Год операций и исход
Год прошёл, как буря в песках. Дни и ночи слились в одну непрерывную операцию. Мы действовали без знаков отличия, без права на имя. Нас перебрасывали из кишлака в кишлак, из пустыни в горы. То — поиск людей, которых называли «ключевыми», то — сопровождение грузов, о которых лучше было не знать, то — ночные захваты, где даже луна казалась свидетелем слишком страшным.
Я помню утро, когда мы шли по ущелью. Камни скрипели под ногами. Трое впереди, двое сзади. Я — посередине. Внутри — тот же холод. Нихилус шептал в голове:
«Annus probationis... omnia sunt parva initia.»
(Год испытаний... всё это лишь малые начала.)
Мы входили в дома до рассвета. Выносили людей, которые ещё не успели проснуться. Срывали двери, сбивали замки, обыскивали мешки. Иногда это были настоящие боевики. Иногда — просто люди, попавшие в список. Я чувствовал, как с каждой такой операцией мой сосуд становится холоднее. Солдат — без эмоций, без сомнений. И только мы с Нихилусом знали, что на самом деле происходит.
Иногда, когда мы сидели в засаде, я спрашивал шёпотом:
— Скажи, это всё — проверка? Мы снова учимся быть зверем, только в новой коже?
Голос, похожий на шорох ветра по гравию, отвечал:
«Non est probatio. Est transitus. Homo discit esse umbra.»
(Это не проверка. Это переход. Человек учится быть тенью.)
Были и ночи, когда я действовал без приказа. Пропавший проводник. Исчезнувший информатор. Никто не знал, где они. Только я и Нихилус. Мы испытывали новую тактику — страх, который сеется точечно, незаметно. Люди шептались, что пустыня берёт своё. Никто не догадывался, что пустыня — это я.
Через год моё досье выглядело безупречно: выполненные задачи, ни одного провала, дисциплина. Но американцы и местные кураторы начали чувствовать: с этим солдатом что-то не так. Слишком молчаливый. Слишком хладнокровный. Слишком «удачливый». Начались разговоры о переводе, потом приказ о выводе из спецотряда.
В день, когда мне сообщили о конце службы, я стоял на плацу, смотрел, как поднимают пыль колёса машин. Бойцы грузились, кто-то шутил, кто-то курил. Я молчал. Внутри меня шевельнулся Нихилус:
«Annus clausus est. Sed umbra manet.»
(Год закрыт. Но тень остаётся.)
Я сжал кулаки, глядя на горизонт. Там, за линией песка, начиналась новая жизнь. Я чувствовал, что сосуд готов, но история ещё не написана. В голове звучал его голос, как камень, падающий в воду:
«Tempus venit eligendi iter novum. Aut manere homo, aut fieri iterum abyssus.»
(Пришло время выбрать новый путь. Либо остаться человеком, либо снова стать бездной.)
Я не ответил. Только почувствовал, как моё дыхание сливается с дыханием ветра. Год операций закончился. Служба закончилась. Но игра — нет. Мы уходили из спецотряда, как уходили из сотен тел и веков до этого — чтобы появиться в новом месте, с новым именем, с новой тенью.