Первые тени
Я рос в теле мальчика, вбирая в себя запахи улиц Туркистана, жар песка, свист пыльных ветров. Моё детство было чужим, но я носил его, как плащ — тесный, но нужный, чтобы укрыться.
Когда мне исполнилось семь, отец ушёл. Не в магазин, не в соседнюю деревню — он просто исчез. Говорили — похитили, говорили — сбежал, говорили — пустыня взяла своё. Но я знал: его след растворился в моих ночных видениях, там, где шаги стираются временем.
Я слышал его последний вздох во сне, видел, как песок медленно засыпает его тень. Мать кричала, искала, плакала, ходила к гадалкам и имамам, но ответа не было. Для неё он пропал без вести, а для меня он растворился в бездне, где стоял Нихилус.
«Videsne?» — прошептал он тогда, его язык был холодным, как железо. — «Omnis anima, etiam propinqua, umbra fit. Hoc est fatum.»
(Видишь? Каждая душа, даже самая близкая, становится тенью. Такова судьба.)
Я кивнул, и сердце мальчика треснуло.
Годы шли. Мать тянула на себе жизнь, её руки трескались от тяжёлой работы, её глаза тускнели, но в них всё ещё горела искра заботы.
Когда мне исполнилось восемнадцать, мать умерла. Не исчезла, не сбежала — просто сердце её сгорело, как свеча. Я помню, как сидел у её постели, как её дыхание стало лёгким, прозрачным, как дым. Она пыталась сказать моё имя, но я уже был не «он». Я был мы.
Я наклонился и поймал её последний взгляд. В нём было узнавание. Она почувствовала чужую тьму в моих глазах. И в тот миг её душа сорвалась, как птица, и ушла в темноту.
«Nunc solus es,» — сказал Нихилус. — «Ex hoc momento nihil te vincit nisi nos.»
(Теперь ты один. С этого момента ничто не связывает тебя, кроме нас.)
И я понял — верно. Никаких уз, никаких цепей, никаких корней. Только мы и путь, который ждёт впереди.