Глава 9. В чужой власти
Пулей вылетаю из ванной прямиком в спальню. Замираю, прислушиваясь к голосам за стенкой: кажется, они говорят не обо мне, и на том спасибо. Достаю самую неприметную сумку и кладу туда только вещи крайней необходимости – то, чего мне хватит на пару дней. И деньги. Беру, сколько есть, ведь искренне не знаю, сколько понадобится.
В углу рядом с дверью валяется рюкзак с вещами Алекса. Выглядываю в коридор, убеждаюсь в том, что никто не идет в мою сторону, и раскрываю рюкзак. Где-то здесь должны быть таблетки, которые он давал Софи, с тех пор Алекс всегда носит их с собой, и вскоре я нахожу несколько баночек без этикеток. Беру половину в расчете на то, что не умру за время своего отсутствия. Одну маленькую белую пилюлю заглатываю сразу же и замираю на несколько минут в ожидании какого-либо эффекта, но ничего не происходит. Совершенно.
Хватаю сумку и спешно пробираюсь к выходу.
– Изабель, ты куда? – кричит мама, и я кусаю губу, чувствуя себя глупым подростком, что опять и опять сбегает из дома.
– Я скоро вернусь!
И быстро выхожу из дома.
Аляскинский холод остужает мои пылающие щеки.
***
Я снова еду в аэропорт узнать последние новости, так как ко всей абсурдности мой телефон отказывается ловить сеть. Подхожу к знакомой мраморной арке, прохожу через нее, приближаюсь к тому же самому терминалу и снова жду, когда система «проснется».
В это же время внимательно перескакиваю взглядом с одного человека на другого, почему-то пытаюсь найти того работника аэропорта, с которым говорила недавно. И вот, он снова возникает передо мной и улыбается фирменной улыбочкой работника американской сферы обслуживания.
– Я вас помню, вы спрашивали про рейс до Денвера.
– Да... у меня какая-то проблема с сетью. Есть ли изменения? Есть ли хоть какой-то шанс вылететь из Куитлука?
Парень перепроверяет базу, но качает головой.
– К сожалению, вылет из Куитлука закрыт.
– Черт, – ругаюсь себе под нос. – Черт!
– Мисс, если хотите, я мог бы помочь вам. Последний рейс из Кипнека, ближайшего аэропорта, отправляется через четыре часа. Но туда можно добраться только на снегоходах.
В голове возникает ноющая боль, и я тру виски, прикрывая рукой сыпь на переносице.
– Где же мне найти снегоход? – выдыхаю я.
Парень достает из кармана небольшую бумажку и что-то пишет на ней.
– Вот, возьмите, это адрес моего брата, он довезет вас.
Я удивленно смотрю на него и просто не могу ничего сказать.
– С-спасибо.
– Рад был помочь, – улыбается парень, и в следующую секунду я уже мчусь по этому адресу.
***
– Привет, я Люк, мне сказали...
– Мне нужно в Аэропорт Кипнека как можно быстрее.
Чувствую, что парень передо мной не отличается особой разговорчивостью. Рыжие волосы торчат из-под шапки, и он хмуро чешет затылок, медленно переваривая мои слова.
– Пожалуйста.
Он смотрит на меня искоса, чуть поворачивая голову вправо, и на секунду в моей голове проносится мысль: «Боже, что я творю?», но уже в следующую парень кивает в сторону гаража.
– Водить умеешь?
– Только мотоцикл.
– Сойдет.
Люк выгоняет два снегохода на улицу и кратко объясняет мне наш план.
– Едем через лес, это единственный быстрый путь, когда доберемся до Кипнека, тебе придется самой разбираться в городе. На автобусе доедешь до аэропорта.
Я киваю.
– Спасибо.
Управлять снегоходом довольно необычно, даже не знаю, на что это похоже. Как мотоцикл, но и... совсем другой. Ты как будто паришь в воздухе, но адово жужжание и дребезжание все равно держит тебя привязанной к земле.
Еще более странным мне кажется ощущение от взгляда моего попутчика. Он такой пристальный и... странный, что когда мы едем через лес, я невольно думаю о маньяках и несколько раз прощаюсь с жизнью, залетая в сугроб. Люк даже не помогает мне выбраться из снежных завалов, когда я падаю. Просто молча наблюдает и чешет рыжий затылок. Я его не понимаю, но наша совместная поездка временна. После мы никогда не увидимся, нужно лишь добраться до пункта назначения.
