Военная тропа
После смерти матери я окончательно перестал быть мальчиком. Всё, что связывало меня с человеческим теплом, распалось; детство растворилось, как дым, и в груди осталась только пустота. Мы с Нихилусом стали одним дыханием, одной тенью. Имя, данное мне при рождении, стало чужим звуком, пустым знаком, который произносили другие.
В восемнадцать лет я поступил на службу в армию. Сначала — обычная часть: утренние построения, пыльный плац, затёртые автоматы, серые казармы с запахом пота и дешёвого мыла. Дисциплина, устав, наряды. Команды звучали как удары молота, и я двигался, как машина. Вокруг были такие же юноши: они смеялись, спорили о футболе, писали письма домой, тайком прятали фотографии девушек. А я ночами сидел на койке, глядя в темноту, и слушал Нихилуса.
«Vide quam fragiles sunt... corpus eorum, animi eorum... omnia ruunt,» — шептал он изнутри.
(Смотри, какие они хрупкие. Их тела, их души. Всё рушится.)
Я выполнял приказы идеально. Бегал быстрее других, стрелял точнее, дрался жёстче, не задавал вопросов. Командиры видели во мне что-то, чего не понимали, — собранность, лишённую страха. Через год меня вызвали в штаб. Несколько офицеров в костюмах без знаков различия листали досье. Один поднял глаза:
— Ты отправляешься в Узбекистан. Совместная программа с американцами. Отбор только для лучших.
Так я оказался в лагере спецотряда на окраине чужой страны. Сухой воздух резал горло, песок скрипел под сапогами, колючая проволока тянулась к горизонту, англоязычные крики инструкторов перемежались с короткими командами наших. Здесь готовили не просто солдат — здесь делали тех, кто будет работать в тени: быстро, бесшумно, без вопросов.
Дни и ночи слились в одно. Марши по каменистой пустыне с грузом за плечами, стрельба по мишеням на жаре, рукопашный бой в тесных комнатах, допросы, радиообмен, работа с аппаратурой, бесконечные занятия по топографии и языкам. Я впитывал всё, как губка, соединяя человеческое обучение с древней тьмой, которая жила во мне.
Иногда американские инструкторы смотрели на меня, как на что-то непонятное. Я видел в их глазах лёгкий страх, тот самый оттенок, который Нихилус называл «предчувствием бездны». Я учил их язык, их жесты, их привычки и переплетал всё это в свою внутреннюю тьму.
Нихилус шептал:
«Hoc est gradus, quem paravimus. In tenebris eorum cresces.»
(Это — ступень, которую мы подготовили. В их тьме ты вырастешь.)
Вечерами, когда ветер гнал песок вдоль колючей проволоки, я сидел на брезентовой койке и слушал гул генераторов. Солдаты вокруг говорили о миссиях, о войне, о врагах, которых они никогда не видели. Они шутили, курили, смотрели на фото своих детей. Я же думал о том, что все эти армии, программы, спецотряды — лишь новая оболочка для древнего пути. Люди всё ещё строят легионы и верят, что управляют своей судьбой, но в каждой эпохе есть щели, через которые проникает наша тьма.
В глубине души я чувствовал, как формируется новая сила — не магическая, а человеческая: дисциплина, знание, опыт. Моё «я» и тень становились оружием. Мы с Нихилусом молчали, но я ощущал его холодное удовлетворение. Мы снова в пути. Мы снова среди людей, которые не знают, что рядом с ними не просто солдат.
Однажды ночью он заговорил громче обычного.
«Meministi Babylonem? Meministi sanguinem et aras?»
(Помнишь Вавилон? Помнишь кровь и алтари?)
Я ответил шёпотом, чтобы не услышали соседи по палатке:
— Помню. Всё это не меняется.
«Et nunc sub alio sole idem ludus...»
(И теперь, под другим солнцем, та же игра...)
Я смотрел на свои руки, обветренные, с мозолями от оружия. Руки, что держали копьё у храмов, мечи на полях сражений, когти зверя, перо и скальпель. Теперь эти руки держали современную винтовку. Я чувствовал — история делает новый виток, и мы вместе с ней.
Порой я выходил ночью за пределы лагеря, в пустыню. Там, среди барханов, ветер казался голосом, и звёзды висели так низко, будто их можно сорвать рукой. Я становился на колени, закрывал глаза и впадал в медитацию. Я видел лица тех, в кого вселялся, их страхи, их смерть, их силу. Весь путь от Вавилона до пустыни, от храмов до казарм, от костров до вертолётных площадок проходил через меня, как тёмная река.
Нихилус иногда говорил на своём языке, и слова его были как раскаты далёкого грома:
«Sanguis novus. Tempus novum. Sed abyssus eadem.»
(Новая кровь. Новое время. Но бездна та же.)
И я понимал — этот спецотряд, эта программа, эти границы — лишь новый инструмент. Пока другие видят в ней службу, я вижу путь, который мы проложили ещё тогда, когда люди приносили жертвы под сводами храмов. И теперь, под прикрытием униформы, я — тень, что снова учится охотиться.