Штамм 13. Книга 2: Анахронизм

Кэсси, Кэсси, Кэсси...

Софи, Софи, Софи...

Мы едем по ухабистой дороге в город, что уже призраком вырастает на горизонте.

Я предал их. Я снова предал их, хотя боялся этого больше всего. Я ненавижу себя за это. Ненавижу себя за слабость, глупость, черствость, неумение чувствовать правильно. Так, как любят нормальные люди. Я не могу спасти ни одну из них и теряю обеих, делая хуже самому себе.

Не верь никому, кроме себя. Не люби никого. И не позволяй никому любить себя. Ты и представить не можешь, как легко причинить людям боль, когда так не хочешь этого делать.

Господи, как же сильно я ее ненавижу! Эту женщину, что заставила меня родиться и жить. Где она была раньше? Почему никто не сказал мне раньше, что предателям лучше навсегда оставаться предателями и не стоит пытаться изменить свою никчемную жизнь? Почему никто не запретил мне привязываться к людям?

Холодно. Черт возьми, пробирает до костей. Гребаный холод. Я неуязвим, но чувствую боль. Меня не убить, но можно легко заставить страдать. Это не бессмертие, это сущее наказание! Тварь, которая защищает твое тело, просыпается лишь тогда, когда ему угрожает опасность, а во все остальное время ты остаешься человеком. Если и существует Бог, то он не без черного юмора создавал жизнь.

Адам молчит на протяжении всего пути. Я внимательно слежу за ним и его действиями, хотя и не собираюсь бежать от него. Мне нужно лишь понять, кому еще в этом чертовом мире я понадобился. У меня нет ответов ни на какие вопросы. Я не обладаю даже мало-мальски важной информацией. Я просто жив и, черт побери, бессмертен! На этом чудо моего существования заканчивается. Начинается моя миссия, которую я теперь вряд ли смогу закончить.

Кэсси, Кэсси, Кэсси...

Софи, Софи, Софи...

«Сколько нам еще ехать?» – задаюсь этим вопросом и думаю, стоит ли спрашивать. Адам похож на ходячий искусственный интеллект. Сдержан, не поддается эмоциям, молчит и неотрывно смотрит на дорогу. Он как манекен.

– Куда мы едем? – сухо выдавливаю я, и, как ни странно, конвоир отвечает сразу же:

– В Денвер.

Я хмурюсь, силясь понять, зачем.

– В аэропорт Денвера, – уточняет Адам. – Мы полетим рейсом научной экспедиции на Аляску. Ни у кого не должно возникнуть вопросов.

«Аляска, – мое сердце замирает, – если Магомед не идет к горе, то гора идет к Магомеду».

Единственное разумное объяснение, которое я могу найти в своей голове, состоит в том, что Изабель желает отыскать меня точно так же, как и я ее. Увы, я делаю это не по своей воле, и не будь я связан заданием Миллингтона, сбежал бы в любую другую страну и не желал бы видеть впредь Мэдов и их друзей.

Но судьба – коварная стерва. Она никогда не спрашивает, чего мы хотим.

Я снова думаю о задании Миллингтона и прокручиваю в голове его слова. Если смотреть на них поверхностно, они похожи на бредни сумасшедшего, не более. Но в мелочах он был прав. О том, как я падаю и пропадаю. О том, как появляется Зверь. Но ведь он ушел, уснул, как только Адам вытащил меня из подвала мятежников, верно?

Может, Миллингтон прав. То, что я принимаю за раздвоение личности – не что иное, как защитная реакция организма на вирус, и под угрозой для всего организма, мозг перестает бороться со Штаммом, на время наступает перемирие. Это похоже на полный бред, но также может зайти и за чистую правду.

Мир полон сумасшедших. Только лишь настоящие психи вершат историю.

Кэсси.

Думая о Штамме, я не могу не думать о ней. Она ведь тоже любит называть себя чокнутой. Без семьи, без друзей, совершенно одинокая душа в океане одиноких душ, она сильнее многих и слабее вируса. Но она такая же, как я. Только вот борьба ей дается легче.

Не могу выкинуть из головы ее образ. Ее тело, ее руки, ее губы, ее запах, ее голос. Я не могу дышать при мысли, что предал и ее тоже, что сбежал из логова Эгла один. Но если Адам не лжет, и Кэсси увезли куда-то достаточно давно...

