Глава 12. Пропасть бесчувствия
Я просыпаюсь очень поздно, ближе к полудню. Потягиваюсь на диване и разминаю затекшую шею. Смотрю в сторону двери, куда бесшумно заглядывает Доротея – женщина, спасшая меня прошлой ночью от бесконтрольной ненависти.
Спустя пару секунд ее лицо пропадает, и я слышу приглушенные удаляющиеся шаги. Закрываю глаза и лежу еще несколько минут неподвижно. Разум настраивается на нужную волну и приводит в порядок мысли. Разлепляю веки и смотрю на свои руки. Паутина темно-синих вен окутывает их, исчезая в тонких длинных пальцах. Я похож на скелет. Только сейчас, когда задираю футболку и оглядываю свое тело, я понимаю, что ребра просвечивают сквозь тонкую кожу.
Я совсем забываю о себе. Забываю о своем теле, спихивая всю его защиту на Штамм, но если я буду следить за собой, зверь не вырвется наружу, верно? Я хочу в это верить.
Снова раздаются шаги, и Доротея заходит в комнату. Она держит в руках поднос, на нем – стакан кофе и сэндвич. Улыбаюсь краем рта и принимаюсь за еду.
Смотрю на женщину пристально, жду, когда она скажет хоть что-нибудь, правда сам не нахожу смелости спросить. В конце концов, она все еще молчит, и я опускаю взгляд, чувствуя лютый холод внутри себя.
Когда кофе подходит к концу, откидываюсь на спинку дивана и смотрю в потолок. Вспоминаю муху, мою старую подругу и думаю: а удалось ли мне выбраться из клетки? Или я все еще стучусь лбом о потолок, пытаясь пробить его, хотя совсем рядом есть открытая дверь?
– Что с ней? – выдыхаю наконец и снова пристально смотрю за Дороти. Наблюдаю за ее реакцией. – Для человека, перенесшего сложную операцию, она чувствует себя хорошо. Только приходит в себя, все спрашивала о тебе.
Сердце начинает колотиться. Слишком быстро. Запредельно громко. Все внутри меня напоминает огромный часовой механизм.
– Я могу увидеть ее? – во рту пересыхает, и я прохожу языком по зубам. Упираюсь в нёбо. Дышу часто-часто.
– Ей сейчас нужно спокойствие. Постарайся не волновать ее.
Я думал, что это уже невозможно, но мое сердце начинает биться еще быстрее: я был уверен, что меня не пустят к Софи, что еще не скоро смогу ее увидеть. Но Доротея зовет меня за собой, и мы долго идем по белому коридору, в котором пахнет антисептиком и лекарствами, а когда останавливаемся перед той-самой-дверью, мое сердце тоже останавливается.
– Она должна быть спокойна, – говорит женщина и подталкивает меня к двери. Я захожу внутрь.
Софи лежит с закрытыми глазами. Такая белая на фоне белоснежных простыней. Такая хрупкая и маленькая в ворохе одеял. Ярко-красные волосы разбросаны по подушке. Она – самое яркое пятно в этой комнате, но еще и самое бледное.
Я иду к ней так медленно, как только могу. Каждый шаг порождает во мне тысячи действий, эмоций, сокращений мышц. И когда я оказываюсь у ее кровати и резко падаю на колени, она открывает глаза, поворачивает голову в мою сторону:
– Я так тебя ждала, Ник.
Ее голос слабый и тихий. Она сама по себе такая. Она слабо и бесшумно протягивает руку вперед и касается моей щеки. Она – фарфоровая статуэтка, я – призрак. Я муха, я зверь, животное, но ее прикосновение вновь делает меня человеком.
И внезапно, что-то внутри меня обрывается. Какие-то нити, что заставляли меня думать, мыслить, рассуждать, и я срываюсь. Я прикладываю ее руку к своим губам и опускаю голову, прижимаясь лбом к кровати. Внутри меня случается взрыв, третья мировая, настоящее кровавое побоище, я всхлипываю и не могу больше сдерживаться.
Она зарывается свободной рукой мне в волосы, гладит меня по голове, и от каждого прикосновения я умираю. Я возрождаюсь из пепла, когда слышу ее голос.
– Мы должны оказаться на грани, чтобы снова выбрать жизнь. Ты помнишь?
Я помню, я все помню. Но я никогда не выбирал жизнь. Я выбирал предательство и бег. Вот, к чему это привело меня сейчас.
– Пожалуйста, не уходи, не отпускай меня, пожалуйста. Никогда. Пожалуйста, – шепот срывается с моих губ обрывками, и я рыдаю, как маленький ребенок. Мне кажется, что я никогда не был этим ребенком, и только сейчас становлюсь им.
