Моя жизнь
Мы наконец закончили все разговоры с родителями. Воздух в гостиной уже пропитался запахом чая, маминых духов и... уютом. Тем самым, домашним, который бывает только в доме, где тебя любят с детства — со всеми твоими морковными костюмами, истериками из-за веснушек и первым разбитым сердцем.
Мама зевнула, вставая с дивана:
— Ну что, детки. Спокойной ночи вам. Завтра ещё целый день впереди.
— Спасибо за ужин, мама, — сказал Кайл, вежливо, но с той своей фирменной улыбкой, от которой даже мама немного зарделась.
— Кайл, ты уже не гость, — вмешался папа, хлопнув его по плечу. — Иди отдыхай. Будем рады, если останешься у нас подольше.
Мы попрощались, и, забрав мой рюкзак, пошли на второй этаж. А точнее — на мой «пентхаус», как я в шутку называла свою комнату. Этот этаж когда-то специально переделали для меня. Панорамные окна, мягкий свет, уютный ковёр, ванная рядом, книжные полки вдоль стены, даже кресло-качалка у окна — всё это было моим миром. Местом, где можно сбежать от всего. И, кажется, впервые — разделить его с кем-то, кого я действительно люблю.
Мы вошли. Я включила ночник. Комната окуталась мягким светом.
Кайл сразу заметил:
— Тут так тихо. Как будто всё внутри замирает. Потрясающее место.
— Оно всегда было моим убежищем, — прошептала я, снимая серьги и раскладывая их в шкатулку. — Только теперь... не хочется прятаться.
Он подошёл ближе, обнял меня за плечи:
— А теперь оно может быть местом, где ты отдыхаешь, а не прячешься.
Я прислонилась к нему щекой.
— Ты очень быстро становишься частью всего, Кайл. Даже части, где раньше никого не было.
— Ну, извини, — усмехнулся он, — я как Wi-Fi. Быстро подключаюсь, но стабильно держусь.
— Что ж… надеюсь, без перебоев, — хихикнула я.
Мы переоделись, выключили основной свет, оставив только ночник у кровати, и легли. Моя комната всегда была большой, но с ним рядом — казалась уютнее.
Я уткнулась носом в его плечо.
— Знаешь, — тихо сказала я, — в этом доме я столько раз плакала. Но теперь впервые засыпаю с улыбкой.
Он крепко обнял меня:
— Теперь это место тоже моё. А ты — моё всегда.
И под звуки тишины и лёгкий шорох ветра за окном, мы наконец заснули.
---
На утро мы проснулись, почти одновременно. Солнце мягко пробивалось сквозь панорамные окна, золотя комнату и вырисовывая тёплые полоски света на стенах. Было удивительно тихо — та самая утренняя тишина, которая словно окутывает всё в доме невидимым пледом покоя. Ни звука снизу. Ни шагов, ни шуршания кастрюль. Видимо, родители ещё спали… или просто решили дать нам выспаться.
Я лениво потянулась и увидела, как Кайл уже лежит на боку, наблюдая за мной, приподняв голову на ладони. Его волосы слегка торчали в разные стороны, глаза — чуть прищурены от света, но в них было столько спокойствия и нежности, что сердце предательски забилось быстрее.
— Доброе утро, мисс хозяюшка целого этажа, — улыбнулся он, нежно касаясь пальцами моей щеки. — Кажется, в этом доме даже утро пахнет тобой.
— Это, наверное, потому что я вчера поливалась всеми маслами, какие нашла, — фыркнула я, пряча лицо в подушку. — Ты ещё не задохнулся?
— Серьёзно? После шоколадного душа и клубничного крема? — Кайл уткнулся носом в мою шею. — Я теперь хочу тебя с кофе.
— Ты влюбился в мою аромадиету? — усмехнулась я, вставая и накидывая халат.
— Я влюбился в тебя. Но аромат — бонус.
Я направилась к окну, отдёрнула штору. Вид был, как в рекламной открытке: зелень, тонкие облака и лёгкий туман над деревьями вдали.
— Знаешь, — сказала я, зевая, — впервые за долгое время я просыпаюсь дома и не хочу сбежать. Потому что ты здесь.
Кайл встал, подошёл сзади, обнял, положив подбородок мне на плечо:
— И я здесь останусь. Пока ты не выгонишь.
— Подумаю над этим. Когда мне стукнет девяносто.
— О, я уже представляю. Старенькая Тэйт, с веснушками, плетёт мне свитер и кричит: «Кайл, ты опять съел весь шоколад!»
— А ты будешь пытаться убежать на своей трости, — рассмеялась я.
— Главное, чтобы мы всё ещё спали в одной кровати.
Я обернулась и тихо поцеловала его в нос.
— Главное, чтобы ты всё ещё просыпался и смотрел на меня так, как сейчас.
