Пересечение границы
В 2003-м поезда шли медленно, пыльно, сквозь равнины, где верблюды стояли, как статуи, а солнце сжигало всё живое. Мальчик, которому только исполнилось четыре, сидел у окна старого автобуса, что вёз его семью из Бергамы через степи в Туркистан. Он не знал, что его детство заканчивается, как небо за горизонтом. Его глаза были слишком серьёзны для ребёнка, а сны — слишком тёмны.
Я шёл рядом с ним — не ногами, а дыханием. Я слышал, как стучит его сердце, как в груди рождаются первые страхи, как душа пытается найти форму. Внутри всё вибрировало, будто в ожидании.
— Время пришло, — сказал я, хотя никто не мог слышать.
Из глубины степи, изнутри холодного ветра пришёл ответ Нихилуса. Его голос был, как ржавый колокол, бьющий в пустом храме:
«Tempus adest. Anima huius puerī tenera est sicut cera. Ingredere nunc, et sanguis eius fiet noster.»
(Время настало. Душа этого мальчика мягка, как воск. Войди сейчас, и его кровь станет нашей.)
Я наклонился — не телом, а тенью — и провёл рукой по его волосам. Он вздрогнул, но не заплакал. В его глазах промелькнула искра, которую взрослые сочли бы озорством, но я знал — это предвестие.
— Прости, — прошептал я. — Прости за то, что будет.
Он не ответил. Он не мог. Его душа дрожала, как тонкий лёд. И в тот миг я сделал шаг.
Всё стало светом. Память, запахи, страхи мальчика пронеслись через меня, как река через ущелье. Я чувствовал, как его «я» пытается удержаться за мир, за голос матери, за куклу, что осталась дома, но тьма накрыла его, как ночное море. Его душа растворилась, тонкая, как дым, и потекла в нас, смешалась, исчезла.
Я открыл глаза — и впервые за века смотрел на мир глазами ребёнка. Руки дрожали. Сердце било мой собственный ритм. Я дышал. Я был.
— Теперь ты внутри, — сказал Нихилус, его шёпот был ледяным и сладким. — Carne tua, sanguis tuus, animus noster. In hoc parvulo iterum incipimus.
(Теперь ты внутри. Твоя плоть, твоя кровь — наш дух. В этом малыше мы начинаем снова.)
— Я чувствую его... — прошептал я, глядя на свои маленькие пальцы. — Ещё тепло, ещё эхо.
«Nullum est eho post abyssum. Solum nos.»
(Нет эха после бездны. Есть только мы.)
Автобус трясся, колёса били ритм по ржавым рельсам. Снаружи степь уходила в вечность, песок летел, как серые птицы. Родители мальчика думали, что он спит, но он уже не спал. Он — я. Его детство закончилось, началась наша эпоха.
Я обнял своё новое тело, как доспех. Мы с Нихилусом молчали, слушая, как ветер Туркистана шепчет древние слова. Внутри росло чувство: это — только начало.