Софи начинает дрожать. Она пытается повернуться и стонет от боли, но когда я поднимаю голову, ее щека прижимается к моей щеке, и мы рыдаем вместе.
У нас одна боль на двоих.
Проходит час, проходит два, но я не собираюсь уходить. Иногда Софи что-то шепчет, но редко, чаще она лежит с закрытыми глазами и не отпускает мою руку. Она очень слаба и остатки своих сил направляет лишь на это единственное движение – на то, чтобы удержать меня, и мне становится невыносимо больно думать о том, сколько раз я сбегал от нее.
Я хочу, чтобы она спала, а я бы неотрывно смотрел на ее расслабленное умиротворенное личико, слушал бы ее дыхание и никуда не уходил, но она не засыпает, боится, что меня не будет рядом, когда она проснется.
От этого у меня щемит сердце. Такой негодяй, как я, правда нужен ей? Сложно поверить, я знаю, что Софи заслуживает большего.
Не люби никого. И не позволяй никому любить себя. Ты и представить не можешь, как легко причинить людям боль, когда так не хочешь этого делать.
Маргарет, ты была права и чертовски ошибалась! Я, зверь, не-человек, моральный и физический урод, я способен любить, ты можешь поверить в это? В то, что боль существует не ради страдания, а ради того, чтобы оценить жизнь в сравнении с ним. Ты веришь в это? Я вырос, мама. У меня окрепли крылья. Я лечу, когда Софи рядом со мной, а не падаю, как прежде.
– Я лечу, – шепчу я и целую каждый ее тоненький холодный пальчик, и Софи медленно разлепляет веки, устало смотрит на меня и пододвигается еще ближе.
– Куда ты летишь, Ник?
– Я лечу в небо. Отрываюсь от перил мостовой и больше не смотрю вниз. Я не упаду больше, представляешь?
– Ты научишь меня летать? – едва лепечет она сквозь сон.
– У нас одни крылья на двоих, птичка.
И она закрывает глаза, тихо сопит в подушку. Она слишком маленькая для этой большой кровати, и я ложусь рядом с ней на самый край, отбрасываю яркую прядь с ее лица и смотрю на него так долго, что глаза начинает щипать.
Я не уйду. Ни за что. Я смогу от всего ее защитить.
***
Кажется, Софи просыпается раньше меня, хотя я вообще не уверен в том, что спал. Она зарывается пальцами мне в волосы и потягивается на кровати, тихо зевает, а мне кажется, что прошло от силы несколько секунд. Поворачиваюсь и смотрю на часы: почти полтора часа.
Мы ничего не говорим. Смотрю на ее лицо и чувствую, как внутри все переворачивается, меняется местами и всячески отрицает гравитацию. Внутри меня не порхают бабочки. Внутри меня летают мухи и бьются лбами о мои ребра, пытаясь выбраться, но мне все равно хорошо.
Так проходит весь день: я приношу ей еду, воду, лекарства, не отхожу ни на шаг и нервничаю, заламывая себе пальцы, когда врачи силком выгоняют меня из ее палаты.
Софи говорит о том, что не жила целый год.
Софи говорит о том, что никогда не верила в то, что я умер. Не могла поверить.
Софи говорит, что чувствует мою боль, как свою и иногда видит все мои мысли по моему лицу, хотя ни одна мускула на нем не шевелится.
Софи говорит, что я стал симпатичнее за этот год.
Софи говорит, что Штамм – это дьявольская игрушка, но она способна творить чудеса, и я верю ей. Верю в то, что он спасет нас и оставит в покое хотя бы на время. Поэтому не хочу думать, сколько нам отведено быть вместе.
Когда я пытаюсь заговорить об Изабель, Софи меняется в лице, кричит и просит никогда не произносить это имя, и я замолкаю. Кажется, мы оба сходим с ума, но мы не одиноки в своем безумии.
Проходит день.
На ночь мне приходится перебраться в свою комнату, но я долго не могу уснуть, потому что внутри бурлят эмоции. То, чего я не чувствовал слишком долго, вырвалось совершенно внезапно, полностью захватив меня в свой водоворот.
На второй день я просыпаюсь очень рано и бегу к ней в палату, но она тоже не спит. Смотрит на меня и улыбается. Я замечаю что-то непривычное в ее улыбке, но не говорю ей об этом. Забываю, когда она начинает рассказывать какую-то историю. Ее голос льется в меня, смешивается с моей кровью, и уже ничто не имеет значения.
На третий день на улице портится погода. Идет непонятный «снегодождь», барабанит по стеклам, в больнице ужасный сквозняк, и поэтому мы вместе зарываемся в гору одеял и смотрим фильмы несколько часов подряд. Она дрожит, и я обнимаю ее.