Тишина дома, в которую вплетался наш утренний смех и тихие слова, была идеальным началом нового дня. Нашего.
Я спустилась вниз, босиком, по тёплым деревянным ступенькам. В доме по-прежнему царила тишина, такая, что даже мои шаги казались слишком громкими. Обычно в это время мама уже хлопала кастрюлями или заваривала свой фирменный чай с апельсиновой цедрой, а папа шептал что-то себе под нос, листая новости на планшете за кухонным столом. Но сейчас — ничего.
На кухне никого.
Лишь аккуратно сложенное полотенце на стуле, и на холодильнике приклеена записка. Я подошла ближе, прищурилась, разглядывая мамины торопливые, но всегда разборчивые буквы:
«Мы с папой уехали на работу. Ведите себя хорошо, веселитесь. Кайлу — привет. Тэйт, не забудь покормить кота соседа, если увидишь его на веранде!»
— P.S. Если что — шоколад спрятан в шкафу над плитой, как всегда ;)
Я улыбнулась, оторвала записку и помахала ею, когда Кайл спустился следом в футболке и шортах, ещё сонный, но уже со своей неизменной мягкой улыбкой.
— Родителей похитили? — спросил он, потягиваясь.
— Нет, просто… работа. — Я протянула ему листок. — Официально нам велели веселиться.
Кайл взял записку, бегло пробежал глазами и хмыкнул:
— «Ведите себя хорошо»? М-м, звучит как вызов.
— Учитывая, что ты никогда не вел себя хорошо — да, мама явно была иронична.
Он подошёл, приобнял меня за талию:
— Ну, раз нас оставили одних… Что будем делать, мисс дизайнер по совместительству хозяйка шоколадных тайников?
Я рассмеялась:
— Сначала кофе. Потом — импровизация.
И мы начали свой день… с чувством полной свободы и лёгкого предвкушения весёлых приключений в доме, который теперь дышал нами.
---
Пока я возилась на кухне с кофе, слышала, как Кайл перемещается по дому. Тишина прерывалась лёгкими шагами и негромким «мм» — он, похоже, изучал всё вокруг с неподдельным интересом. Через минуту он уже стоял в прихожей, перед шкафом с семейными фото.
— Тэйт… — позвал он вдруг. — А кто на этой фотографии?
Я выглянула из-за угла, вытирая руки о полотенце, и увидела, что он указывает на снимок в рамке с надписью "Выпуск 2005".
— А, это… — я усмехнулась. — Это моя мама. Выпускница девятого класса. А рядом — папа. Он тогда был на четыре года старше и уже учился в универе, но пришёл на её выпускной. Говорит, как только увидел её в платье, сразу понял, что женится.
Кайл приподнял брови, улыбнувшись.
— Ваша семья — будто сериал. Любовь с выпускного. Это даже слишком мило, чтобы быть правдой.
Но потом его взгляд переместился на соседнюю рамку. Там была выцветшая, но трогательная фотография с выписки из роддома — младенец в одеяльце, счастливые молодые родители. Подпись: «Тэйт. 2007»
Он на мгновение замер.
— Подожди… — он повернулся ко мне. — То есть… если выпуск был в 2005, а ты родилась в 2007…
Я кивнула.
— Да. Маме тогда было восемнадцать.
Кайл присвистнул и провёл рукой по волосам.
— Вот это вы… ранние. Я не осуждаю, просто… твоя мама выглядит так молодо, что я на секунду подумал, что она твоя сестра. Теперь это объясняет, почему я чувствовал себя слегка смущённым, когда она обняла меня у порога.
Я хихикнула, возвращаясь к кофеварке.
— Ты не первый. Учителя в школе путали. Однажды даже сказали: «Приятно видеть, что у тебя такая поддерживающая старшая сестра». Мама потом долго ржала.
— Но… — Кайл подошёл ближе и обнял меня со спины. — Это круто. Что, несмотря на всё, ваши родители остались вместе. И что твой отец не сбежал в панике, а остался, взял ответственность. Много о нём говорит.
Я кивнула.
— Он всегда говорил: «Я могу много чего не уметь, но быть рядом со своими девочками — это я умею». Он тогда уже работал в IT-компании и неплохо зарабатывал. Так что решение было почти мгновенным: мама рожает, а он будет пахать за двоих.
— Уважение, — сказал Кайл с серьёзным лицом. — Вот это — настоящий мужчина. Надеюсь, когда-нибудь твой отец скажет то же самое про меня.
Я повернулась, посмотрела ему в глаза и, не удержавшись, чмокнула в губы.
— У него уже есть все основания.
Кайл улыбнулся, снова глянув на фото.
— Слушай, если ты в маму… то мне уже страшно представить, как ты будешь выглядеть в сорок. Я, наверное, до конца жизни буду думать, что ты мне младшую сестру привела.
