Освенцим - начало экспериментов
Туман стелился над лагерем, смешиваясь с дымом из труб, и этот дым ложился на лица, одежду, глаза. Башни часовых, проволока, лай собак — всё это стало постоянной декорацией новой сцены. Йозеф входил в барак, где пахло хлоркой и потом, и мы с Нихилусом скользили за ним, как два теневых крыла.
На столах — пробирки, холодные инструменты, аккуратно разложенные по рядам. Секретари ведут записи, санитары тихо переносят носилки. В углу плачет ребёнок — слишком тихо, чтобы быть услышанным кем-то, кроме нас. Йозеф берёт блокнот, делает пометки. У него уверенные движения хирурга.
Я смотрел на это через его плечо, и слова сами сорвались:
— Ты говорил: та же рука может спасать и губить. Но здесь... здесь ведь почти нет выбора.
Голос Нихилуса был как шёпот огня в трубе:
«Electio semper est. Sed quanto longius in abyssum, tanto facilius oblivisci.»
(Выбор есть всегда. Но чем дальше в бездну, тем легче забыть.)
Йозеф приказывает ассистентам: отобрать несколько близнецов для измерений. Люди поднимают руки, выводят детей. Взрослые опускают глаза. В воздухе дрожит не крик, а тяжёлое, вязкое молчание.
— Почему он это делает? — спрашиваю я. — Ещё недавно он вытаскивал солдат из огня. Его наградили крестом за храбрость.
«Quia cernit se ipsi instrumentum. Non malum nec bonum, sed experimentum.»
(Потому что он видит себя инструментом. Не злым и не добрым, а экспериментом.)
Йозеф осматривает ребёнка, измеряет голову, шепчет что-то врачу рядом. На его лице нет ярости, но есть холодный интерес, и этот интерес страшнее ненависти.
Я пытаюсь заговорить с ним, но он не слышит меня. Мы — только шёпот в его крови.
— Может, нам вмешаться? — спрашиваю я. — Может, остановить это, хотя бы здесь?
Нихилус отвечает, как гул далёкой лавины:
«Nos semina sumus. Semina gignunt arbores. Arbor crescit, non interrogans semen cur.»
(Мы — семена. Семена рождают деревья. Дерево растёт, не спрашивая семя зачем.)
В коридоре слышен женский плач. Йозеф выходит из лаборатории и смотрит в окно. В его лице — усталость, вялый блеск глаз, тень мыслей. Он стоит, как человек, что давно перестал считать дни.
Я шепчу:
— Ты всё ещё можешь. Ты можешь остановиться.
Нихилус шепчет внутри меня:
«Sed ille non audiet. Nonne dixisti in Babylone? Vox abyssus est dulcis.»
(Но он не услышит. Разве ты не говорил в Вавилоне? Голос бездны сладок.)
Я чувствую, как лагерь дышит, как из труб идёт дым, как души поднимаются и исчезают. Мы остаёмся в тени, и мир разворачивает ещё один свой чёрный свиток.
Йозеф закрывает блокнот, уходит по коридору. Вслед за ним остаётся холодное эхо — и мы с Нихилусом, наблюдающие, спорящие, у которых всё меньше сил спорить.
— Может, всё это — один и тот же круг, — говорю я тихо. — Может, мы не свидетели, а часть.
Нихилус отвечает тяжело, как удар колокола:
«Memento abyssum. Sed etiam memento lumen.»
(Помни бездну. Но помни и свет.)
И это слово «свет» звучит неожиданно, как трещина во тьме.
Мы остаёмся рядом, наблюдая, как человек, спасший солдат из огня, превращается в врача смерти. И знаем: этот свиток ещё не окончен.