Когда лес упирается в город, мы прощаемся, и я оставляю Люка наедине с двумя снегоходами. Руки и ноги коченеют и буквально отваливаются от мороза, и я бегу на остановку, где быстро изучаю маршруты общественного транспорта. Нужный мне автобус приходит только через полчаса, к тому времени я успеваю смириться с неизбежным обморожением и паническим страхом умереть в одиночестве: вокруг совершенно нет людей.
Автобус тоже оказывается почти пустым за исключением тучной темнокожей женщины на задней площадке, которая так пристально смотрит на меня, что мысли о маньяках возвращаются. Прожив несколько месяцев на Аляске, я еще ни разу не встречала столько неприятных людей сразу. Все мои соседи были приветливые и дружелюбные люди без единого намека на ненормальность.
Еще порядка сорока минут занимает дорога до аэропорта. Уже начинает темнеть, я наконец-то согреваюсь, и меня тут же начинает клонить в сон. Привыкаю к неприятному химическому запаху в автобусе и больше не замечаю его. Странно, что люди на остановках пропускают этот рейс.
В аэропорту я снова мгновенно замерзаю и переминаюсь с ноги на ногу в очереди на самолет. Я выдыхаю, радуясь своей победе и беру паузу, чтобы подумать о том, что я буду делать, когда прилечу в Денвер. Мне хочется убить двух зайцев одновременно, найти новые подсказки, но еще мне хочется сбежать. Любовь к побегам, видимо, передается генетически, а мне сейчас меньше всего хочется впутывать друзей в свои семейные проблемы.
Когда я оказываюсь в самолете, мгновенно засыпаю, а когда просыпаюсь, остается всего лишь половина пути.
Голова разрывается от боли. Цепляясь за ближайшие сиденья, чтобы не упасть, добираюсь до уборной и умываюсь холодной водой. Смотрю на себя в зеркало, и желудок выворачивает наизнанку от вида сыпи. Тщательно перекрываю ее тональным кремом, а следом заглатываю таблетку.
Я не знаю, что со мной происходит, но руки дрожат, и все валится на пол.
***
Когда самолет приземляется, первое, чему я искренне радуюсь – это погода. Здесь намного теплее и климат ближе к тому, в котором я выросла. Багажа у меня нет, лишь сумка в руках, поэтому я быстро выбираюсь из аэропорта и пытаюсь поймать такси.
Все водители старательно меня игнорируют, и я чертыхаюсь себе под нос. Уже новый день, а все тело ломит от усталости предыдущего.
Когда подъезжает очередное такси, я радостно бросаюсь к нему прежде, чем до моих ушей доносится:
– Медленно поднимите руки и бросьте сумку.
Дыхание перехватывает, и я замираю. Кулак разжимается, сумка падает на землю. Я медленно поворачиваюсь с поднятыми руками.
Люди в черной форме целятся в меня из пистолетов. Двое подбегают сзади и заламывают мне руки за спину.
И я почти уверена: это агенты «Бета-Поинт». А я попала в западню.
***
От наручников болят запястья, но я сижу молча и смирно. На моих глазах – плотная черная ткань. Я не знаю, куда меня везут. Не знаю, сколько проходит времени. Оно течет сквозь мои пальцы, что перебирают и скребут металлическое кольцо на запястьях, исчезает за гранью темноты, что полностью поглощает меня.
Мне страшно, но я веду себя тихо. Третий раз попадаюсь в капкан, и в третий раз у меня бешено колотится сердце.
В первый раз было дико страшно.
Во второй раз я была в отчаянии.
Сейчас мои эмоции притуплены, и я чувствую досаду и негодование. Если я попала в западню, то и Софи достанется. Если меня схватили сразу же, значит, меня ждали, следили за мной. Но зачем?
И кто?
Повязку не снимают с моих глаз, хотя мы останавливаемся, и меня выталкивают из машины. Уводят в помещение, я чувствую запах железа и сырости, слышу, как с громом захлопывается металлическая дверь бункера. Меня толкают вперед, хотя я не вижу, куда иду и едва перебираю ногами. Может, это побочное действие таблеток, но у меня немеют конечности и ноги становятся ватными.
Испытываю дежавю. Запах здесь витает такой же, как в Уикенберге. Отворяется еще одна железная дверь, и мы входим в облако антисептика.
Тогда мне снова позволяют видеть.
