Отрочество
Годы внизу текут, как ручьи после весеннего ледохода. Сначала тихо, потом — стремительно. 1914-й, 1915-й... Мир рушится в великой войне, а мы с Нихилусом всё ещё висим за спиной мальчика, наблюдаем. Йозеф растёт: из ребёнка — в подростка, из любопытного — в наблюдателя.
В его комнате запах чернил, извести и старых книг. На столе — рисунки анатомии, схемы кровообращения. Он сидит в ночи, карандаш царапает бумагу. В доме слышно, как родители спят; только он бодрствует. Мы — тень в углу.
— Он уже ищет закономерности, — говорю я. — В телах, в жизнях, в судьбах.
Нихилус, тяжело, как всегда:
«Anima eius fit rete. Somnia nostra intrant per nexus. »
(Его душа становится сетью. Наши сны проникают через узлы.)
И правда — мы начали шептать во снах. Не слова приказов, а образы: тёмный лес, вены, которые превращаются в реки, птицы, падающие без крика. Йозеф просыпается — и рисует эти образы в тетради, думая, что это просто кошмары.
На улице мальчик помогает матери, но взгляд его всё чаще уходит в сторону. Он замечает хромую собаку, умирающую птицу, раненого солдата — и его лицо остаётся неподвижным, только глаза блестят.
— Он холоднеет, — говорю я. — Но не от страха. От интереса.
Нихилус шепчет:
«Frigus scientiae est initium potestatis. »
(Холод знания — начало власти.)
Иногда, ночью, он уходит на поле один. Ложится на спину и смотрит в небо. Мы спускаемся к нему ближе, как дыхание.
— Слышишь? — спрашиваю я в тишине. — Он зовёт.
Нихилус отвечает, как гул из-под земли:
«Non adhuc. Semen dormit. »
(Пока нет. Семя спит.)
Йозеф дергается во сне, слышит обрывки слов, которых не понимает. Утром в школе он пишет их на полях учебника — странные знаки, никому не известные. Учителя думают, что это ребячество.
Мы не командуем им. Мы вплетаем в его мир маленькие совпадения: встречу с учителем-медиком, книжку с редкими иллюстрациями, раненую птицу, которая умирает у него на руках. Каждый раз — чуть-чуть глубже.
— Ты сеешь, — говорю я Нихилусу. — Сеешь тьму, но тонко, незаметно.
«Nemo seminat apertus abyssum. »
(Никто не сеет бездну открыто.)
С годами мальчик становится юношей. Его лицо серьёзно, руки уверенные. В нём растёт что-то, что родители не могут назвать. Они радуются успехам сына, а мы чувствуем, как под кожей зреет другое семя.
Вечером, глядя из пустоты на этот маленький дом, я впервые ощущаю странную смесь: предвкушение и усталость. Мы видели сотни сосудов, но этот растёт иначе.
— Ты правда думаешь, что этот — твой? — спрашиваю я Нихилуса.
Он отвечает гулко, словами, похожими на раскаты далёкой грозы:
«Hic erit clavis. In manibus eius historia vertetur. »
(Он будет ключом. В его руках история повернётся.)
И я замолкаю.
Мы остаёмся тенью за его плечом. Мы входим в его сны, но не в его тело. Пока