Могла ли она сбежать?

Если да, то почему не вернулась за мной?

Если нет, то почему она не противостоит Коннору? Она сильнее, ловчее и умнее этого упыря, чего ей стоит сбежать от него?

Я ненавижу его при одной только мысли о том, что он мог заставить Кэсси вернуться. Ведь я не знаю, что у них было, а быть могло что угодно.

За это я ненавижу его еще больше.

***

Когда мы подъезжаем к аэропорту, здесь толпится неимоверное количество людей. Мне становится плохо здесь, в толпе, тесноте и криках. Но когда Адаму удается припарковать автомобиль, и мы выходим из него, столпотворение перед въездом в аэропорт рассасывается, и мы идем на восточную площадку, где не меньше часа будем ждать свой рейс.

На открытом холодном воздухе, где все вокруг переполняет гул, у меня начинает кружиться голова, и я сгибаюсь пополам, пытаясь преодолеть тошноту, выворачивающую желудок наизнанку. Адам тоже останавливается.

Когда моему телу становится некомфортно, – это знак, что клон тоже не спит. Что борьба ведется и не останавливается, пока что-то или кто-то не сместит равновесие в противостоянии наших сил. Но так же, когда Зверь во мне, я чувствую все наиболее остро.

И когда я начинаю ощущать этот запах, мой желудок сжимается, и тошнота отступает. Все происходит в долю секунды, я знаю это, хотя совершенно не чувствую времени. Я поднимаю голову и вбираю в себя воздух, наполняю им легкие до отказа. Штамм подарил мне собачий нюх, и то, что я сейчас чувствую, кажется неимоверно ярким и... реальным.

Вирус подарил мне острое зрение, и доли секунды мне хватает на то, чтобы оценить толпу далеко впереди и пробежаться взглядом по каждому в ней. И тогда я понимаю точно: мои органы чувств меня не обманывают.

В этой толпе есть человек, который чувствует все так же остро, и за несколько сотен метров мы встречаемся взглядами, и у меня перехватывает дыхание.

Она.

Софи.

Онаонаонаона.

Живая. Такая же, как раньше. Неуязвимая, как и я.

Я зверь. Мы со Штаммом, как и раньше в мгновение становимся единым целым, и я срываюсь с места, бегу вперед. Ветер не свистит, а визжит в ушах, потому что я бегу слишком быстро, я никогда не чувствовал такой силы в своих ногах.

Я ныряю в толпу, и когда она кажется так близко, совсем рядом, я тяну руки вперед, раздается взрыв.

Не взрыв, выстрел. Он оглушает, но ее крик все же влетает прямо внутрь меня.

Софи отталкивает меня так сильно, что я отлетаю на метр от нее, кувырком падая на землю. Быстро подскакиваю на ноги, и когда поворачиваюсь, вижу. Что она падает на колени, вскрикивая и хватаясь рукой за бок. Бросаясь к Софи, я вижу кровь.

Мой мир обрывается на вдохе, и я больше не имею права в нем существовать.

***

– А если я захочу сбежать?

– Я пристрелю тебя, а ты выживешь. Вот и весь расклад.

Снова и снова прокручиваю в голове этот диалог и чувствую, как во мне бурлит ненависть. Глупец, о чем я думал, когда побежал к ней навстречу? Я думал, она нереальна. Но она реальна и умирает на моих руках.

Адам – робот. Я ненавижу его, но он сделал то, что и обещал сделать, если я нарушу правила. Я побежал, он выстрелил, а Софи закрыла меня собой.

Теперь она без сознания у меня на руках, моя рубашка пропиталась ее кровью, и впервые в жизни, слезы бегут по моим щекам.

Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

Больно. Я не могу дышать. Все тело сжимается. Ноги сводит судорогой, рвотные позывы сводят с ума. Мир кружится, и я уже не различаю, что вокруг – реальность, а что – бредовые галлюцинации. Все смешивают цветные круги, что пляшут перед моими глазами.

Адам что-то говорит, но я не слышу. Тогда он начинает кричать и пытается поднять меня на ноги, но я не реагирую.

Я в ее крови. Кровь Софи.

Она умирает.

Из-за меня.

В моих ушах стоит гул от ее крика, поэтому я больше ничего не слышу. Вижу все происходящее так, будто сквозь мыльный пузырь: оно искажается, вытягивается и больше не похоже на реальность.