Повязка слетает с моего лица, и солдат расстегивает наручники.
Я стою в маленьком коридорчике, где стены и пол устлан металлическими пластинами.
– Снимаешь с себя всю одежду. Проходишь в следующий блок.
Он разворачивается, и в коридорчике я остаюсь одна. Медлю. Оглядываюсь по сторонам и пытаюсь утихомирить колотящееся сердце.
Смотрю на потолок, пытаясь отыскать камеру. Разве могут эти чертовы извращенцы упустить момент? Но не нахожу ее.
В отсек запускают какой-то газ. Я вижу, как из щелок между стеной и дверью, откуда мы вошли, пробивается белое облако дыма. От него начинают слезиться глаза, и я задыхаюсь. Как в карцере. Как убивали евреев.
Быстро стягиваю с себя одежду и ступаю босой ногой на металлический пол – меня тут же пронзает адский холод, и я вприпрыжку добираюсь до следующего блока.
Еще одно тесное помещение с белым крестом посреди пола. Встаю на него, и на меня начинает литься вода. Я взвизгиваю, потому что сначала она очень холодная, потом – очень горячая и щиплет кожу, как кислота в слабом растворе. Смотрю на свои руки и вижу, как они становятся красными и покрываются точками расширенных пор. Закрываю глаза и пытаюсь медитировать, стоя здесь. Концентрируюсь на дыхании, а не на противном зуде. Пытаюсь сохранить спокойствие и жду, когда вода перестанет литься, но она все не перестает.
Внезапно температура вновь меняется, и вода снова становится адски холодной, а я вскрикиваю. Поток воды останавливается, я оглядываюсь. В тусклом свете вижу, что облако дыма следует уже и в этот блок, говоря о том, что мне нужно двигаться дальше, иначе я задохнусь здесь. Красная и голая.
Не лучший вариант развития событий.
Иду в следующую маленькую комнатку. Здесь чуть больше света, но она тоже устлана ледяными металлическими пластинами, и я переминаюсь с ноги на ногу. В стене есть отверстие с откинутой полкой, на которой лежит одежда. Серые брюки, серая рубашка, серое белье и серые ботинки. Чувствую себя узником в футуристической тюрьме, одеваюсь и подхожу к противоположной стене. На ней висит зеркало во весь рост.
Распутываю мокрые волосы и смотрю на свое розово-красное распаренное лицо. Пятна сыпи едва проступают на нем, их можно рассмотреть только вблизи, но мне все равно становится мерзко от этого. Стою так еще с минуту. Белый дым вновь гонит меня дальше.
Железные створки автоматической двери с глухим звуком расступаются передо мной, и я прохожу в темное помещение. Загорается слабый свет, где в очередной тесной коморке стоит деревянный стул. Сажусь на него, прямо перед стеклянной перегородкой. Я вижу только то, что перед ней, а напротив могу рассмотреть лишь силуэт мужчины.
– Имя, – говорит он голосом робота, механическим, нечеловеческим, и я замираю. Он не повторяет своего вопроса, ждет лишь, пока я соберусь с мыслями.
– Изабель Мэд, – выдыхаю я лишь потому, что уверена: им хорошо известна моя личность, мое имя, мое происхождение и все остальное. Они не знают лишь мою историю, но это и не нужно.
– Возраст.
Удивленно хлопаю глазами, глядя на неподвижный силуэт.
– Девятнадцать лет.
– Цель приезда в Денвер?
Закусываю губу и опускаю взгляд на руки. Что ответить?
– Ищу подругу.
– Имя подруги?
– Маргарет Браун.
– Ложь! – громко отвечает механический голос, и сирена начинает противно пищать. Я поворачиваю голову влево-вправо, пытаюсь понять, что происходит и почему нарастает этот отвратительный звук. Сердце колотится, меня бьет крупная дрожь, и комната плывет перед глазами. Кажется, что от этого громкого звука плавится мозг.
– Цель приезда в Денвер?
– Мне нужна информация о человеке по имени Джейкоб Стоун.
Дышу часто-часто. Я не вру, мне правда нужна информация о нем. Жду, что снова взвизгнет сирена, но она молчит.
– Какого рода информация?
Прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови во рту.
– Он был заражен.
– Чем заражен?
– Как будто вы не знаете?! – вскрикиваю я и тут же закрываю рот рукой, ругая свою несдержанность. От отчаяния мутнеет рассудок.
