом ко всем известным болезням, кроме Штамма 13, потому что он и есть мой иммунитет. У меня обострено зрение, слух, нюх и тактильные ощущения. Я сверх-человек, супергерой, чья суперсила – победа над смертью. Но я не герой, я падаль. Красивая корочка, гнилая изнутри.
Я лежу здесь долго, не выпуская письмо Софи из рук. Пол ледяной, и его холод пробирается сквозь мой позвоночник, едва различимо болит спина, но я не чувствую. Я ничего не чувствую, но мои щеки влажные, глупые... глупые слезы хлещут из глаз, и я чувствую себя последним придурком, последним предателем на Земле. Смотрю в потолок.
Я муха, Кэсси. Я муха, помнишь? Я не успел рассказать об этом Софи. Я не успел рассказать историю о мухе, которая неистово долбилась лбом в потолок, а потом ее поймал жирный гадкий мальчишка, оборвал крылышки и оставил умирать под колпаком грязного стакана.
Я не успел ей это сказать... я ничего не успел, понимаешь? За что мне эта боль?
Череп разрывается изнутри, и это все, что я контролирую. Я держу его руками, чтобы моя голова не взорвалась, в то время, как тело само собой встает на ноги и выходит в коридор. Я моргаю часто-часто, крепко зажмуриваюсь и открываю глаза, но перед ними лишь мутная пленка, через которую я едва ли различаю фигуры людей. Они проскальзывают мимо меня, я чувствую, что мой разум заблокирован. Я кричу, кричу внутри своей головы, но мое тело меня не слышит. Оно – робот. И не я даю ему команды.
Даже руки опускаются, и мне одному остается терпеть всю чудовищную боль и агонию. Коридор выводит меня к лестнице, и я поднимаюсь на следующий этаж, стучусь в крайнюю комнату.
У Клона есть план. Я могу уловить обрывки его мыслей, но не понимаю и не вижу полную картину.
Как только дверь перед нами открывается, на пороге стоит Адам. Он бледный, хмурый, но тоже похож на робота. Я смотрю на него и представляю, как замахиваюсь и разбиваю кулаком его нос, как он падает и забрызгивает кровью все вокруг и меня самого, как я наношу удар за ударом снова и снова. Один за Кэсси, второй за Софи, третий за меня самого, четвертый за Изабель Мэд, пятый за Доротею, и шестой за Штамм 13.
Я представляю, как его тело расслабляется под моим, и Адам больше не дышит, и все во мне ликует от запаха победы, хотя в воздухе пахнет кровью. Я вижу все это в своей голове и силюсь улыбнуться, но даже мышцы лица больше не подчиняются моей воле.
Вместо этого рука Клона протягивает Адаму письмо Софи.
«Нет! Что ты делаешь, черт побери?! Это мое письмо, мое, не его!» – кричу я, но Клон глух и слеп. Он стоит и ждет, пока Адам наскоро пробегает глазами по строчкам письма и бледнеет еще сильнее.
– Я хотел убить тебя, – говорит Клон моим голосом, и это окончательно сводит меня с ума, – но это не спасет ее. Ты же понимаешь это?
«Нет! – кричу я изо всех сил, бьюсь о невидимую стену, но она пуленепробиваема, – убей его! Убей ради меня, ради нее, ради нас...»
Но Клон не двигается. Я не чувствую напряжения ни в единой клеточке его тела. Но Адама бьет дрожь и впервые стоя передо мной он не похож на манекен из магазина военной одежды.
Мы молчим больше пяти минут. Я смотрю на Адама, он тупо пялится на письмо. Я не понимаю, чего ждет Клон, Адам бессилен во всех отношениях. Он не воскресит ее, но внезапно я слышу его голос:
– Если ты откажешься ехать со мной на Аляску, я пойму. Ты можешь быть свободен, если хочешь.
Клон щурится.
– Что ты скажешь Хранителям?
– Что упустил тебя.
– А правду?
– Они уже знают, что Софи умерла.
Клон кивает.
– Я поеду на Аляску. Теперь мне просто не выбраться из этого дерьма, придется дойти до конца.
Теперь кивает Адам.
– Выезжаем завтра рано утром.
Клон больше ничего не говорит. Разворачивается на месте и идет назад, механически перебирая моими же ногами.