Адам берет Софи на руки, и я кричу, чтобы он убирался и не смел трогать ее, но он меня игнорирует. Идет своей нечеловеческой походкой к машине и больше ничего не говорит. Мне приходится плестись следом.

Она должна жить.

Я не должен.

Софи должна.

***

Он привозит нас в какую-то захолустную больницу, где нам приходится спускаться в подвал. Странно, моя гребаная память говорит, что в подвалах больниц обычно находятся морги, и за это я ее ненавижу. Здесь такие же палаты и лаборатории.

Только спустя несколько минут до меня доходит: это подпольный штаб Хранителей. Здесь должны быть врачи, которые не сдадут нас властям.

Мне приходится смириться с тем, что Адам поступает правильно, хотя это он виноват в том, что сейчас происходит. Он не говорит ни слова. Я молчу. Мы не хотим встречаться взглядами.

Мы оба виноваты.

Кричу на женщину, что увозит Софи на каталке, рычу в отчаянии, чтобы они спасли ее, но женщина велит мне заткнуться и успокоиться. Ей кажется, что я кричу слишком громко. Мне кажется, она слишком много о себе возомнила.

Мы оба ошибаемся.

Операция идет слишком долго. Не отрываю взгляда от часов на стене. Некогда белый циферблат пожелтел от времени и покрыл толстым слоем пыли. Я изучаю каждую трещинку на нем. Я не нахожу себе места.

Не могу смотреть на Адама. Ненавижу его. Но все равно замечаю, что он сидит, схватившись руками за голову. Долго и неподвижно. Может, час, может, два.

Три, четыре, пять, я запутываюсь, я задыхаюсь. Головная боль перерастает в раковую опухоль во всем теле. Меня трясет, и я чувствую дикую агонию, мы со Штаммом не боремся, мы деремся, как голодные хищники. Правда, нам уже не осталось, ради чего биться. Мы бьемся ради того, чтобы кто-то из нас умер наконец. Но этого не происходит.

Адам не поднимает головы. Стрелка на часах движется очень и очень медленно. Меня мучает дикая жажда, но я не позволяю себе отойти от двери, в которую увезли Софи. Вдруг что-то случится, а меня не будет рядом? Я больше не допущу этой ошибки. Я больше ни за что ее не брошу.

Спустя четыре часа и семь минут, выходит женщина. Я подбегаю к ней, и она зажмуривается: наверное, я выгляжу так, будто сейчас брошусь на нее и разорву на куски, но я останавливаюсь и хлопаю глазами. Молча умоляю ее сказать что-то хорошее.

– Рана очень тяжелая, – выдыхает она, – но операция прошла успешно.

Хватаюсь руками за голову и ударяюсь о стену. Все внутри падает, и я снова могу дышать.

– Доктор Хендрикс просит вас пройти к нему, – обращается она к Адаму и собирается уйти, когда я снова кричу.

– Что делать мне? Я могу пойти к ней?

– Вам я посоветую плотно поесть и отправиться спать, молодой человек. Я принесу вам успокоительное. К девушке сейчас нельзя, она отдыхает после операции, все остальное будет известно уже завтра. Не мучайте себя.

– Вам легко говорить.

Женщина останавливается и смотрит на меня так пристально, что по спине бегут мурашки.

– То, что она вообще выжила – настоящее чудо. Благодарите Бога за это и отдохните, прошу вас.

Она уходит.

Я опускаюсь на пол, прислоняясь спиной к стене и все еще держась за голову. Чувствую, как в висках пульсирует сердцебиение, дышу часто и сбивчиво, никак не могу нормализовать это чертово дыхание. Я не хочу спать. Я не хочу есть. Я хочу лишь, чтобы с Софи все было в порядке.

И я остаюсь один в коридоре. Сижу здесь еще около получаса, потом поднимаюсь и плетусь по нему на негнущихся ногах.

Женщина-доктор видит меня, протягивает стакан воды с таблеткой и молча хлопает по плечу. Я глотаю успокоительное, осушаю весь стакан. Женщина указывает рукой в сторону приоткрытой двери, и я захожу туда, в комнату отдыха, падаю на диван и больше ничего не чувствую.

***

Я не могу дышать. Темно. Не могу открыть глаза и вообще пошевелиться: что-то давит на мою горло, чьи-то горячие пальцы сжимают его из всех сил. Но все же мне удается разлепить веки, перед которыми все плывет.

