Глубина Освенцима
Над лагерем утренний туман смешивается с дымом, и этот дым пахнет не просто гарью, а памятью — памятью о тех, кто уже не выйдет за ворота. Бараки тянутся рядами, башни часовых, лай собак и металлический скрежет тележек со скарбом. Йозеф идёт через двор, его сапоги вязнут в грязи, и за каждым его шагом тянется тонкая чёрная тень — я, вместе с Нихилусом, растворённый в его крови.
В лаборатории — не просто стекло и металл. Здесь лежит страх, аккуратно сложенный, как бинты. Дети-близнецы на койках смотрят в потолок пустыми глазами. Женщина держит на руках младенца, пока ассистент делает пометки. Йозеф пишет цифры, линии, графы, его лицо — маска спокойствия.
Я шепчу ему изнутри, едва слышно, чтобы не заметил никто, кроме него:
— Ты помнишь танк? Ты помнишь, как держал солдат за руки, вытаскивая их из огня?
Он не отвечает. Только рука, державшая карандаш, на секунду дрогнула.
Голос Нихилуса шёл, как струя чёрного дыма, прямо из глубины:
«Hoc est abyssus verus. Experimentum sine corde, numeri sine anima. Sed arbor crescit sicut posuimus semen.»
(Вот настоящая бездна. Эксперимент без сердца, числа без души. Но дерево растёт так, как мы посеяли семя.)
— А если семя гнилое? — спрашиваю я. — Мы ведь можем разрубить корень, остановить его.
«Tarde est. Nunc tantum umbrae. Vos, ego, ille — omnia umbra.»
(Поздно. Теперь лишь тени. Ты, я, он — всё тень.)
Йозеф склоняется к ребёнку, измеряет череп, делает пометки. Ассистенты убирают одного, приносят другого. Я чувствую, как холод проходит сквозь его пальцы.
Я не выдерживаю:
— Ты видишь их глаза? Ты чувствуешь, что они — живые?
Он тихо произносит сам себе:
— Это ради науки... это необходимо...
Нихилус смеётся глухо, как ветер в чёрной трубе:
«Scientia sine lumine est sicut mare sine fundo. Et nos — nautae.»
(Наука без света — как море без дна. А мы — моряки.)
День за днём он углубляется в эксперименты. Смерть становится частью процедуры, как чистая скатерть на столе. И в каждом его шаге я чувствую не только его руку, но и свою: мы ведь рядом, мы ведь смотрим, и это тоже выбор.
Я спрашиваю Нихилуса:
— Есть ли конец этому? Есть ли предел?
Он отвечает медленно, словно выдыхая каждое слово:
«Finis non est in actibus, sed in memoria. Actus moriuntur, memoria manet.»
(Конца нет в действиях, конец — в памяти. Дела умирают, память остаётся.)
Йозеф выходит из лаборатории, идёт по коридору, мимо плачущих и молчащих. В его лице — что-то похожее на усталость, на тень человека, который когда-то был. Я шепчу ему:
— Ты всё ещё можешь. Ты можешь выйти отсюда.
Нихилус шепчет мне в ответ:
«Vox abyssus dulcis est. Et qui gustavit, vix abiret.»
(Голос бездны сладок. И тот, кто вкусил, едва ли уйдёт.)
В этот вечер, когда солнце опустилось за колючую проволоку, я смотрел на огни бараков, на дым, поднимающийся к небу, и понял: мы не просто свидетели — мы часть этой истории, как были частью Вавилона, Рима, Линдисфарна.
И я чувствовал: с каждым новым кругом тьма растёт, а свет, о котором говорил Нихилус, становится всё дальше.