Мы долго бродим по коридорам, и, как бы странно это ни было, я остаюсь мертвецки спокоен.
***
Почва под моими ногами похожа на болото. Вязкая вздувающаяся жижа, которая все засасывает и засасывает меня внутрь. Она – хищная тварь, что медленно, по кусочкам, сжирает мое тело и дух в нем. Она – черная дыра, и все, что попадает в ее чрево, исчезает без следа. И я исчезаю.
Эта почва – гранит моего подсознания. А в нем скрывается Нечто.
Когда я сгибаю ноги, сажусь на корточки и протягиваю руки вперед, она начинает вибрировать. Земля рычит изнутри, как будто там, в глубине, кричат тысячи тысяч погребенных заживо. Все они – мои Клоны, альтеры, личности. Каждый из них – я в прошлом, каждый – предатель, дикарь и псих. Каждый миг жизни, когда я чувствовал боль, выжигает дыру в моей памяти, и тогда Клон проваливается в нее, кричит и больше не существует. На его место выходит новая личность и начинает все сызнова. Этот круг никогда не прервется, ибо почва подсознания бесконечна и новые трупы создают новую почву.
Я иду по ней и слышу выкрики. Это я кричу через миллионы ртов.
Я вижу зеркала. В них всех один человек – я, но все отражения совершенно разные. Я вижу те же губы, те же скулы, брови, глаза, волосы, но люди за ними совершенно другие. Это мальчик, которого бросила мать, и в тот день он перестал верить в добрые сказки.
Это юноша, высокий и болезненно худой, со стопкой книг и в дешевых очках с квадратными стеклами, у него нет друзей, семьи и, тем более, девушки. У него есть лишь работа и книги, и он болен ею во всех смыслах, ибо главный проект всей его жизни – вирус.
И, наконец, в самом последнем зеркале я вижу отражение, которое больше всего похоже на правду. В нем тот, кем я являюсь сейчас. Мужчина, который не привык видеть свое тело накаченным и крепким, чьи кулаки ритмично сжимаются и разжимаются, и шрамы на них пляшут шаманские танцы. Они приносят себя в жертву гневу, и я вскрикиваю, выбрасываю кулак вперед и разбиваю зеркало.
В каждом из его осколков я. В каждом из них я – другой. Но из каждой пары глаз на меня смотрит Штамм 13.
***
Всю ночь мне снятся абсурдные сны, и под утро я просыпаюсь на полу. Костяшки пальцев на правой руке ободраны, бортик кровати покрыт почерневшими пятнами крови. Подношу руку поближе к лицу, сжимаю и разжимаю пальцы, вижу, что во сне бил изо всех сил, но уже не чувствую боли. Ссадины заживают прямо на глазах.
Шрамы затягиваются. Штамм 13 пытается перебороть память и вытеснить ее из нашего общего разума, но это сложно даже для него.
Выхожу из комнаты и плетусь по длинному узкому коридору. С удивлением отмечаю для себя, что теперь каждый шаг действительно принадлежит мне. Сжимаю и разжимаю кулаки, поворачиваю голову, сгибаю и разгибаю колени – тело вновь возвращается в мою власть, и теперь я окончательно путаюсь в том, кем сам являюсь.
Человек или вирус? Вирус или человек? Кажется, я лишь побочное явление в собственном же теле.
Добравшись до уборной, я подхожу к раковине и сбрызгиваю лицо холодной водой. Оно красное, затекшее и опухшее, будто накануне я изрядно выпил, но я-то знаю, что был трезв. Просто в моем теле разразилась кровавая бойня, и теперь я вижу следы этого побоища.
Когда плетусь назад в комнату, вижу Адама в конце коридора и останавливаюсь. Он подходит ко мне и избегает встречаться взглядами. Мои руки в карманах, и они напряжены. Я весь напряжен до предела.
– Выезжаем через полчаса, ты готов?
Киваю и обхожу его стороной, задевая плечом. Не знаю, что со мной происходит, но я ненавижу себя за то, что вчера заключил эту чертову сделку. Не понимаю, зачем Клону понадобилось ехать к Хранителям, если прежде он любил время от времени взрывать их убежища. Так он перекрыл нам обоим путь к отступлению и шанс начать новую жизнь на другом краю Света.
Чертов мазохист.