– Какого рода информация? – повторяет голос.
– О Штамме 13 и его последних модификациях. Я хотела понять, почему снова вспыхнула эпидемия.
– Что вам известно о модификациях вируса?
Обхватываю голову руками: боль становится нестерпимой, и в глубине души я надеюсь, что это убережет меня от необходимости отвечать.
Проходит минута, две, три. Голос ждет. Он, кажется, готов ждать вечность.
– Есть модификации, которые вследствие мутации приобрели разные свойства. Одни безобидны, другие – оказывают сильный разрушительный эффект на зараженного. Так же есть модификации, которые не способны существовать вне организма носителя и есть радиоактивные.
– Откуда вам известна эта информация?
– От капитана Ричарда Бэра.
– Что вы подразумевали под «последними модификациями» вируса?
– То, что заставляет его двигаться на север.
– Откуда вам известна эта информация?
– Джейкоб Стоун – зараженный, который прибыл из Денвера в Куитлук. Он убил семнадцать человек.
– Как он их убил?
– Как животное.
Я начинаю успокаиваться. Я готова рассказать им то, что творит Штамм, как он сводит с ума людей, как заставляет их вернуться к первобытным инстинктам. Но голос молчит и больше не задает вопросов.
– Вы считаете себя зараженной? – спрашивает он наконец.
– Да.
На этом допрос окончен. Свет гаснет, а когда включается снова, стеклянной перегородки больше нет, как и мужчины. Через дым я понимаю, что меня приглашают в следующий блок.
***
Я выхожу в длинный узкий коридор, и за мной захлопывается автоматическая дверь. Пути назад нет.
Стены здесь бетонные, как в Уикенберге, и я иду вдоль правой, опершись на нее, чтобы не упасть. Ноги подкашиваются то ли от страха, то ли от одолевающей меня слабости. Действие таблеток, я уверена, что это именно оно, усиливается. У меня немеет язык, и я уже совсем не чувствую пальцев на руках и левой кисти полностью. Это ужасное ощущение.
Боюсь, что ноги не удержат меня, что я упаду и задохнусь в белом дыме, но каким-то чудом продолжаю идти дальше. Этот чертов коридор бесконечен, но за новым поворотом меня ждет белая дверь, и я толкаю ее, захожу внутрь. Здесь небольшая комната со светло-серыми стенами. Кровать. Белый столик. Графин с водой и тарелка с супом. Дверь в небольшую ванную, заглядываю туда: хорошая раковина, душ, унитаз, зеркало. Вода идет теплая.
Снова оглядываю свой карцер и не могу понять, что это: тюрьма или палата в психбольнице. Не то и не другое, что-то среднее. А я чего-то не понимаю.
Подаюсь в сторону двери, и она захлопывается у меня перед носом.
Дергаю за ручку: заперто.
Еда нагрета до невозможной температуры, поэтому приходится долго ждать, когда она остынет. Я не хочу есть, меня тошнит, но графин с водой тут же опустошается наполовину. Дикая жажда.
«Такие условия бы в Уикенберг, так туда можно приезжать как в отель», – думаю я и ложусь на кровать. Закрываю глаза и смеюсь.
Дикая головная боль. Онемевшее тело. Холод. Зуд. Я сошла с ума и снова оказалась в подвале, где вроде бы неплохо кормят.
Когда же моя жизнь станет вменяемой?
***
Открываю глаза спустя несколько часов. Я не знаю, сколько прошло времени, но мне кажется, что я спала довольно долго. Суп уже холодный. Стоит мне на него посмотреть, как желудок переворачивается, и я бросаюсь в ванну. Меня тошнит. Кровью.
Страшно подумать, что будет дальше.
Обратно к кровати я ползу, потому что нет сил встать на ноги. Забираюсь на белую простынь, оставляя на ней темно-красные пятна. Ложусь на спину. Смотрю в потолок. В дальнем углу висит камера с мигающей красной лампочкой. Я снова смеюсь, и струйка крови сползает по подбородку.
Я смеюсь захлебываясь.
Смотрю в камеру. Тот, кто за ней, смотрит на меня. Он точно не смеется, я знаю это, потому что смеется тот, кто смеется последним.
Кровать подо мной становится лодкой, и меня будто бы качает из стороны в сторону. Я больше не чувствую гравитации, не чувствую ничего.
Собираю оставшиеся силы и вытягиваю руку, показывая в камеру средний палец.
Они еще не победили.