— Вот и бойся, Алессандро. У нас хорошая генетика. И чувство юмора. Так что… готовься к долгой, красивой и слегка безумной жизни со мной.
— Уже готов, — шепнул он, целуя меня в висок. — Уже давно.
Мы уже сидели на веранде с чашками кофе в руках. Утреннее солнце согревало лицо, а вокруг — тихая загородная идиллия: птички поют, лёгкий ветер колышет шторы, пахнет тостами с корицей. Кайл молчаливо наслаждался моментом, а я вдруг вспомнила всё, что только что рассказала мама… и внутри что-то защемило.
— Знаешь… — начала я, глядя в чашку, — когда мама рассказывала ту историю… про выпускной, про папу… про беременность… Меня это и тронуло, и немного шокировало.
Кайл посмотрел на меня внимательно.
— Почему?
Я сделала глоток кофе и вздохнула:
— Потому что… если бы не папа — меня бы сейчас просто не существовало. Понимаешь? Он тогда мог сбежать. Испугаться. Ему было двадцать три. А он, наоборот, взял и сказал: «Ты будешь рожать. А я — зарабатывать». Это... жутко и вдохновляюще одновременно.
Кайл ничего не сказал, просто взял мою руку.
— И мама… — продолжила я с кривой усмешкой, — всё детство твердили: «Не повторяй моих ошибок. До 18 никаких мальчиков!». Она даже пыталась мне контрацептивы дарить на день рождения. Типа, символически — "я тебя предупредила".
Я фыркнула.
— Ну… как видишь, я её ослушалась. У меня — мальчик. И даже не просто мальчик, а Кайл Алессандро. Тот самый, с телевизора, постеров и утренних шоу.
Кайл засмеялся, покачав головой:
— Ну, ты как минимум пошла дальше. Мало кто может сказать: «Мама, прости, я случайно влюбилась в национальную гордость».
Я прыснула со смеху, и вдруг мне стало так спокойно.
— Просто… я не знаю, как они тогда всё выдержали. А сейчас я понимаю, что это не про идеальность. А про выбор — быть рядом. Несмотря ни на что. Вот это для меня любовь. Не «всегда всё идеально», а — «даже когда всё рушится, я остаюсь».
Кайл молча кивнул и поднёс мою руку к губам.
— Тогда я точно останусь. И если когда-нибудь жизнь пойдёт под откос — будем держаться вместе. Как твои родители. Только без школьной формы и выпускных.
— О, а зря, — хмыкнула я. — В форме я, кстати, тоже хороша.
Он рассмеялся и прищурился:
— Это звучит как приглашение на странную ролевую игру с твоей мамой на горизонте.
— Только попробуй пошутить про мою маму в этом ключе, и я вылью кофе тебе на штаны.
— Уже молчу, — покорно поднял он руки. — Я не враг своему бедру.
И мы оба рассмеялись.
Этот утренний разговор оказался неожиданно важным. Он как будто поставил точку — в одном поколении и открыл новую главу в следующем.
Я допила кофе, встала и подошла к тумбе у входа. Открыла ящик, в котором мама хранила старые фотоальбомы, и достала один — с розовой обложкой и стразами. Поставила его на стол, листая страницы, пока не нашла нужное.
— Вот, — сказала я, протягивая Кайлу фото. — Мне тут шестнадцать. Видишь?
Он взял снимок и чуть приподнял бровь:
— Ух ты… это же ты с каре-боб? Такая дерзкая!
— Угу, — кивнула я с усмешкой. — Тогда за мной мальчики толпами бегали. Буквально. Помню, один раз три человека одновременно позвали на свидание в столовке. Я спряталась за кастрюльку с борщом.
Кайл засмеялся, рассматривая фото:
— Ты тут похожа на героиню какого-то сериала. Типа… «Острые девчонки Осло».
Я села рядом, чуть прищурилась, вглядываясь в своё юное лицо:
— В тот период я изменилась. Снаружи и внутри. Волосы короче — границы чётче. Это был тот возраст, когда вокруг все курили за гаражами, пили что попало, хихикали про жизнь... А я тогда вдруг осознала: я хочу совсем другого. Я не хотела быть очередной девочкой из подворотни. Я хотела — творить. Хотела, чтобы обо мне помнили не потому что я с кем-то тусила, а потому что я что-то создала.
Я подняла глаза на Кайла, и он смотрел на меня с той самой своей мягкой, тёплой улыбкой.
— Тогда я стала такой… острой. Не потому что хотела оттолкнуть всех. А потому что знала, чего хочу. И не хотела, чтобы кто-то помешал.
Кайл положил фото на стол, взял мою руку и накрыл своей.
— Ты знаешь, я рад, что тогда ты выбрала быть острой. Потому что иначе мы бы, наверное, никогда не встретились. Я бы просто подумал: «Миленькая девочка, шьёт костюмы». А так… ты меня зацепила. Прямо как булавка в пальто.
