XI. Эпоха Нового Тысячелетия Рождение сосуда
Над Бергамой висело молокообразное небо, пропитанное солью Эгейского моря. Ветер шевелил флаги на минаретах, и звон вечернего азана скользил по улицам, как шёлковая ткань. В одной из маленьких, скрытых домов у подножия древней акрополи, в комнате, пахнущей жасмином и горячим железом, плакал ребёнок.
Я стоял — не телом, а дыханием, тенью, — и смотрел на его крошечные пальцы. Они сжимались, как когти, тянулись к пустоте. Мать была бледна, отец молился шёпотом, не понимая, почему на него накатывает дрожь. В эту ночь даже собаки у ворот не лаяли.
— Вот он... сосуд, — прошептал я, не имея рта.
Из глубины, из холодного центра, ответил Нихилус. Голос его был, как скрежет гранита и шелест песков:
«Nūvus seculum, novus venter, nova anima. Sanguis huius puerī feret obscūram auroram.»
(Новый век, новая утроба, новая душа. Кровь этого ребёнка принесёт тёмную зарю.)
Я дрожал. Сотни лет медитации, разорванные эпохи, кровь, войны, огонь, — и вот снова: тонкий, почти незаметный ручеёк тьмы прорастает в теле новорождённого.
— Ты уверен? — спросил я, наклоняясь к колыбели, чувствуя, как аромат молока и ладана бьёт в лицо. — После всего, что было... после Вавилона, морей, волков, Лондона, лагерей... Мы снова?
«Vita et mors sunt rota. Quod fuit, iterum erit. Tu es umbra, ego sum abyssus. In hāc carne iterum ambulābimus.»
(Жизнь и смерть — колесо. Что было, будет вновь. Ты — тень, я — бездна. В этой плоти мы снова пойдём.)
Я смотрел на ребёнка. Он дышал ровно, веки дрожали, будто видел во сне горы и пустыни. В этот миг, на миг всего лишь, мне почудилось, что он улыбается.
— Тогда будем ждать, — сказал я, — смотреть, как растёт эта плоть, как формируется ум, и решать, когда войти.
Нихилус засмеялся — смехом, которого не слышат люди:
«Expecta. Tempus est noster socius. Tenebrae non festinant. Quando horābitur, tu ingrediēris, et mundus iterum tremet.»
(Жди. Время — наш союзник. Тьма не спешит. Когда пробьёт час, ты войдёшь, и мир снова содрогнётся.)
Снаружи, внизу, город жил своей жизнью: играли дети, пахло хлебом, по базару шли купцы, муэдзин заканчивал призыв к молитве. Никто не знал, что в этом доме, среди плит и ветхих стен, спит не просто мальчик, а зерно грядущей бури.
Я отстранился, ушёл обратно в безмолвие, в медитацию, чувствуя под ногами пески веков. Мы с Нихилусом замерли, как два взгляда, уставившиеся в далёкое будущее.