– Предатель, – шипит Кассандра, и давит на мое горло еще сильнее.

– Нет... – пытаюсь выдавить я, но вместо этого с моих губ срывается хрип.

Снова закрываю глаза, темнота покрывается туманом, серым дымом, который жжет мои дыхательные пути.

Слышу истошный вопль, и снова распахиваю веки: теперь надо мной нависла Софи, и она кричит мне в ухо так отчаянно, что у меня замирает сердце:

– Предатель! Ты бросил меня, бросил!

Снова закрываю глаза и проваливаюсь в яму. Все мое тело просто гудит от боли, но постепенно дыхание вновь возвращается, а руки, крепко державшие мое горло, исчезают. Я вдыхаю полной грудью и надрывно кашляю.

– Предатель, – вновь раздается голос, и когда я вновь открываю глаза, вижу перед собой Изабель Мэд. Она держит в руках окровавленный нож и пытается вытереть его лезвие краем кофты. – Ты заслужил их смерть.

Я оборачиваюсь и вижу два трупа вокруг себя.

Я кричу так громко, как только могу кричать.

***

Просыпаюсь от собственного крика. В комнате горит свет, и несколько человек стоят надо мной, удивленно таращатся, не понимая, что происходит. Я тоже не понимаю. Чувствую лишь, что боль отступает, и я могу снова свободно двигаться.

– Простите, – бурчу я, поднимаясь с дивана.

– Ничего страшного, – говорит женщина-доктор и снова протягивает мне таблетку успокоительного, чашку чая и кусочек пирога. – Уже поздно, вы можете остаться здесь.

– Где... – с трудом подбираю слова. – Где Адам?

Женщина закусывает губу и молчит. Двое других работников лаборатории уходят, и мы остаемся вдвоем в комнате.

– Он придет завтра. Он... подавлен. Я понимаю, что это слово для вас ничего не значит и легче от него не станет, и девушке не поможет. Но прошу вас, поймите его. Он бы все отдал, чтобы не случилось то, что случилось.

– Почему вы говорите за него? – во мне бурлит злость.

– Адам – мой сын, – выдыхает женщина, – полгода назад моя дочь умерла у меня на руках в этой же больнице. Я не представляю, что может быть хуже.

Я хмурюсь. Я не понимаю. Я не могу ее осуждать и злюсь одновременно.

– Ваша дочь... умерла от Штамма?

Женщина долго и пристально смотрит мне в глаза, а потом кивает.

– Я тоже заражена, но я его не чувствую, совсем, – ее лицо меняется, кривится и краснеет, – я не понимаю, почему? Почему меня он оставляет в живых, а убивает детей, ни в чем не повинных? В чем смысл?

Я отворачиваюсь. Понимаю ее. Мы одинаковые. Зараженные и неуязвимые.

– Люди умирают не из-за вируса, – выдыхаю я. – Организм человека вырабатывает антитела, борющиеся со Штаммом, и эта борьба ослабляет весь организм. Сам вирус не разрушает его.

Я замолкаю. Набираю побольше воздуха в грудь и рассказываю женщине все, о чем мне говорил Миллингтон. Я не знаю, почему говорю все это, но под конец рассказа понимаю: я верю в это. Верю в то, что Штамм – панацея от всего и самое изощренное оружие против человека.

Она смотрит на меня с открытым ртом и подносит руку к лицу. На ее щеках высыхают слезы, а глаза становятся большими и круглыми, как тарелки. Она не может ничего сказать.

Мы разговариваем еще не один час и совершенно внезапно мы начинаем рыдать вместе. На эту ночь у меня появляется мать, и моя голова лежит на ее плече, и я не могу больше сдерживаться. Я выпускаю всю свою боль на свободу. Я рассказываю ей все, что могу рассказать, не знаю, почему. Рассказываю о Софи, о том, какой она была когда-то и о том, как мы расстались на целый год, потому что я умер. Я рассказываю ей о Кэсси, об этой сумасшедшей, которую я тоже сильно люблю, но по-другому, потому что она совершенно другая. Я рассказываю ей о приюте, в котором вырос и о Конноре, который чудом не убил меня за все эти годы. И еще собирается убить.

А под конец нашей беседы, я засыпаю, как ребенок, и крепко сплю до самого утра.