Я усмехнулась:
— Это была игла. И шила я по-живому.
— Тем более, — он улыбнулся. — Именно ты и должна была стать частью моей жизни.
И в этот момент я поняла, что шестнадцатилетняя я — с каре и острым языком — была бы чертовски довольна тем, кого она выбрала.
Мы продолжили листать фотоальбом, и следующая страница заставила нас обоих расхохотаться. На снимке я стояла перед зеркалом в огромном каштановом парике, слегка косо надетом, и делала томный взгляд, будто я драматическая актриса из сериала.
— Это что за… роковая брюнетка? — удивлённо протянул Кайл, смеясь.
— Это я, в эпоху «Я больше не блондинка!». Лет в пятнадцать я уверенно решила, что блонди — это скучно. Хотела быть загадочной. Брюнеткой. Возможно даже колдуньей.
— О, так значит, меня могла полюбить Тёмная Тэйт? — прищурился он.
— Слишком темноватая для тебя, Кайл. Ты бы тогда даже не рискнул заговорить.
Он фыркнул, и мы перевернули ещё одну страницу… и тут он заметно замер. На фото был высокий парень с такой же светлой шевелюрой, как у Кайла, и приятной улыбкой. Мы стояли рядом, и на фото действительно было нечто… близкое.
Кайл нахмурился:
— А это кто?..
Я сразу уловила нотку ревности в голосе и быстро ткнула пальцем на угол фото:
— Это мой двоюродный брат! Видишь, у него тот же нос, что у моей мамы? Он сын её старшей сестры.
Кайл облегчённо выдохнул:
— Фух… ну слава богу. А то я уже начал придумывать ему имя и биографию. Типа: "Йонас. Бывший. До сих пор пишет ей по ночам".
— Ха! — фыркнула я. — Йонас пишет только бабушке и только по праздникам. А мне максимум дарит носки на Рождество.
Кайл наклонился ко мне, поцеловал в висок и сказал:
— Всё равно не нравится мне этот Йонас. Слишком хорош на фото. Улыбка подозрительно белая.
— Кайл…
— Ладно, ладно, — он поднял руки. — Но знай: я теперь буду ревновать к каждому мужчине на фото. Даже к вашему семейному лабрадору.
— Этому? — я листнула дальше, где была я с щенком, который буквально кусал меня за нос. — Удачи. Он умер, кстати.
— Прости, — шепнул Кайл, обнимая меня. — За всё: и за ревность, и за шутки. Просто я тебя так сильно люблю, что даже парики начинаю ревновать.
Я смеялась.Кайл взял в руки фотографию, на которой я стояла на фоне Эйфелевой башни — в лёгком платье, с горящими глазами и с той самой смесью волнения и гордости на лице. Внизу фотографии аккуратным почерком было выведено: «Париж. Первый показ. 17 лет».
Он поднял взгляд на меня:
— Это… твой первый показ? Во Франции?
Я кивнула, чувствуя, как сердце слегка сжимается от воспоминаний.
— Да. Мне тогда только исполнилось семнадцать. Я была самая младшая среди всех дизайнеров. Меня пригласили как талант с молодёжного конкурса. Я тогда так волновалась… — я усмехнулась, — у меня дрожали руки, когда я закрепляла булавки на платьях моделей. И каблуки. Господи, я думала, я не дойду до сцены в этих шпильках.
Кайл уставился на фото ещё внимательнее:
— Ты выглядишь такой уверенной…
— На фото — да. А внутри меня был хаос. Адреналин, страх, радость — всё вместе. Помню, мама сидела в зале и всё снимала на телефон, как будто мы не в Париже, а на утреннике в школе.
Он засмеялся:
— Звучит как моя мама, когда я в детстве играл в школьной постановке «Снежинки». Она чуть не потеряла сознание от гордости, хотя я просто стоял с хлопушкой.
Я улыбнулась и положила голову ему на плечо:
— А потом, после показа, ко мне подошёл один редактор из местного журнала и сказал: «У тебя есть взгляд настоящего художника. Ты ещё будешь на обложках». И я поверила. Знаешь, тогда я впервые подумала: «А вдруг у меня правда получится?»
Кайл поцеловал меня в висок:
— Конечно получится. У тебя уже получается. Ты же и на Евровидении сейчас — не просто как девушка участника. А как сильная, яркая, талантливая Тэйт. Со своим стилем. Со своей историей.
— Спасибо, — прошептала я. — Иногда мне нужно это слышать.
— Ну а я тут как раз для этого, — он подмигнул. — Ну и для того, чтобы следить, чтобы ты не переела шоколада на фабриках.
Я хихикнула, и мы продолжили листать альбом, уже чувствуя, как прошлое и настоящее складываются в одну красивую и очень личную историю.