Когда захожу в комнату, хмуро оглядываю ее взглядом: эти стены видели слишком много моей слабости. На диване сидит Доротея, и когда я останавливаюсь взглядом на ней, она даже не поднимает головы.
– Доброе утро? – выдавливаю я, пытаясь вывести ее из потока неведомых мне мыслей.
– Оно перестало быть добрым, ты и сам знаешь это, Доминик.
Я хмурюсь еще больше: до сих пор главным пессимистом в этом здании был я, и никто не пытался отобрать у меня корону тленного престола.
– Мы уезжаем.
– Я знаю, – говорит Доротея и неожиданно встает, протягивая руки вперед и зажимая меня в неуклюжих объятиях.
– Ох, Ник... бедный, бедный мальчик...
Она долго не отпускает меня. Все сжимает и сжимает, и я не могу дышать. Но я задыхаюсь не от крепкой хватки седой женщины, а от того, что жжет меня изнутри. От дикой всеобъемлющей боли.
– Будь сильным, прошу тебя, – Доротея отстраняется и пристально смотрит мне в глаза, – будь крепок, как сталь, но пусть твое сердце навсегда остается сердцем.
«У меня нет его», – шепчу про себя, но, кажется, Дороти слышит мои мысли.
– Ты пережил настоящую боль, но ты самый добрый одинокий мальчик из всех, что я когда-либо знала, Ник. Я работала в приюте медсестрой, когда ты только попал к нам. Ты меня не помнишь, но я помню тебя очень хорошо, и ты сильно изменился внешне. Ты стал мужчиной. Но внутри тебя остался стержень, который был с самого первого дня, когда ты остался один – это стимул к борьбе. Ты мятежник, борец против всего в этом мире, но ты любишь его так же, как любишь драться. Ты хороший мальчик, Ник. Хороший мальчик.
Она снова меня обнимает, потом снова отстраняется и достает большую сумку из-за дивана и протягивает мне.
– Что это?
– Теплые вещи. Я немного похлопотала о них.
«Я не чувствую холода», – хочу сказать, но вместо этого выпаливаю:
– Спасибо, Дороти. Спасибо, что поверили в меня и заставили жить.
– Пожалуйста. Однажды ты станешь дряхлым стариком и поймешь, что все это было не зря.
Но она ошибается.
***
Мы все ошибаемся, и наши промахи стоят чьей-то жизни. Эффект бабочки, которая, махнув крылышками на одном конце света, может породить ураган на другом. Все наши действия, слова и мысли накапливаются в атмосфере и однажды их концентрация переваливает за критическую отметку. Мы взрываемся. Мы слетаем с катушек и теряем контроль над собственной жизнью.
Мое отделение от сознания вируса происходит окончательно, и я действительно не понимаю, как это работает. Я еду в машине, закрываю глаза, а когда вновь открываю, мои губы замирают на полуслове. Я подношу пальцы к ним, чувствую на задворках подсознания, что только что говорил что-то, но не помню, что именно.
Адам, сидя за рулем, недоверчиво косится в мою сторону.
– И что было дальше? – спрашивает он, и я вжимаюсь в спинку кресла, зажмуриваюсь изо всех сил. Я не владею своим разумом. Я не владею своим телом.
Потом я снова отключаюсь и прихожу в себя, лишь когда машина останавливается и мы выходим, чтобы переждать ночь в мотеле.
Я не понимаю, почему до сих пор в то время, когда Штамм контролировал мое тело, я оставался наблюдателем. Теперь же я не знаю, о чем он думает, что делает, когда я пропадаю и что мне делать дальше.
Несколько часов я сижу в углу номера на холодном полу, прижав колени к груди, и пытаюсь справиться с собственным сумасшествием, но ничего не происходит. Тогда я вскакиваю на ноги и подхожу к окну, вижу, как на небе появляются первые проблески рассвета и думаю о том, что нужно поспать хоть немного. Но я не могу. Не могу спать, есть, пить, думать о чем-либо другом.
Делаю шаг за порог и направляюсь в соседнюю комнатку, где спит Адам. Крадусь вдоль стены к его вещам и прощупываю карманы.
«Где-то же они должны быть...»
