Хоровая симфония
Дима чуть склонил голову, шагнул ближе, и его дыхание коснулось её щеки. Он двинулся к лицу Леры медленно, будто проверяя границы. В его взгляде не было сомнения — только эта самоуверенная наглость, которой он всегда брал то, что хотел. Но в тот момент Лера будто проснулась. Резким движением, почти грубо, она подняла руку и оттолкнула его лицо. Ладонь скользнула по коже, задела щеку, нос, лоб и волосы, спутала их так, что пряди растрепались. Получилось резко, даже немного унизительно, и сама она почувствовала, как внутри приятно щёлкнуло — будто вернула себе контроль.
Она тут же отступила назад, на шаг, потом ещё один. Перекрестила руки на груди, словно ставя барьер, и, прищурившись, показала ему средний палец. Не надолго, всего на пару секунд, но жест был выразительным. Дима цокнул языком, откинулся назад и с показной небрежностью развернулся к зеркалу. Его словно ничуть не задело — хотя в глубине глаз мелькнул огонёк раздражения.
— Вот так всегда, — пробормотал он и провёл пальцами по волосам, поправляя каждую выбившуюся прядь. В отражении самодовольно задержал взгляд, поправил челку, наклонил голову под другим углом. — Ну хоть зеркало честнее, чем ты.
Лера смотрела на это и не могла сдержать усмешки.
«Этому человеку только дай возможность полюбоваться собой. Мир рушится,а он волосы поправляет»
— В одиннадцать заходи. Вместе пойдём. Ты всё равно не знаешь, где эта церковь.— Глубоко вдохнула и резко выпалила.
Слова прозвучали быстро, как будто она боялась передумать. И не давая ему шанса вставить свою фирменную колкость и быстро выбежала с дома. Дверь захлопнулась за её спиной так решительно, что в прихожей звякнуло зеркало.
В доме Дима всё ещё стоял у зеркала. Он тщательно поправил волосы, провёл ладонью по щеке, словно проверяя, не осталось ли следов от её резкого движения. Усмехнулся сам себе.
— Стерва, — сказал тихо, но в голосе не было злости.
***
Лера вышла на улицу ровно в одиннадцать. Холодный воздух ударил в лицо, и она крепче натянула капюшон. Дима уже ждал, но стоял чуть поодаль, облокотившись на фонарь. Он отлип от него лениво, без спешки, как будто был хозяином не только улицы, но и времени. И пошёл рядом, вернее — чуть позади, словно давая ей пространство. Хотя на самом деле это было больше игрой: держать дистанцию, но не отпускать слишком далеко.
В их шаге чувствовалась неравномерность — Лера шла чуть быстрее, как будто убегала, а он нарочно растягивал движение, чтобы догонять её тогда, когда захочет. Между ними была невидимая верёвка: она тянула вперёд, он придерживал сзади.
Почему она его позвала? Вопрос, который для Димы застрял, как косточка в горле. Он мог бы легко проигнорировать приглашение — но не проигнорировал. Ведь, несмотря на её резкость, в её голосе мелькнуло что-то другое, что-то не совпадающее с жестами и словами. Она могла бы и не сказать ничего, могла бы пойти одна, но всё же оставила место рядом для него.
Он думал о том, как странно устроены люди. Одни ищут подтверждений, другие сами становятся этим подтверждением. Он привык получать всё быстро — внимание, ответ, желание,как с публикой. А вот с Лерой всё было иначе.Она вроде бы отталкивала, но не окончательно. И потому он шагал за ней, обдумывая не столько её слова, сколько саму необходимость понять, что скрывается за ними.
Лера же в этот момент держала руки в карманах и чувствовала, как злит сам звук его шагов позади. Злит — потому что он не умолкает в её голове, даже если реально молчит. Её бесила лёгкость, с которой он играл собственным образом, словно человек, лишённый сомнений. Но именно это и было причиной, почему он так выделялся среди остальных. В нём была дерзость, которая одновременно раздражала и влекла. Но мы уже столько раз говорили об этом, что это даже не удивляет.