Она не согревается.
На четвертый день мне снятся кошмары. Всю ночь я убегаю от зверя, просыпаюсь не меньше пяти раз, а в последний открываю глаза уже после полудня. Со всех ног бегу к Софи, но она еще спит. Подхожу ближе, убираю волосы с ее лица и чувствую, как пылает ее лоб. Бегу к врачам, но они разводят руками и колют ей какие-то препараты.
У Софи начинается лихорадка, и она не приходит в себя.
Я дежурю у ее палаты сутками напролет, и когда она открывает глаза, смотрит на меня с секунду, а потом начинает истошно кричать. Я успокаиваю ее, но она вырывается, а потом снова пропадает и забывается во сне.
Температура не спадает вопреки всем лекарствам.
Я уже не ухожу в свою комнату, сплю на полу рядом с кроватью Софи. Кто-то из санитаров приносит мне матрас, подушку и одеяло, и теперь я не оставляю Софи ни на минуту. На шестой день она просыпается без температуры. Хлопает заспанными глазами и смотрит на меня, будто видит впервые в жизни.
– Ник?
– Я здесь, – сонно шепчу я и беру ее за руку.
Лицо Софи расплывается в улыбке.
– Обещай, что не прыгнешь, хорошо? Даже ради полета. Полет – это как падение, только наоборот.
Я киваю, хотя мне начинает казаться, что она в бреду.
– Все приводит к одному исходу. Не прыгай, Ник...
Софи закатывает глаза и ее голову обессилено падает на подушку. Я зову ее, но она больше не смотрит на меня. Я дергаю ее за руку, но она лишь слабо держится за мои пальцы, улетая от меня, оставляя совершенно одного.
– Софи! – кричу я так громко, что дребезжит посуда на столике, и трясу Софи слишком сильно. Ее глаза вваливаются, и она смотрит только вверх. – Что с тобой? Очнись, прошу тебя! Посмотри на меня, ну же!
Но она меня не слышит. Она летит где-то вне нашего мира. Она открывает рот, пытаясь вдохнуть, но воздух застревает в ее горле и что-то мешает ему пройти внутрь. Я чувствую, как часто бьется ее сердце.
Тук-тук-тук-тук.
Она снова открывает рот, втягивает воздух, но он не проходит. Она выпучивает глаза, они становятся такими огромными и испуганными, и она снова втягивает воздух.
Тук-тук.
Ее пальцы расслабляются, рука дергается и без сил падает на простыни.
Тук.
Она больше не пытается вдохнуть. Она не может. Ее сердце издает последний удар:
Тук.
И наступает мертвая тишина.
Я кричу в ней. То, что вырывается из меня, больше, чем энергия, мир, жизнь или смерть. Оно способно уничтожить всю галактику, миллиарды жизней, но оно вырывается из меня с животным криком.
Зверь становится полноправным хозяином моего тела.
Когда умирает Софи, во мне больше не остается ничего человеческого.
***
Все, что в последние дни заставляло меня жить, все, чем я грезил и о чем мечтал впервые за долгие годы, рухнуло и выбило почву у меня из-под ног. Отныне впереди вновь бесконечное падение и страх, дикий страх чистого безумия, которое живет и силится внутри меня.
Я сижу на полу здесь очень долго, моргаю, смотрю вокруг, но вижу лишь белый свет, ничего более. В следующую секунду я открываю глаза и возвращаюсь в реальность: куча людей толпится вокруг меня, они что-то кричат, но я ничего не понимаю.
Кто я?
Кто эти люди?
Что это за место?
Потом я вижу, как они увозят ее, покрытую белой простыней, и не верю. Это не она, какой-то манекен, ну конечно. Софи никогда не было здесь, я все придумал, она не знает, что я жив и никогда не узнает. Она претерпит эту боль, будет жить с матерью в Канаде и проживет долгую жизнь без меня.
Софи никогда не умрет из-за меня. И оба мы будем счастливы настолько, насколько это возможно.
И улыбаюсь этой мысли. Уголки моих губ ползут вверх, и я чувствую себя мумией, чертовым зомби, когда механически шагаю к двери и продолжаю улыбаться во весь рот. Я прохожу мимо людей, которые удивленно косятся на меня, перевожу на них взгляд и ухожу так.
Это все в моей голове. Я обязательно поверю в это.
Моя улыбка намертво приклеена к моему лицу. И когда я возвращаюсь в свою комнату, снова пропадаю.
***
В очередной раз прихожу в себя в углу комнаты, на полу. Шея затекла, а спина не разгибается после долгого нахождения в неудобной скрюченной позе. Шумно выдыхаю и оглядываюсь по сторонам: сумерки. Я спал? Не думаю, кажется, просто потерял сознание на несколько часов.
