Первые операции
Ночь в пустыне пахла керосином, ржавчиной и высохшей кровью. Мы сидели в грузовике, двигаясь к границе. Двигатель гудел, автоматы лежали на коленях. В лицо били песчинки — ветер был горячим, будто дыхание зверя. Рядом со мной — такие же бойцы, лица скрыты балаклавами. Они шептались, кто-то крестился, кто-то молился про себя. Я молчал.
Внутри меня Нихилус говорил тихо, но каждое слово было как камень, падающий в глубину:
«Nunc est tempus primum probandi... in sanguine, in umbra, in timore.»
(Теперь время первой проверки... в крови, в тени, в страхе.)
Эта операция была «учебной» — проникновение в лагерь подозреваемых, захват двух человек. Американские кураторы говорили о разведданных, о точности, о минимуме потерь. Но я слышал другое — зов, который был сильнее приказов.
Мы двинулись по пересохшему руслу. Сапоги шуршали по гальке. Над нами висела полная луна — древний глаз, видевший Вавилон, Нормандию, Освенцим. Я чувствовал, как внутри, под кожей, шевелится тьма. Не когти зверя, не ритуальные заклятия — что-то новое: холодная собранность, точный расчёт. Человеческая война, но с древним дыханием.
Мы обошли лагерь, как учат — с двух сторон. Я — в группе штурма. По сигналу двинулись. Собаки залаяли, кто-то внутри закричал. Взрыв светошумовой гранаты. Времени — секунды. Всё произошло, как в учебнике, только быстрее. Один противник бросился на меня с ножом — я не помню, как сжал его руку, как повернул, как лезвие вошло ему в горло. Всё вышло само. Кровь брызнула на песок. Нихилус шептал:
«Vidisne? Non iam es puer. Nunc es ferrum.»
(Видишь? Ты больше не ребёнок. Теперь ты — сталь.)
Мы вывели двух пленников. Американцы были довольны — «чистая» работа. Никто не заметил, что я шёл с пустыми глазами, слыша лишь дыхание пустыни. В ту ночь я понял: тьма научилась работать тихо, в форме современного солдата. Ей не нужны рога и когти — достаточно рук, тренированных до автоматизма.
Следующие месяцы были похожи одна на другую. Миссии — днём и ночью. Облава на караваны, тайные аресты, допросы, конвои. В каждом задании я чувствовал, как древний холод прорастает сквозь форму, как голос Нихилуса становится громче:
«Omnia mutata sunt, sed mors eadem manet.»
(Всё изменилось, но смерть остаётся той же.)
Я начал смотреть на сослуживцев иначе. Их страх, их бессонные ночи, их срывы — всё это я видел как материал. Они шли на миссии, чтобы вернуться домой; я шёл, чтобы испытать их души. И иногда, среди песчаных дюн, я ловил их взгляды — они чувствовали, что рядом с ними не просто товарищ.
Мы с Нихилусом разговаривали вечерами. Я спрашивал:
— Сколько ещё будет этих войн? Сколько ещё тел?
Он отвечал своим языком, будто шорохом крыльев:
«Dum homines credunt se esse dominos, erimus in umbra.»
(Пока люди верят, что они хозяева, мы будем в тени.)
Однажды, на рассвете, после очередной операции, я стоял на холме, глядя на долину. Там дымились палатки, бегали дети, женщины кричали. Мы уходили, а песок впитывал следы. Я вспомнил храмы, костры, лагеря, снег перевала, улицы Лондона. Все эпохи слились в одну линию.
Я подумал: мир изменился, но я — нет. Я — дыхание за спиной, холодная рука, которая давит на сердце. И теперь я учусь быть этим в новом веке, под флагами новых армий.
Нихилус шептал:
«Incipimus iter novum. Ex his arenis surgent futura mala.»
(Мы начинаем новый путь. Из этих песков восстанет будущее зло.)
Я улыбнулся краем губ, чувствуя, как в груди смешиваются два дыхания — моё и его. Мы были снова в теле, снова в игре. И никто вокруг, ни американские кураторы, ни мои сослуживцы, не знали, что рядом с ними сидит не просто солдат, а тень, идущая из самой бездны.