Она позвала его только потому, что обещала мальчику из хора, сказала уже себе Лера в уме. Не ради Димы. Не ради этих взглядов, его фраз или походки. И всё же в глубине знала,что это обещание мальчику было лишь оправданием. Настоящая причина была в том, что идти одной показалось слишком пустым. Она ненавидела признавать даже самой себе.
Философия их молчания была проста и тяжела одновременно. Два человека, каждый из которых боится показать слабость, идут рядом. И каждый думает о том, как начать разговор. Но слова в таких случаях всегда тяжелее, чем шаги. Шаги можно сделать молча, а слова уже обязывают. И вот эта тишина между ними — она была громче любого диалога.
Лера шепнула себе под нос что-то вроде «Зачем вообще согласилась…» — и тут же пожалела. Дима уловил, как хищник улавливает дрожание в воздухе. Его шаги ускорились, он поравнялся почти мгновенно.
— Чё говоришь? — он спросил с тем самым оттенком, где нет ни простого любопытства, ни злости, но есть желание поймать её на слове.
Она бросила на него быстрый взгляд, острый, как лезвие. Снова помолчала, словно проверяя, стоит ли отвечать. В её молчании было больше правды, чем в любой реплике.
— Та,забей. Мы уже на подходе..
Через несколько минут они оказались у Англиканской церкви Святой Марии Ангелов. Храм сиял к Рождеству — каждая арка была украшена еловыми ветвями и мягкими гирляндами огоньков, золотые звёзды мерцали над входом, а витражи, подсвеченные изнутри, казались живыми картинами. У дверей было людно: семьи, пары, пожилые и молодые — все держали в руках свечи, которые раздавали перед службой. Лица сияли светом, улыбки были мягкими, будто каждый уже нес в себе частицу праздника.
Лера с Димой остановились у входа. К ним подошла юная девочка в длинном бежевом платьице — ткань падала лёгкими волнами до пола. Она протянула им две тонкие свечи, поклонилась.
— Merry Christmas. Welcome.(Счастливого Рождества. Добро пожаловать.) — и почти шёпотом пожелала это.
И, чуть отступив, пригласила их жестом войти внутрь.
Как только они переступили порог, пространство храма раскрылось во всей своей торжественной красоте. Высокие своды уходили ввысь, как будто стремились к самому небу. Витражи переливались всеми цветами, наполняя полумрак мягким радужным сиянием. В центре алтаря возвышалась величественная композиция — картины с библейскими сценами, окружённые мраморными статуями. Огромная люстра из бронзы и хрусталя искрилась светом, отражаясь в полированных поверхностях.
Вдоль прохода стояли ёлки, украшенные огоньками и золотыми шарами, их мягкое свечение переплеталось с огнём свечей в руках прихожан. Красные и белые цветы у подножия алтаря создавали ощущение живого праздника.
Люди уже рассаживались по местам, оставляя в проходах мягкий гул голосов. Кто-то тихо переговаривался, кто-то склонял голову в молитве, и всё это вместе складывалось в особую атмосферу ожидания чуда.
Толпа у входа была плотной, словно поток, который мягко, но неотвратимо вёл внутрь. Люди говорили тихо, свечи в руках мерцали золотыми точками, и от этого казалось, что сам воздух дышит светом. Лера почувствовала, как её грудь сжала странная тревога — не страх, а ощущение потеряться в этом море лиц. Она вдруг резко протянула руку и схватила Диму за ладонь.
Пальцы сомкнулись крепко, почти болезненно. Он удивлённо посмотрел на неё сбоку, но ничего не сказал. Лишь едва заметно дернул уголком губ, словно собирался усмехнуться, но передумал. Она опустила взгляд, будто оправдываясь перед собой.
«Чтобы не потеряться».
Хотя мысль о том, что потерять его — даже в этой толпе — было почти грехом. Дима слишком выделялся, слишком явно шёл своим шагом, слишком смотрел иначе. Его невозможно было перепутать или оставить незамеченным. Но это, так — удобное объяснение, которое легче принять, чем признать другое.
