Порог Освенцима
Сквозь утренний туман, пахнущий углём и гарью, поезд медленно ползёт к станции. На табличке холодные буквы: Oświęcim. За окнами — серые бараки, колючая проволока, башни с часовыми. Ветер гонит по рельсам чёрный пепел. Мы с Нихилусом — невидимые тени рядом с Йозефом, теперь уже офицером СС, с железным крестом на груди и новой повязкой на бедре после фронтового ранения.
Он выходит из вагона, застёгивает шинель. Шаги гулко отдаются по платформе. Его встречает офицер, отдаёт честь, коротко говорит о «медицинской службе», «распределении контингента». Йозеф слушает, кивает, но взгляд его холоден и неподвижен, как стекло.
— Это не фронт, — шепчу я Нихилусу. — Это что-то глубже, темнее. Здесь смерть не случайность, а система.
Голос Нихилуса, тяжёлый и низкий, пробивается сквозь гарь:
«Non bellum, sed ordo mortis hic regnat. »
(Не война, но порядок смерти здесь царит.)
Мы идём за ним по гравийной дорожке. Собаки лают. У ворот «Arbeit macht frei» — чёрная насмешка. Йозеф останавливается, будто впервые понимает масштаб того, куда попал. Но лицо его не дрогнуло. Только рука, сжимавшая папку, чуть побелела.
— Ты видишь его, — говорю я Нихилусу, — он спасал солдат из горящего танка. Теперь он будет распределять жизнь и смерть другим. Как это совместить?
Нихилус шипит:
«In uno vase aqua et venenum manere possunt. »
(В одном сосуде может находиться и вода, и яд.)
Йозеф проходит мимо бараков, мимо очередей людей, которые ещё не знают, что их ждёт. Он слушает объяснения старшего врача лагеря: «Отбор», «эксперименты», «дезинфекция». Слова падают, как камни. Он кивает, задаёт вопросы о статистике, о процедурах. Но в его глазах мелькает что-то — не ужас, не сострадание, а странное холодное любопытство.
Мы с Нихилусом останавливаемся в тени одного из бараков. Слышно, как за стеной плачет ребёнок. Я чувствую, как во мне что-то сжимается — впервые за века, за все медитации, за все чужие жизни. Я шепчу:
— Может, мы должны уйти? Может, это точка, где нельзя наблюдать?
Нихилус отвечает гулко, как будто из самого подземного моря:
«Abyssus non fugit. Abyssus speculatur usque ad finem. »
(Бездна не бежит. Бездна смотрит до конца.)
Йозеф тем временем расправляет бумаги, готовится к первому «осмотру». За окном — очередная партия прибывших. Солнце низко, тени длинные. Ветер приносит с востока слабый запах, который будет усиливаться с каждым днём.
Я закрываю глаза, ощущая холод этих стен. Мы — тени, свидетели. Мы — не его conscience, мы — лишь поток, который идёт рядом. Но впервые за столетия я спрашиваю себя:
— А если бездна смотрит слишком долго, не начинает ли она плакать?
Нихилус молчит. Только шорох его языка:
«Silentium... et videre...»
(Молчать... и смотреть...)
Йозеф шагнул в барак, и дверь закрылась.