27 глава
Ложась в кровать, мне казалось, что я прожила не день, а целый год. Я ужасно хотела спать, но мысли не давали мне сомкнуть глаз.
Только сейчас я осознала, что я круглая сирота. У меня нет ни родителей, ни бабушек, ни дедушек. Есть какие-то дальние родственники, но я их никогда не видела, мы с ними не общались. Теперь, если мир обрушится на мою голову, мне даже пойти будет не к кому.
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. В голову лезут только крики, скандалы, ссоры и слова: «Я ужасная дочь». Мы даже не попрощались. Я зажмуриваюсь, рисуя её лицо в своей голове. Последний раз мы виделись ещё зимой, в новый год. Мы, кажется, обнялись, она перекрестила меня, и я уехала. Я тогда не особо обращала на неё внимание. Конечно, я ведь была занята личной драмой. Думала только о себе, думала, как же я буду жить дальше с этой «неразделённой любовью». Как же это мерзко. Она была больна, но даже словом не обмолвилась, чтобы не тревожить меня, всё время улыбалась и была добра, а я этого не ценила, я думала только о том, как мне плохо.
Мне вдруг стало ужасно стыдно, захотелось ударить себя со всей силы. Злость, обида на саму себя, боль, - всё смешалось, и я, упершись лицом в подушку, снова заплакала. Я всё это время не думала ни о маме, ни о Кирилле. Я думала только о себе, строила жертву, и сейчас строю. Я уехала и перестала звонить ей, думая, что я имею право обижаться на мать. Я даже не попыталась поставить себя на её место. Каково ей было остаться без любимого человека, одной с ребёнком? В каком отчаянии она была! И всё-таки смогла найти силы побороть зависимость. Она так старалась, а я только и делала, что думала, какая же я несчастная. Она делала всё, чтобы сблизиться со мной, а я так и не сказала ей эти три простых, но таких важных слова.
Я должна была! Должна была сказать ей, что люблю её. Она умирала, думая, что я так и не смогла её простить. Я ненавижу себя! Ненавижу! Я эгоистка, ужасная эгоистка!
Я плакала, громко всхлипывая, уже не боясь, что меня услышат родители Кирилла. Я прикусила запястье, чтобы не закричать. Я не чувствовала боли, а хотела. Хотела ударить себя. Мне казалось, что я этого заслужила, что так мне станет легче, что так я смогу искупить вину. Но даже с кровавыми царапинами на плечах и предплечьях, с синим, немного красноватым шрамом от укуса, мне не стало легче. Я всё также чувствовала вину.
Я опомнилась, только когда сидела на кровати, задыхаясь, и Марина Фёдоровна отдавала указания отцу Кирилла принести воды и валокордин.
-Бедный, бедный ребёнок, как же мне тебе помочь, - мама Кирилла сидела краю кровати и гладила меня по голове.
У меня давно не случалось таких истерик. Такой приступ гнева, чтобы я причинила себе боль, был у меня впервые. Выпив горькой мятной гадости и запив её стаканом воды, я успокоилась и через пару минут уснула.
***
Я сижу на лавочке в родном дворе, где прошло моё детство. Рядом отец, мы о чем-то говорим, а потом он вдруг сталкивает меня с лавочки, и я лечу будто с обрыва. Смотрю на небо и вижу мамино лицо.
Я открываю глаза и ещё минуту лежу в оцепенении, пока не понимаю, что уже утро. Слышу, как кто-то шёпотом разговаривает на кухне. Сажусь и заранее чувствую ужасную усталость от предстоящего дня. Часов в одиннадцать маму будут отпевать, потом похороны, потом поминки.
Я закрываю глаза, тяжело вздыхаю и всё-таки встаю с кровати, чтобы попытаться прожить этот день. Смотрю на руки и вижу царапины и след от укуса. Чувствую себя глупо и снова начинаю злиться. Зачем я это сделала? Накидываю олимпийку, чтобы закрыть руки.
Причинять себе боль – это не выход. Мне ни на грамм не стало легче, наоборот, теперь ещё и ужасно стыдно. А родители Кирилла после вчерашней ночи наверняка думают, что я начала сходить с ума. Нет, просто я понятия не имею, как пережить эту боль.
Когда умер папа, я плакала, плакала много. А потом мама начала выпивать, и я уже и сама не понимала, из-за чего именно я плачу. Одна боль перешла в другую. Но мамину зависимость пережить было легче, чем смерть отца, может быть, потому что она-то была жива.
Я подошла к окну. Вставало солнце, было рано, часов семь утра. «Это твоё Солнце», - вспомнила я слова Кирилла. Забавно, что изо дня в день, из года в год звезда, именуемая Солнцем не меняется, а мне вот кажется, что Солнце, которое светило тогда – доброе, согревающее, предвещающее не только начало нового дня, но и начало новой жизни сильно отличается от того Солнца, которое светило сейчас. Одно согревает, а другое норовит сжечь. И сейчас я бы предпочла сгореть заживо, чем пережить похороны мамы.