Они быстро прошли по проходу, Лера тянула его за руку чуть быстрее, чем сама шла, и вскоре уселись на свободной скамье. Храм был полон людей: шёпот, шуршание одежды, лёгкие кашли — всё это складывалось в живое дыхание ожидания.
Лера скосила взгляд на Диму. Он, как всегда, будто отрешённый от общей атмосферы, лениво поправлял свой пирсинг на носу — серебряное кольцо в септуме блеснуло при свете свечей. Лера закатила глаза так, что чуть не увидела потолочные своды. Наклонившись к нему ближе, она шепнула сквозь зубы:
— Мог бы и снять. Вдруг подумают, что ты… нечисть.
Он нахмурился, но не отводил взгляда от свечи в руке, будто разглядывал, как пламя играет на её поверхности.
— Их он даже волновать не будет, поверь, — тихо ответил он. Голос звучал спокойно, с той самой уверенной наглостью, от которой Леру одновременно и трясло, и тянуло.
Она хотела что-то добавить, но в этот момент к ним подошёл служитель церкви — пожилой мужчина в белом одеянии, с зажжённой свечой в руке. Его лицо было мягким и светлым, а шаги — бесшумными, как будто он сам был частью этих стен. Он остановился перед Лерой и Димой.
— Let your light connect with our common light(Пусть ваш свет соединится с нашим общим светом). — с улыбкой сказал он. От него прям и веело теплом.
Он наклонил свою свечу, и Лера, задержав дыхание, поднесла фитиль к огню. Её свеча загорелась мгновенно, и тепло от пламени словно пробежало по пальцам. Она передала огонь дальше — коснулась своей свечой свечи Димы. Его огонь вспыхнул чуть ярче, и на секунду Лере показалось, что это символично: он всегда всё делал громче, ярче, вызывающе.
—Candles are a symbol of our journey. Keep them burning until the choir ends. It's a reminder that as long as the song continues, as long as our hearts are open, the light must be alive. (Свечи — символ нашего пути. Держите их горящими до окончания хора. Это напоминание, что пока звучит песнь, пока наши сердца открыты, свет должен быть живым).— Объяснил служитель им.
Он добавил ещё одну деталь традиции, которую ни Лера,ни Дима ещё не знали.
— At the end of the service, you will be able to extinguish the fire, but not just like that. Before that, everyone must make a wish—not for themselves, but for someone else. Only then will the light hear you.(В конце службы вы сможете потушить огонь, но не просто так. Перед этим каждый должен загадать желание — не для себя, а для кого-то другого. Только тогда свет услышит вас).
Лера удивлённо взглянула на него, а затем на Диму. Тот слегка приподнял бровь, но промолчал, приняв задумчивый вид, складывая губы в трубочку. И в этот момент ей показалось, что именно в таких маленьких обрядах есть нечто большее, чем просто привычка. В них была тайна — почти как в людях рядом: пока держишь свет, он жив. А если потушишь бездумно — останешься с пустотой.
Внезапно всё изменилось.
Будто сама церковь на миг задержала дыхание — и свет погас. Огромные люстры, мягкие лампы, сияние витражей — всё исчезло в один миг, оставив пространство в густом полумраке. В зале пронеслось лёгкое потрясённое «ах», похожее на единый вздох сотен людей. И тут же проявилось другое сияние: золотые точки свечей в руках прихожан и мерцающие гирлянды на ёлках вдоль прохода. Казалось, будто само Рождество отрезало всё лишнее и оставило только живое тепло огня.
И тогда они появились.
В центре, прямо у алтаря, засияли фигуры детей — словно их вырезали из света и тени. Белые и кремовые церковные одеяния мягко колыхались, некоторые головы украшали венки из зелени и мелких белых цветов. В полумраке они казались почти неземными, как ангелы, ступившие на землю.
