Ангел смерти
Снег, грязь, дым и крик — всё смешалось в одну вязкую массу, которой дышит лагерь. Башни часовых смотрят, как пустые глаза, колючая проволока вибрирует от ветра, а над всем этим висит запах — железо, гниль, хлор и ещё что-то, что может уловить только тот, кто пришёл из бездны.
Йозеф выходит из блока в белом халате. Ассистенты несут списки. Заключённые стоят в строю, женщины держат детей. «Селекция» — слово, которое должно означать порядок, но здесь оно значит жизнь или смерть. Он поднимает руку, показывает направо или налево. Люди движутся туда, куда он укажет. Он стал знаком, перстом, чьё движение делит мир на тех, кто живёт, и тех, кто идёт в дым.
Я скользю внутри него, чувствую, как дрожат мышцы его лица, хотя он не показывает. Я шепчу:
— Ты чувствуешь, что стал судьёй? Ты понимаешь, что в твоём жесте — сама смерть?
Он не отвечает, лишь дольше задерживает взгляд на одной девочке, потом всё так же движением пальца отправляет её к другим.
Голос Нихилуса гремит изнутри, как барабаны вавилонского храма:
«Hic non est iudicium. Hic est speculum. Videt se ipsum et mundus videt se ipsum.»
(Это не суд. Это зеркало. Он видит самого себя, и мир видит самого себя.)
Я пытаюсь спорить:
— Но мы можем остановить его. Мы — не просто зеркало. Мы — сила.
Нихилус отвечает тихо, тяжело, словно падает камень в воду:
«Tu semper credidisti te arbitrum. Sed es solum umbra in umbra. Illum quem vocas angelus mortis, mundus fecit.»
(Ты всегда верил, что ты — судья. Но ты — лишь тень в тени. Того, кого ты зовёшь ангелом смерти, создал сам мир.)
Йозеф заходит обратно, снимает перчатки, садится к столу, пишет. Его лицо — камень. Он улыбается ассистенту, что-то говорит ему о точности протокола. Я чувствую его сердце, бьющееся внутри: оно не холодное, оно живое — и от этого страшнее.
Я шепчу Нихилусу:
— Он всё ещё человек. Он всё ещё может изменить себя.
«Et tu?» — спрашивает Нихилус. — «Potestne tu mutare?»
(А ты? Можешь ли ты измениться?)
Я молчу. Потому что знаю — мы в этом вместе. Мы видели, как Рим сгорал, как море глотало корабли, как волк рвал горло пастуху на перевале. И каждый раз говорили себе — это не мы, это они. Но тень, что смотрит — тоже часть.
Вечером, когда селекция окончена, Йозеф стоит у окна. За окном плывёт дым, огни в башнях мигают. Я выхожу из глубины его сердца, как шёпот:
— Ты когда-нибудь слышал их имена? Ты знаешь их голоса?
Он не отвечает. Только плечи его опускаются, как у человека, который носит слишком тяжёлую ношу.
Нихилус говорит в темноте, не на латыни, а на своём, глубинном:
«Šarrum obscura, vocatus. Nihil mutat nisi abyssus ipsa.»
(Владыка мрака, призванный. Ничто не меняется, кроме самой бездны.)
И в этот миг я понимаю, что мы дошли до дна. Йозеф — «ангел смерти», лагеря полны шёпота о нём, о его белом халате, о его выборе. Имя его уже миф, ещё до конца войны.
Я шепчу Нихилусу:
— Может быть, пора уйти. Может, пора вырвать себя из этого круга.
Нихилус отвечает, как удар в сердце:
«Memor esto lumen. Si manes, lumen moritur. Si abis, lumen nascitur.»
(Помни о свете. Если останешься — свет умрёт. Если уйдёшь — свет родится.)
Я смотрю на Йозефа, на его руки, и знаю: скоро я выйду. Скоро оставлю его с его выборами и уйду в тьму, чтобы снова искать ответ в медитации.
В эту ночь я впервые за долгое время чувствую усталость — усталость не от чужих действий, а от собственной тени.