Так увлекаюсь поисками, что делаю неосторожный шаг назад, и настольная лампа падает с тумбочки. Я замираю. Адам вскакивает моментально и так же моментально выхватывает пистолет из-за пояса. Сонно водит дулом из стороны в сторону, а меня пробирает смех и страх.
– Что ты делаешь?
Пережевываю все возможные варианты ответа, и ни один не звучит правдоподобно.
– Мне нужны таблетки.
– Таблетки?
– Антидот.
– У меня нет их, – обрывает он и опускает пистолет.
Киваю и выхожу из его комнаты. Всю дорогу до моей кровати мне хочется обернуться, но я перебарываю это желание. Я чувствую, знаю, что у Адама есть антидот. Но по каким-то причинам он отказывается дать мне таблетки. Издевается надо мной.
Я переворачиваюсь на живот и изо всех сил кричу в подушку, задыхаюсь и колочу кровать руками, пока не накатывает жуткая слабость, и я не переворачиваюсь на спину. Лучи рассвета стучатся в окно.
Этой ночью я так и не смогу уснуть.
***
Утром мы добираемся до аэропорта. При виде того самого места, меня начинает трясти. Паническая атака длится долго, желудок выворачивает наизнанку, голова трещит от боли, но я опускаю взгляд, смотрю на руки и следую за Адамом. Мы садимся в самолет, и я успокаиваюсь. На ближайшие несколько часов убеждаю себя, что в небе не произойдет ничего ужасного, что даже если самолет рухнет, разобьется, просто исчезнет, это подарит мне шанс на смерть, но ничего из этого не происходит.
Мы летим больше десяти часов, и я все равно не могу спать. Вирус наказывает меня, наказывает самым изощренным способом – бессонницей до помутнения рассудка. Разноцветные круги пляшут перед моими глазами, накатывает дикая усталость, и я пропадаю.
Прихожу в себя, когда самолет начинает снижаться.
Плохо переношу приземление, желудок сжимается, выворачивается, сходит с ума на пару со мной самим, меня тошнит и трясет. Когда все заканчивается, не чувствую пальцев, ладони немеют, часть лица тоже. Откидываюсь на спинку кресла и жду, когда выйдут другие пассажиры и освободят проход.
Мне не хватает воздуха.
Когда мы покидаем самолет, стоим на морозе еще около получаса. С удивлением отмечаю, что слишком сильно замерз и укутываюсь в одну из курток, что мне передала Дороти. Вирус просто-напросто издевается надо мной.
Адам выглядит встревоженным. Он постоянно набирает чей-то номер и чертыхается себе под нос, потому что никто не отвечает.
– Что происходит? – сухо выдавливаю я.
– Нас должны были встретить, но...
– Но?
– Здесь творится какое-то дерьмо.
Впервые вижу Адама таким нервным. До сих пор меня выводила из себя его каменная мина.
– Что будем делать?
– Возьмем такси.
Адам ловит такси и везет нас в город. Дорога занимает много времени, потому что аэропорт Куитлука закрыт, а ближайший к нему – в двух часах езды по дороге, которую только-только расчистили, а ее уже замело.
Когда мы въезжаем в город, я удивляюсь тому, какой Куитлук маленький и неживой. Интересно, что же затащило Мэдов в такую даль?
Ах да, Маргарет. Она умела выбирать злачные вымершие места. Вспоминаю приют «Бердсай» в Монтане и усмехаюсь: что правда, то правда. Настоящая беспросветная дыра, в которой я лишь благодаря чуду дожил до совершеннолетия.
Еще больше, чем пустота этого захолустья, меня напрягает его погода. Холод. Я его чувствую. Ненавижу его. Он сковывает мои мысли, мешает думать, пробирается под кожу, и нет никакого шанса согреться даже здесь, в автомобиле, где во всю работает обогрев. Я не человек низких температур. Я, как и Штамм, предпочитаю жаркое южное солнце.
Но когда такси останавливается, нам вновь приходится выбираться на мороз, где валит снег и дует сильный промозглый ветер. Иду за Адамом в дом, но он выглядит еще более угрюмым, и тогда я тоже замечаю неладное: свет в доме не горит, хотя уже заметно потемнело на улице, а входная дверь и вовсе не заперта.
Мы заходим внутрь, и я чувствую знакомый запах, только опознаю его слишком поздно. В этот момент дверь за нашими спинами захлопывается.
Мы попали в западню.