Первый звук был лёгким, будто капля упала в колодец. Потом — ещё одна, ещё… и вдруг из этих хрустальных капель сложился ритм. «Carol of the Bells» начиналась с тихого, звенящего, едва уловимого мотива, который будто шелестел по воздуху. Дети вступали один за другим, их голоса переплетались, словно серебряные нити, и зал мгновенно наполнился волшебным, дрожащим от напряжения звуком.
Лера невольно затаила дыхание. Она слышала хоры раньше, знала эту песню — но никогда в таком исполнении. Тут не было привычной громкости или привычного праздничного радушия — напротив, первые ноты звучали так, будто кто-то распахнул дверь в иной мир. От неожиданности по её коже побежали мурашки, сердце сбилось с ритма, и она почувствовала, что её собственная свеча дрогнула в руке.
Дима же застыл, и его обычно ленивое выражение лица исчезло. Он не просто слушал — он впитывал каждую ноту, как будто музыка входила прямо в кровь. Его взгляд, обычно насмешливый и самодовольный, вдруг стал другим: открытым, почти детским. В груди заиграло что-то тёплое и дикое одновременно. Он, привыкший к аплодисментам и публике, вдруг ощутил, что это — совсем другое. Это не выступление ради внимания. Это — как будто сама гармония мира собралась в детских голосах.
Когда хор нарастал, звук стал подобен колоколам: звонким, переливающимся, зовущим куда-то выше. Каждый голос ложился поверх другого, сплетаясь в стремительный поток. В этом звоне было и торжество, и тревога, и какое-то безумное ощущение вечности. Дима ощутил, как его сердце бьётся в ритм — и в этом биении было больше правды, чем во всех его собственных песнях, репетициях и сценах. Он, человек сцены, впервые за долгое время почувствовал себя не в центре внимания, а частью чего-то большего. И это ошеломляло.
Лера скосила взгляд на него и едва не вздрогнула. В свете свечей его лицо было непривычно серьёзным, сосредоточенным. В глазах мелькало не раздражение, не вызов, а искреннее потрясение. И, странным образом, именно это её тоже задело. Будто чужая уязвимость отозвалась в ней собственной.
А хор всё рос, ускоряясь, словно кто-то раскачивал огромный колокол, и теперь его звон заполнял весь храм. Дети стояли недвижимо, но их голоса были подобны живому огню. Казалось, что сами свечи в руках прихожан мерцают в такт, что стены церкви дрожат от вибраций.
Это было больше, чем музыка.
Это было напоминание о том, что есть что-то выше слов, выше жестов, выше даже человеческих игр в силу и слабость.
Голоса детей поднимались всё выше, стремительнее, словно само пространство под сводами храма вибрировало от их звучания. Они стояли полукругом, ровными рядами, в длинных одеяниях, которые при тусклом свете свечей казались почти сияющими. На их лицах не было ни тени смущения или усталости — только чистая сосредоточенность, будто они были проводниками какой-то силы, выходящей за пределы их возраста.
Некоторые девочки с венками на головах напоминали живые статуи: в свете огоньков зелёные листья и белые цветы отливали золотом, словно каждый венок был нимбом. Мальчики, стоявшие рядом, выводили нижние партии, их голоса создавали мощный фундамент, на который наслаивались более звонкие ноты.
Звучание катилось волной — от тихих, почти хрустальных звуков в начале до стремительного, ураганного финала. Дети двигали головами в такт, кто-то слегка раскачивался, но все было с определенной дисциплиной.Все вместе держали строй с поразительной лёгкостью.Казалось, что мелодия рождалась прямо из их дыхания, без всякого усилия.
И вот — последние аккорды. Голоса взвились, как звон множества колоколов, слились в единую, мощную звуковую ткань. Пол залился этой музыкой, словно светом, и на миг показалось, что стены храма дрожат от внутреннего резонанса.
Затем — резкий обрыв.
Последнее «ding—dong» повисло в воздухе и растворилось в тишине.
