Тень без ветра
Пятый месяц пошёл иначе, чем предыдущие. После шума и пуль, после резких дорог и внезапных засад настала странная, вязкая тишина. Колонны шли своим маршрутом, машины рычали, солдаты зевали, а в воздухе стоял только запах дизеля и сухой пыли.
Мы ездили много: через Аральские степи, через туркестанские равнины, по трассам, уходящим к иранской границе. Колёса крутились, города менялись, а люди вокруг были всё те же: угрюмые водители, нервные чиновники на постах, дети с глазами, полными любопытства. Иногда — короткая стычка: две очереди из-за кустов, крик, облако песка, и снова дорога.
В этой тишине Нихилус стал ближе. Он говорил почти каждую ночь, когда лагерь засыпал. Я сидел у костра, снимая бронежилет, и смотрел на огонь. Тени плясали по лицам спящих бойцов.
— Всё спокойно, — шептал я ему, — даже странно. Мы возим грузы, а зверь внутри молчит.
В ответ звучал его низкий шёпот, словно гул древней пещеры:
«Quies est mendax. Tempus te circumvenit sicut serpens.»
(Покой — лжив. Время обвивает тебя, как змея.)
Я смотрел на угли и чувствовал, как каждое слово ползёт в кровь.
— Мы снова странствуем, — говорил я, — без крови, без побед. Это путь? Или просто ожидание?
«Omnis via est exspectatio. Bestia in corde tuo dormit, sed somnium eius grave est.»
(Каждый путь — это ожидание. Зверь в твоём сердце спит, но его сон тяжёл.)
Дни сливались. В городах я видел рынки, запахи специй, медные купола. Днём мы проверяли карты, сверяли маршруты, вечером — лагерь, консервы, короткие разговоры бойцов о семьях, о доме. Я слушал их, но не участвовал, будто находился по ту сторону стекла.
Иногда, проезжая через кишлаки, я чувствовал, как люди смотрят на нас. В их глазах — не только страх, но и вопрос. Кто мы? Солдаты? Торговцы? Хищники?
— Мы стали тенью караванов, — говорил я Нихилусу. — Мы несём всё и ничего.
«Umbra est domus tua. Sed etiam umbra lassescit.»
(Тень — твой дом. Но даже тень устаёт.)
Стычки были мелкие. Несколько раз на горных дорогах кто-то пытался блокировать колонну — пара выстрелов, несколько дымящихся гильз, и снова тишина. Я всё чаще приказывал не стрелять, а говорить. Бойцы привыкли к моей манере, стали спокойнее, внимательнее.
Ночами я чувствовал, как Нихилус будто рассматривает меня изнутри. Иногда его голос становился совсем тихим, похожим на шелест ветра:
«Meministi Vavilonem? Meministi Ragnaris? Meministi sanguinem et mare?»
(Помнишь Вавилон? Помнишь Рагнара? Помнишь кровь и море?)
Я отвечал так же тихо, чтобы не разбудить спящих:
— Помню. Всё это внутри меня. Вавилон, Рагнар, кровь, море. Но сейчас... только дорога и пыль.
«Iter hoc est quo discis patientiam. Iter hoc est quo bestia fit sapiens.»
(Этот путь — там, где ты учишься терпению. Этот путь — там, где зверь становится мудрым.)
В эти месяцы я начал понимать: сила — не только в ударах и выстрелах. Сила — в умении ждать, слушать, смотреть, когда мир вокруг шуршит своей пылью.
Однажды ночью, на стоянке под Самаркандом, я видел, как звёзды горят в небе, словно старые раны. Я подумал: мы идём, как караван по пустыне времени. Я — зверь, но зверь научился шагать тихо.
Нихилус прошептал:
«Tace et vide. Tempus novum venit.»
(Молчи и смотри. Новое время приходит.)
Я кивнул, хотя никто не видел. Пятый месяц закончился — почти без крови, но с длинными разговорами с тенью, что идёт со мной.