Я уже собралась выходить, но вдруг встала в ступор прямо перед дверью. Что-то не давало мне выйти. Наверное, нежелание начинать этот день. Я замялась, чувствуя неловкость, после пережитой ночи. Из мыслей меня вырвал голос Кирилла. На секунду я почувствовала облегчение. Он приехал. Но тут же вспомнила, что я наговорила ему в последнюю нашу встречу. И свои ночные размышления. Я ведь и, правда, не думала о нём, когда решила, что влюблена, что должна всё ему высказать, что должна уйти. Неужели мне легче лишиться друга, чем быть рядом, наблюдая за его счастьем? Я всё время считала себя жертвой, но ведь если я уйду, каково будет ему? Каково будет лишиться «сестрёнки», с которой со школьной скамьи вместе проходили все трудности? Нет, Саша, в этом мире не только ты можешь испытывать боль. К тому же теперь сказать, что я не влюблена в него - почти не солгать, потому что я не чувствую ничего кроме боли и вины. А сказать нужно, иначе я действительно не смогу быть рядом, уже не из-за чувства, а из-за неловкости. И когда-нибудь мы будем вместе над этим смеяться. Когда-нибудь, когда мне станет легче.
Лишь на секунду в моей голове мелькнула мысль: «А вдруг... вдруг он всё-таки ответит взаимностью на мои чувства?». Но такая возможность сразу была отвергнута. Если бы он был влюблён в меня, то сказал бы мне об этом сразу, а не отправил бы сообщение «поговорим, когда приеду». А это его вчерашнее «я люблю тебя» было чисто символическим, чтобы я совсем от горя не умерла. но мне не нужны вымоленные слезами и жалостью слова любви.
От всех этих мыслей я почувствовала укол совести, которая говорила: «Как ты только можешь думать о какой-то любви, когда у тебя умерла мать. Ты – бесчувственная. Неужели ты её совсем не любила, раз в день её похорон думаешь о Кирилле?»
К тому же мне было стыдно, что слова любви я отдала не тому человеку. Кириллу они были не нужны, а ему я говорила их постоянно. А маме нет. Мама так и не узнала, насколько сильно я её люблю.
Закрыв глаза, я машинально открыла дверь и вышла в зал. Не могла же я весь день стоять у двери.
В зале на диване сидел Кирилл с мамой. Как только я открыла дверь, они повернулись, смотря на меня. Кирилл был в чёрной водолазке под горло. Он был очень красив. Чёрный цвет оттенял его светлую кожу и голубые глаза. Но как только эта мысль скользнула в моём сознании, я снова почувствовала вину. Мне казалось, что я не должна чувствовать абсолютно ничего кроме всепоглощающей боли. Мне нельзя любить его – ни сегодня, никогда.
Я не знала, что сказать. Привет? Не глупо ли это? И я опустила глаза, снова стыдясь и себя, и своего горя.
Кирилл подошёл ко мне, он хотел меня обнять, но я сделал шаг назад, как только он подался вперёд. Это было скорее инстинктивно, чем намеренно. К тому же если он меня обнимет, я должна буду заплакать, а я больше не могла. Глаза совсем высохли, и слёз не было.
-Я воды пойду попью, - промямлила я, уперев глаза в пол.
Я вдруг почувствовала такую огромную вину за то, что смогла сблизиться с чужими людьми, смогла принять их любовь и полюбить в ответ, а с мамой так и не вышло по-настоящему сродниться. Только в последнюю встречу я открылась ей и то с опаской, и то не полностью.
Я вернулась обратно в зал. Мама Кирилла вдруг стала хлопотать и ушла на кухню поставить чайник, но я знала, что она ушла, чтобы оставить нас с Кириллом вдвоём.
-Саш, - он с жалостью посмотрел на меня, собираясь наверняка сказать что-то успокаивающее, но мне не хотелось слушать речи в стиле: "я тебя понимаю, ты должна жить дальше" и прочее.
-Пойду переоденусь.
Я надела платье, которое мы с Мариной Фёдоровной купили вчера, потому что у меня вообще не было ничего кроме старого свитера и потёртых джинсов. Она сказала, что мне идёт, но это, на самом деле, худшая характеристика платья, в котором собираешься пойти на похороны к матери.
Когда я вернулась, Кирилл сидел, опершись локтями о колени и тяжело схватившись за голову.
-Саш, я..., - он повернулся, взяв меня за руку и потирая большим пальцем костяшки моей руки, собираясь что-то сказать, но в этот момент мама Кирилла закричала с кухни:
-Дети, чай готов. Кирилл, зови папу! – я вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которую мама зовёт завтракать. В моём детстве мама звала нас точно так же.
-Ладно, потом поговорим, - снова промямлила я, хотя, на самом деле, я не собиралась говорить с ним ни потом, ни сейчас.
-Пап, пойдём! – крикнул Кирилл, когда мы встали. Ему видимо не хотелось идти в комнату и давать отцу персональное приглашение. «Или он просто не хочет отпускать твою руку», - шептало подсознание, потому что Кирилл всё ещё держал меня за руку, сжимая только мои пальцы, отчего прикосновение казалось более трепетным.
Но мне вдруг в голову пришла мысль, что держит он меня за руку, потому что знает, что я влюблена в него и лишь пытается утешить меня. Я одёрнула руку. Я не хочу потом разочароваться в нём, не хочу, чтобы он жалел. Внезапное горе заставляло его быть со мной нежным, он всегда был добр и теперь делал всё, что в его силах. Но если бы ничего не произошло, то он бы вёл себя совсем иначе, и скорее всего эта глава моей жизни под названием «Кирилл» была бы уже окончена.