Ангелочки стояли неподвижно, опустив руки, будто сами прислушиваясь к эху, которое ещё долго прокатывалось по сводам. Их лица были спокойны, серьёзны, как у тех, кто знает: они только что подарили залу не просто песню, а нечто большее.
А в храме повисла тишина — полная, густая, такая, в которой слышно, как пламя свечей потрескивает и как кто-то в толпе затаил дыхание.
Огненное море свечей медленно редело. Сначала на дальних рядах — одна за другой гасли искры, словно в небе таяли звёзды. Люди склоняли головы, закрывали глаза, и каждый оставался на миг наедине со своим желанием. В храме царила особая тишина, мягкая и наполненная.
Дима сидел с опущенной свечой в руке, и впервые за долгое время его взгляд был серьёзен. Он наблюдал, как огоньки исчезают. Эта традиция не терпела легкомыслия. В такие моменты он, привыкший к эпатажу, вдруг становился почти благоговейным — так же, как когда-то в детстве, когда впервые оказался в старой филармонии перед своим первым выступлением в разных садиках. Ох,ну и время было.
Он поджал губы, на секунду отвёл взгляд в сторону — и там, рядом, увидел Леру. Её лицо было освещено ещё горящей свечой, а платье, в котором она сидела, казалось продолжением этого мягкого света: изящное, чистое, будто сотканное для этого места. Она была неподвижна, но в этом спокойствии чувствовалась сила.
Что загадать?
Мысли метались, но в этот раз он не хотел лгать самому себе. Не хотел придумывать громких слов или банальных фраз. Глубоко вдохнув, он закрыл глаза. Он хочет быть счастливым ещё больше.
И тогда желание оформилось так просто, что от этого у него заколотилось сердце.
«Женщина мечты в моей жизни».
Не как каприз, не как очередная цель, а как нечто святое, чего он никогда раньше не просил ни у кого и ни у чего.
Он едва заметно склонил голову, как бы подтверждая серьёзность этого выбора, и лишь после этого мягким движением накрыл огонь своей свечи ладонью. Пламя погасло, оставив за собой крошечный след дыма, тонкой линией уходящий ввысь.
В зале становилось всё темнее — свечи один за другим исчезали, и оставался лишь общий дух — сотни желаний, растворённых в этой великой тишине.
Они почти одновременно погасили свои свечи. Лёгкий дымок потянулся ввысь, растворяясь в воздухе, и словно вместе с ним исчезла та напряжённость, что держала весь храм в ожидании. Люди начали подниматься, кто-то направлялся к выходу быстрым шагом, другие ещё оставались на скамьях, но поток уходящих был заметен. Лера и Дима тоже двинулись вслед за ним, не задерживаясь — будто сами чувствовали, что для них эта часть вечера уже завершилась.
У дверей их встретил холодный порыв ветра. Но за дверями их ждало нечто большее.
Снег. Настоящий, крупный, тяжёлый снегопад. Для Лос-Анджелеса — событие почти невозможное, а уж в рождественскую ночь — тем более. Белые хлопья падали густо, клубились в воздухе, ложились на волосы, плечи, ладони. Лера невольно остановилась, подняла голову к небу и глубоко вздохнула, словно боялась пропустить этот редкий миг.
— Ну блин… — выдохнула она, понимая, что на ней лишь платье и курточка. Тонкая ткань тут же начала покрываться крошечными мокрыми пятнами.
Дима бросил взгляд на неё, пожал плечами, как будто снегопад был самой обыденной вещью на свете, и без лишних слов подхватил её под руку. Сделал это резко, но уверенно, и повёл вперёд, будто у него уже был план, куда они должны идти.
— Боже, идём уже, — коротко сказал он.
Их шаги сразу утонули в белом шуме — снег ложился на улицы с такой скоростью, что асфальт мгновенно исчезал под пушистым покрывалом. Фонари светили рассеянно, их ореолы размывались, и казалось, что весь мир превратился в мягкую, безмолвную снежную сцену.
АЛО ПОЧЕМУ МАЛО КОММОВ И ЗВЁЗД. Это противостоит моей мотивации понимаете??