Первые Отборы
Серый рассвет над лагерем стелился низко, как дым из невидимых костров. Снег на земле был серо-чёрный, перемешанный с золой. Колючая проволока скрипела на ветру, башни часовых казались зубьями чудовища. Мы с Нихилусом шли за Йозефом, несясь в тени его шага, — он уже в новой форме с красными кантиками, с бумагами и списками.
На платформу медленно въехал поезд. Двери вагонов распахнулись, люди выходили — женщины, дети, старики, — и воздух наполнился шёпотом, кашлем, страхом. Йозеф поднял руку, словно дирижёр перед оркестром. Его взгляд был сух и холоден. Он говорил спокойно: «Сюда — мужчины, туда — женщины с детьми».
Я чувствовал, как это слово «сюда» ломает жизни. Оно звучало, как удар топора. И я не выдержал:
— Зачем ты ведёшь нас сюда, Нихилус? — прошептал я в вихре ветра. — Мы видим, мы знаем, но мы не вмешиваемся. Разве это не хуже убийства?
Нихилус отвечал гулко, его язык был тяжёлым, как цепи:
«Nullus liber est. In omni corde latent umbrae. Nos speculatores sumus, sed etiam semente. »
(Нет свободы. В каждом сердце скрыты тени. Мы — наблюдатели, но и семя.)
— Но разве это семя не гниль? — спросил я. — Он спасал солдат, вытаскивал их из огня, а теперь...
«Eadem manus quae servat potest etiam perdere.»
(Та же рука, что спасает, может и губить.)
Йозеф тем временем делал пометки в блокноте. Списки удлинялись. За его спиной другой врач шептал о возможностях исследований. Йозеф слушал и кивал. В его глазах не было ярости, только что-то вроде бесстрастного интереса, как у анатома перед вскрытием.
Мы прошли за ним в барак, где пахло хлоркой и страхом. На столах — пробирки, шприцы, бинты. Здесь он будет работать. Здесь начнётся то, что история потом назовёт «экспериментами».
Я шепнул:
— Ты ещё можешь уйти. Ты мог бы использовать знания для лечения.
Нихилус медленно развернулся во мне, и его голос стал глубоким, как трещина в земле:
«At ille non audit. Voluntas eius iam miscetur cum flumine temporis. »
(Но он не слышит. Его воля уже смешана с потоком времени.)
На улице снова закричала женщина — отделили ребёнка. Собаки тянули поводки. Йозеф стоял в проёме, бумага дрожала в его руке. Он сжал губы, опустил глаза — и подписал очередной приказ.
Я ощутил, как ветер Освенцима проникает в меня, ледяной, сухой, с запахом горелого. Мы с Нихилусом были тенью, что идёт рядом. Я впервые за века захотел закрыть глаза.
— Может, всё уже предрешено, — прошептал я. — Может, мы просто идём за тенью, которую сами пустили.
Нихилус ответил только одно, и его слова разлетелись пеплом в моём сознании:
«Memento abyssum.»
(Помни бездну.)
И в этот момент Йозеф поднял взгляд, и в его лице было то самое — и спасатель из горящего танка, и будущий врач смерти. Две тени в одном человеке.
Мы остались рядом, невидимые, наблюдая, как судьба превращается в действие.