Пытаюсь вспомнить что-либо, но помню лишь, что улыбался так сильно, что болели мышцы лица. Снова вздыхаю и расслабляюсь, откинувшись на стену. В комнату заглядывает Доротея. Она хмурая и бледная, робко подходит ко мне и что-то говорит, но я не сразу разбираю смысл ее слов. Включаюсь в реальность только когда она что-то мне протягивает.
– Это нашли на ее кровати.
Доротея быстро уходит, а я замираю.
Она.
Онаонаонаона.
Это не сон.
Софи была реальна точно так же, как ее смерть и мое безумие. И сейчас я держу в руках сложенный лист бумаги, и он пахнет ее духами, так, как пахла ее кожа. И лист белый, как ее лицо, когда у нее были закатаны глаза, а сердце останавливалось.
Тук.
Меня трясет. Нежно разворачиваю письмо и читаю. Глаза тут же начинает щипать.
Если вы нашли это письмо, значит, со мной что-то случилось. Если вы читаете его, и вам больно, то, скорее всего, я мертва. А значит, должна рассказать правду. Хотелось бы еще сказать, что если вы вините себя в моей смерти – совершенно напрасно. Есть вещи, которые случаются с нашим телом вне зависимости от человека. Они просто... случаются. Мы должны уметь принимать их, как бы больно или страшно нам ни было.
Итак, меня зовут София Ребекка Ли, я родилась первого марта две тысячи тринадцатого года. Мой отец был военным, замечательным человеком, и он трагически погиб, когда мне исполнилось восемь лет. Моя мама была простым школьным учителем и сильной женщиной, и она вырастила меня и подарила мне хорошую жизнь. Скажите ей за меня спасибо, прошу вас.
Однажды случилось так, что моя жизнь разделилась на «до» и «после». Ведь так бывает, вы замечаете что-то прекрасное, только когда его забирают у вас, так случилось и в моей жизни. Наверное, вы думаете, что переломным моментом стало появление Штамма 13 и заражение, но вы ошибаетесь. Это моя история, помните? Она началась задолго до появления вируса, примерно за год до эпидемии. Тогда у меня нашли прогрессирующий рак.
Об этом знала только моя мама. Она плакала ночами, а я не могла этого выносить и сбегала из дома. Было поздно, я умирала. Мне обещали полгода, но благодаря вирусу, мне удалось прожить больше двух лет. Да, мне было больно, и я не принимала Штамм в своем теле, и это было абсурдно, но с его появлением я почувствовала себя сильнее.
Тогда в моей жизни произошел еще один момент «до» и «после». Ник, «до» и «после» тебя. Я не знаю, почему тогда заговорила с тобой на мостовой. Если честно, ты показался мне каким-то чокнутым. Знаешь, такие обычно прыгают из-за несчастной любви или из-за денег, и я хотела пройти мимо, обматерить тебя, потому что только идиоты играют со своей жизнью, как с дешевой игрушкой. Они не знают, что их жизнь принадлежит не им. Но я изменилась, когда мы стали разговаривать. Что-то внутри меня перевернулось, и даже мой организм стал успокаиваться. Штамм больше не бушевал внутри меня, и, кажется, даже остановил развитие новых метастазов. Это чудо, настоящее чудо.
И я любила тебя. Поверь, Ник, я любила тебя до последнего своего вдоха.
Когда ты умер что-то внутри меня надорвалось, и мне снова стало плохо. Я не говорила маме, но очень долго не спала ночами от диких болей. Потом все снова стихло, хотя я так и не решила, что буду делать со своей жизнью дальше. Я просто... существовала. Да. Я бродила изо дня в день по городу и не видела никаких новых целей в жизни.
Изабель. Я должна сказать тебе несколько слов, и я думаю, ты поймешь меня. Я очень сильно была на тебя обижена, я... ненавидела тебя. Но я прощаю твой проступок. Мы были близкими подругами очень долго и слишком хорошо знаем друг друга, и я знаю, ты совершенно иного мнения о Нике, чем я. Ты не знаешь его, но должна узнать. Это удивительно и теперь, когда я знаю правду, что вы брат и сестра, я вижу, что вы правда очень похожи. В вас есть сила... это похоже на миссию, предназначение. Вы не будете врагами, не должны ими быть.
Пожалуйста, сделайте так, чтобы моя смерть не была напрасной. И не вините себя в ней. Не вините вирус, он помог мне выжить. Не вините Адама, он не виноват в том, что рак поглотил мое тело. Это должно было произойти рано или поздно, но оказалось намного позднее, чем я рассчитывала.
Ваша Софи.