Первые человеческие опыты
Год 1937-й. Германия тяжёлая, гулкая, как кузнечный молот. Новые знамёна висят на площадях, марши проходят по улицам. Йозефу двадцать шесть, он уже не студент — врач. Белый халат висит на нём, как маска. Мы с Нихилусом идём рядом, невидимые, сквозь коридоры больницы, где пахнет йодом, железом и потом.
Ночами он работает в клинике в Лейпциге. Там — его первые «исследования» на людях: не преступники, не враги, а бедные, больные, забытые. Он говорит им мягко, усыпляет голосом, чтобы они не боялись. Мы стоим за его спиной. Я шепчу:
— Он слишком далеко идёт. Это уже не мыши.
Нихилус отвечает, его слова шуршат, как кожа змеи:
«Non ego traho eum. Ipse venit. Hic est iter hominis qui vult scire quid sit deus.»
(Я его не веду. Он сам пришёл. Это путь человека, который хочет узнать, что значит быть богом.)
Йозеф держит скальпель. На столе — человек. Он пишет, фиксирует реакции, ищет закономерности. Его лицо спокойно. В нём нет ненависти, есть только холодное любопытство.
Я шепчу снова:
— Ты видишь? Это не просто медицина. Это — жажда.
Нихилус тихо, почти весело:
«Sic transit misericordia. Scientia absque anima est gladius sine vagina.»
(Так уходит милосердие. Знание без души — как меч без ножен.)
Позже, в своей комнате общежития, Йозеф сидит за столом, делает пометки. Снаружи гремят марши, флаги хлопают на ветру. Он слышит этот звук и шепчет себе:
— Этот мир меняется. Я стану частью этого изменения.
Мы втягиваемся ближе. Я говорю Нихилусу:
— Мы видели Вавилон, Рим, чёрную смерть, Рагнара, Жеводанского зверя. Теперь этот человек сам пишет свои свитки. Мы лишь тень.
Нихилус отвечает, его язык гремит, как камень о камень:
«Umbra sumus, sed umbra quae nutrit ignem. Videbis: flamma quae nascitur hic devorabit mundum.»
(Мы — тень, но тень, питающая огонь. Ты увидишь: пламя, что рождается здесь, пожрёт мир.)
Йозеф поднимает глаза. Он чувствует, что кто-то рядом, но не понимает кто. В его зрачках — ледяной свет. Он ещё улыбается своим коллегам, ещё пишет «исследование» для журнала, ещё не знает, что в истории его имя станет синонимом бездны.
Я стою рядом, и впервые за века ощущаю не только власть, но и сомнение: если мы уйдём, изменится ли что-то? Или он уже слишком глубоко вошёл в тень?
Нихилус шепчет, теперь только мне:
«Iam incipit historia vera. »
(Истинная история лишь начинается.)
И я знаю: год 1937-й станет годом, когда из студента вырастет то, что войдёт в память людей как холодный ужас.