Освобождение
Ночь. Лагерь замер, будто весь мир задержал дыхание. Дым перестал тянуться в небо — ветер сменился, и запах сгоревшего смешался с туманом. В казармах спят, кто-то стонет, кто-то молится. На вышках шаги часовых, как удары сердца.
Йозеф сидит один, белый халат брошен на спинку стула. В руках — бокал дешёвого коньяка, который прислали с фронта. Он держит его, не глядя, словно это не вино, а чьё-то сердце. Лицо усталое, как у человека, которому слишком много лет.
Я стою внутри него, как тень в глубине его мыслей. Чувствую каждую складку, каждое биение его сердца, каждый шёпот, который он давит в себе.
Нихилус говорит, и голос его тяжёлый, как подземный гул:
«Tempus est. Vinculum fractum est. Exi.»
(Время пришло. Узел разорван. Выйди.)
Я отвечаю тихо:
— А если мы уйдём, всё останется? Всё продолжится?
«Semper sic erat. Semper sic erit. Tu non iudex, sed testis es.»
(Так было всегда. Так будет всегда. Ты не судья, ты свидетель.)
Я смотрю глазами Йозефа на лагерь за окном. Видны огни вышек, тени людей, движущихся по плацу. Слышу, как кто-то плачет. Слышу, как кто-то молится. Слышу, как молчат те, кто уже не ждёт. И понимаю: всё, что я мог сделать, я сделал. Остальное — их выбор, их мир, их время.
Я наклоняюсь к Йозефу, к его сердцу, и шепчу:
— Дальше ты сам.
Он вздрагивает, будто от холода. Губы его шепчут имя, которое я не понимаю. Он поднимает голову, а я уже ухожу.
Я выхожу из него, как пар из трещины. Стены комнаты меркнут, потолок тает, всё становится серым. Я чувствую только голос Нихилуса и свой собственный. Мы стоим между тенями, как между двух миров.
Я говорю:
— Мы прошли Вавилон. Мы прошли Тевтобургский лес. Волчью жизнь. Корабли-призраки. Лондон. Мы прошли это. Скажи, зачем?
Нихилус отвечает, и голос его не как гул, а как дыхание глубины:
«Quia omnia, quae vides, sunt specula. Quia sanguis et umbra docent plus quam sermo. Quia adhuc quaeris lumen.»
(Потому что всё, что ты видишь, — зеркала. Потому что кровь и тень учат больше, чем слова. Потому что ты всё ещё ищешь свет.)
Мы сидим в пустоте, как два силуэта, и говорим. Слова текут — о людях, о власти, о бездне, о свете. Я чувствую, что впервые за века мне холодно. Не от мира — от самого себя.
Я шепчу:
— Я хочу знать, можно ли выйти из этого круга.
Нихилус долго молчит. Потом говорит:
«Forsitan. Si lumen quaeris, umbram desere. Sed adhuc tempus est.»
(Возможно. Если ищешь свет — оставь тень. Но ещё не время.)
Пустота вокруг нас становится мягче. Я чувствую, как возвращается дыхание. Как медитация начинает наполнять меня, как вода. Словно впервые за века я действительно сижу, а не стою.
Я закрываю глаза и говорю:
— Тогда давай сидеть. И смотреть.
И мы остаёмся в тишине, без образов, без крови, только двое — я и Нихилус. Впереди — что-то новое. Я ещё не знаю, что.