Юность
Время сжимается и растягивается, как дыхание великого зверя. Мы — с Нихилусом — всё ещё остаёмся тенью, но мальчик Йозеф уже вырос. Дом в Гюнцбурге стал ему тесен. Утром он едет в гимназию, вечером возвращается и снова запирается в своей комнате, где на столе — книги по биологии, анатомии, философии. Мы — в углу, не касаясь его напрямую, но шепчем во снах.
Ночами он видит леса, сквозь которые ползут белые туманы; кости, складывающиеся в узоры; странные символы, как язык, что не принадлежит людям. Он просыпается, садится, делает заметки, думая, что это просто сны. Мы же знаем — это посев.
Я шепчу Нихилусу:
— Ты заставляешь его видеть вещи, которые не может вынести даже взрослый. Зачем так рано?
Нихилус отвечает голосом, как холодный металл под кожей:
«Non coactio, sed appetitus. Semen suum radices agit. »
(Это не принуждение, а влечение. Семя само пускает корни.)
В школе он всё больше отдаляется от сверстников. Учителя восхищаются его усидчивостью, но боятся его взгляда. Родители радуются успехам, но в доме становится тихо и холодно, словно стены чувствуют, что за сыном кто-то идёт.
Мы вплетаем в его жизнь новые совпадения: учителя, что принесёт запрещённую книжку; лекцию о наследственности; встречу с врачом, вернувшимся с фронта и рассказывающим про военные госпитали. Всё, что нужно, чтобы укрепить его интерес к телу, боли, эксперименту.
Иногда он выходит на поле ночью, ложится под звёздами, а мы приближаемся. Ветер шевелит его волосы, он шепчет:
— Кто я? Почему мне снятся эти образы?
Нихилус гудит, как раскат грома:
«Nondum. In tempore tuo intelleges. »
(Пока нет. В своё время ты поймёшь.)
Йозеф вздрагивает, поворачивается, думая, что слышит ветер. Мы отходим назад, оставляя только ощущение присутствия.
— Ты всё ещё думаешь, что этот мальчик станет ключом? — спрашиваю я.
«Hic iuvenis est sicut flumen. Si ducemus, fiet torrens. Si relinquimus, putrescet. »
(Этот юноша — как река. Если мы поведём, станет потоком. Если оставим, застоится.)
В университете он изучает медицину. В его взгляде появляется холодная сосредоточенность. На лекциях он сидит на первых рядах, записывая каждое слово. Мы наблюдаем: его рука сильнее, его разум острее. Он начинает смотреть на людей как на схемы. Мы слышим, как у него в голове складываются новые конструкции — не наши, но близкие.
И в эти годы я начинаю спорить с Нихилусом:
— Мы с тобой всегда говорили о судьбе, но ведь он делает выборы сам. Может быть, это не мы — а он идёт по этому пути, а мы лишь свидетели?
Нихилус, тихо, но с тяжестью камня:
«Nullus iter est sine vestigiis nostris. Sed etiam bestia habet libertatem. »
(Нет пути без наших следов. Но даже зверь имеет свободу.)
— Значит, зло — не только мы? — спрашиваю я.
«Malum est mixtura voluntatis et occasionis. Non deus, non daemon solus. »
(Зло — это смесь воли и случая. Не бог, не демон один.)
Я замолкаю. Мы смотрим, как юный студент сидит ночью в библиотеке, изучая строение нервной системы. Он не слышит наших слов, но иногда его рука останавливается, и он смотрит в пустоту, как будто чует нас.
В Гюнцбурге над домом светит холодная луна. Родители спят. Йозеф сидит у окна и чертит что-то в тетради. Мы — за его плечом. Нихилус шепчет на своём языке:
«Tempus appropinquat. Vox eius et vox nostra conflabuntur. »
(Время приближается. Его голос и наш сольются.)
Я впервые за века чувствую, как дрогнула моя тень: предвкушение смешалось с сомнением. Мы столько раз вселялись, брали, направляли — но сейчас мы только наблюдаем, и это страшнее. Потому что, может быть, он сам, без нас, станет тем, чем должен стать.
И ночь продолжает тянуться, как нитка, и каждое дыхание — ещё один узел в сети, что мы плетём.