Первые опыты
Гюнцбург остался позади. Йозеф уже студент. Мюнхенская аудитория, залитая тусклым светом ламп, пахнет формалином и старой бумагой. В его тетрадях — рисунки нервных окончаний, схемы сосудов, странные пометки, которые не понимают другие. Мы с Нихилусом стоим рядом, невидимые, как тень за плечом.
Ночами он остаётся после лекций, спускается в подвалы факультета, где стоят столы для анатомии, банки с образцами, клетки с подопытными животными. Там впервые он берёт скальпель не как студент, а как хозяин. Его пальцы не дрожат. Он режет тихо, сосредоточенно, будто пишет письмо.
Я шепчу:
— Он ещё слишком молод для этого. Ему нужно время.
Нихилус отвечает на своём языке, его голос льётся, как густой дым:
«Non nimis iuvenis est. Non nimis senex. Semen germinat cum terra calet. »
(Он не слишком молод. Не слишком стар. Семя прорастает, когда земля тепла.)
Йозеф склоняется над маленьким телом — мышь, кролик, голубь. Он делает пометки, рисует, фиксирует результаты. Для него это — учёба. Для нас — первый звон колокола.
Я снова говорю:
— Ты толкаешь его? Ты заставляешь его идти дальше, чем нужно?
«Non ego. Ipse petit. Ego solum ostendo ianuam. »
(Не я. Он сам ищет. Я лишь показываю дверь.)
Йозеф поднимает взгляд. Его глаза блестят. Он шепчет себе:
— Почему мне снится кровь? Почему мне кажется, что в этом есть смысл?
Мы втягиваемся ближе. Нихилус шепчет, но теперь только для меня:
«Vide eum. Sicut ignis est. Si concludas, suffocabit. Si alimentes, incendium fiet. »
(Смотри на него. Он как огонь. Если запереть — задохнётся. Если кормить — станет пожаром.)
— Значит, ты намеренно кормишь? — спрашиваю я.
«Ignis est natura eius. Non alimentum nostrum. »
(Это его природа. Не наша пища.)
И тогда я впервые чувствую тревогу. Мы всегда брали тела, направляли их, ломали их судьбы. Здесь же — мы только присутствуем. Но эта тень растёт сама, без нас, и лишь перекликается с нами.
В другой день Йозеф стоит в библиотеке. На столе — книга о наследственности. Он перечёркивает строки, делает пометки. Его мысли уже уходят дальше простых опытов. В голове появляются схемы селекции, идеи «улучшения», как он их называет. Мы слышим их, словно эхо, ещё до того, как он сам их сформулирует.
Я говорю:
— Может быть, мы должны уйти. Оставить его. Дать ему жить своей жизнью.
Нихилус отвечает, его язык звучит, как раскаты дальнего грома:
«Sine nobis aut cum nobis, iter est idem. Homo iste est nexus inter abyssum et mundum. »
(С нами или без нас — путь тот же. Этот человек — узел между бездной и миром.)
Йозеф в это время наклоняется над тетрадью, пишет:
«Мир — не совершенен. Его можно исправить.»
Мы замолкаем. Тень в его словах уже наша, но уже и не наша. Он — не сосуд. Он — начало.
В тот же вечер он выходит из корпуса, идёт по набережной. Мюнхен засыпает. Собаки лают, по мостовой стучат колёса. Он останавливается, смотрит в воду. Мы стоим рядом, невидимые. Я шепчу Нихилусу:
— Ты видишь? Он уже говорит наши слова.
Нихилус тихо, почти ласково:
«Iam tempus fluit. Non tu solus fabulam scribis. »
(Время уже течёт. Не ты один пишешь эту историю.)
Йозеф поднимает голову, смотрит на звёзды. Он не слышит нас, но в его взгляде — холодное предчувствие.
И я понимаю: мы сеем, но урожай этот он соберёт сам. И, может быть, впервые за века, меня охватывает не торжество, а страх — от того, каким может быть плод.