Клятва и знак
Год 1938-й. Берлин шумит, как кузница богов: факелы, штандарты, музыка маршей. Сотни шагов бьют в мостовую, как удары молота. Мы с Нихилусом стоим рядом, невидимые, когда Йозеф идёт по мраморным ступеням к залу, где принимают клятву. На его руке — свежая перчатка, на рукаве — знак, который ещё недавно был просто символом, а теперь стал печатью грядущего.
Он поднимает правую руку, его губы движутся вместе с другими. В зале гремит хором: „Meine Ehre heißt Treue..." Слова текут, как чёрная вода. Йозеф произносит их без дрожи, и в этот миг его имя вплетается в ткань нового ордена.
Я шепчу Нихилусу, пока в зале гремит присяга:
— Видишь? Он больше не студент. Он — часть механизма. Часть армии, что идёт по миру.
Нихилус отвечает, его голос глубокий, как подземелье:
«Signum est, non mutatio. Homo idem manet, sed iter eius rectius fit. »
(Это знак, не перемена. Человек остаётся тем же, но путь его становится прямее.)
Мы выходим с ним на улицу. Вечер густой, как смола. Флаги колышутся. Факелы шипят на ветру. Йозеф идёт по каменной мостовой, его каблуки звучат, как удары сердца. В нём нет колебаний. В нём есть только холодная решимость.
Я спрашиваю Нихилуса:
— Это твоя работа? Ты сделал его таким?
Нихилус, почти шёпотом, но так, что в костях звенит:
«Non. Hic iter est hominis qui vult dominari. Ego solum sibilo sicut ventus. »
(Нет. Это путь человека, который хочет властвовать. Я лишь шепчу, как ветер.)
Мы следуем за Йозефом в казарму. Он снимает перчатки, кладёт их на стол. Его пальцы чертят невидимую линию на дереве. Он не слышит нас, но в его голове уже звенит мысль: «Теперь я в структуре, теперь у меня есть рычаг.»
Я говорю:
— Мы были в Вавилоне, в Риме, в Жеводане, на перевале Дятлова. Мы всегда сами брали тело. А здесь мы просто смотрим, и он сам делает шаги, которые мы раньше делали за других.
Нихилус отвечает, его язык — как камни, катящиеся в темноте:
«Quando abyssus spectat hominem, aliquando homo respondet et venit. »
(Когда бездна смотрит на человека, иногда человек сам отвечает и приходит.)
Йозеф сидит за столом, пишет письмо. В нём — благодарность, вера в «новый порядок». Его рука не дрожит. Он делает паузу, смотрит в окно, на огонь факелов. И в этом взгляде — что-то от нас. Холод, который мы знаем слишком хорошо.
Я шепчу Нихилусу:
— Если это он сам, значит, мы лишь свидетели. Но тогда в чём наш смысл? Мы же не ради наблюдения ходили века.
Нихилус, почти нежно, как старый учитель:
«Spectare est etiam seminare. Semina plantata olim nunc florescunt. »
(Наблюдать — тоже значит сеять. Семена, посаженные когда-то, теперь цветут.)
Мы замолкаем. Внизу по мостовой идут патрули, слышны шаги, лязг оружия. На крыше кричит ворон. Йозеф закрывает письмо, тушит лампу.
В тени казармы мы остаёмся рядом, невидимые. И я впервые за долгое время чувствую не только власть и тревогу, но и странную усталость: словно колесо, которое мы крутили века, теперь катится само, и мы уже не знаем, куда оно приведёт.